Меньшее из зол

Кевин хорошо знаком с понятием аддикции. Он знает почти все о том, как намешанный в ядерную смесь прямо в стакане алкоголь может на блаженное мгновенье отключить сознание, а потом ночь напролет выталкивать из желудка горечь, остатки скудного обеда и производить самоуничтожение, проводя по пищеводу обжигающий, тошнотворный поток из того, что казалось первой необходимостью всего несколько часов назад. Он уверен, что способен ощутить, как медленно, безвозвратно, с показательной безысходностью спирт заменяет живительную кровь в его венах, как он проникает под кожу и превращает центральную нервную систему в безобразный, хаотичный, бесполезный набор нейронных связей, которые не могут осмыслить сути даже самого примитивного вопроса. После особенно тяжелых ночей, когда кажется, что от него самого осталась только бледная, осунувшаяся оболочка он подходит к зеркалу и вглядывается в алый разрозненный белок глаз, отчаянно пытаясь убедиться, что из него полностью, окончательно вылез тупой, дикий зверь, которому кроме очередной стопки больше ничего не интересно. Вылез вместе с мерзкой кашей, которую он оставляет на стенке унитаза, растекся невидимым, эфемерным силуэтом, затесался среди потоков спасительных волн полного равнодушия и спокойствия — эмоции, которые Кевин способен испытывать, только влив в себя количество алкоголя, которое на профилактических уроках в школе называют «катастрофическое». Это какой-то из кругов Ада. Не самый страшный, потому что тогда бы рядом были Рико, Ичиро, очертания «Эвермора» или избитого, скорее полуживого, чем полумертвого Жана; и Кевина бы ждала сломанная рука, неуемная боль во всем теле или паника, захватывающая горло таким крепким удушьем, что воздух приходится вталкивать в себя долгими, вымученными глотками, как будто его тело становится для кислорода токсичной средой, как будто легкие утратили способность правильно работать, как будто они наполовину залиты спиртом. Поэтому нет, этот круг не самый страшный. И Кевин продолжает обходить его снова и снова — начинает концом, заканчивает началом. Ждет, словно умалишенный, когда дорвется до очередного стакана — он уже даже не морщится от первого глотка. Потому что Кевин хорошо знаком с понятием аддикции. Он понимает суть ее работы, суть ее действия, суть ее умения уничтожать — сначала ненужные мысли, затем организм, в котором она паразитирует. Он знает, что на чаше весов жалкие минуты пустоты и легкости в голове всегда перевесят то отвратительное нечто, что ждет его после спадания спасительной дымки беспечности. Отец сажает его перед собой и протягивает бумажку — буклет, который может дать путевку в новую жизнь, без зависимости. Так, по крайней мере, обещают на лицевой стороне, а дальше слишком мелкий шрифт и намеренно изуродованные картины последствий алкоголиза. Могли бы не блюрить — Кевин уверен, что его печень больше походит на зловонную опухоль, чем на орган здорового спортсмена. Это становится первым сигналом. От кодировки он отказывается, убеждает Дэвида, что будет стараться держать себя под контролем, но на самом деле больше боится того, что будет, когда все остальные поймут, что никаким контролем над собой его желание накидаться до беспамятства не перебить; и тогда в игру придется вступить Эндрю, который благородно позволяет ему водить всех за нос. Пока что. Когда станет совсем невмоготу, он сделает с ним то же самое, что с Аароном — упрячет в дыру, перетерпит несколько дней, на протяжении которых Кевин будет мечтать о том, чтобы себя убить, а потом опять укатит в закат со своей ручной пришибленной зверушкой. Больше Кевина с понятием аддикции знаком только Аарон. Кевин знает это, потому что Аарон смотрит на него не так, как остальные — не с подозрением, не с сочувствием и не с готовностью волочить его до первой горизонтальной поверхности. Он смотрит с неизбежным обещанием, что это его убьет и Кевину понравится: Кевин будет счастлив, что умер в блаженном неведении, в наваждении умиротворения, в призраке тишины в голове. Аарон смотрит с завистью. Потому что когда-то у него тоже был рычаг самоуничтожения, позволяющий забыть об ответственности за свою никчемную, поломанную, такую же мерзкую на вкус жизнь. Теперь рычаг нерабочий, он заржавел и не двинется с места даже при всем желании — Аарон уже и не пытается дернуть его. Но Кевин убежден, что он бы хотел поменяться с ним местами, потому что на дне карамельной радужки порой вспыхивает что-то отдаленно похожее на ужас. Или это презрение, что Дэй оказался слабее? По иронии судьбы откачивает его чаще всего именно Аарон, и Кевин, полуголый и потный, трясясь от мнимого холода, упирается в его коленки до белых пятен перед глазами, пытаясь не стонать в голос от того, как внутренности завязываются в мучительный узел, а к горлу подкатывает новая порция удушливой тошноты. В пьяном бреду он иногда мечтает, а порой и молится, чтобы это побыстрее закончилось, но даже тогда не соглашается с воображаемым дьяволом в голове — продуктом воспаленного сознания — поменять местами себя и Аарона, который до сих пор находит в себе сострадание на то, чтобы гладить его по волосам, кормить таблетками и уводить в тень, подальше от Эндрю, который терпеть не может его невменяемый, дикий вид. Может, Аарон на самом деле ненавидит его и хочет убедиться, что после очередной попойки Кевин просто не встанет? Пустые надежды, ведь это было бы куда проще, чем иметь дело с виной, которая прогрызает у него между ребер дыру размером с поле для экси, когда с приходом солнца измотанный Миньярд засыпает на краю его постели. Кевин несколько раз пытается собраться с духом и попросить Аарона уйти, но во время отходняка он скорее отгрызет себе руку, чем останется наедине с ужасающей лавиной оглушительного шума в голове. Несколько раз ему удается осмелеть и начать разговор в трезвом виде, но до сути дойти так ни разу и не получается, потому что по натуре он жалкий трус и просто-напросто боится последствий собственной же просьбы. Однажды в пьяном угаре он раздирает себе лицо, потому что мозг прожигает настойчивое убеждение в том, что чернильной отметки ферзя он не достоин, даже двойка — слишком для него. Аарон кричит на него так громко, что слова отлетают от кафельных стен ванной и рассыпаются осколками стекла на полу, когда Кевин пытается отстраниться и впечатывается плечом в зеркало над раковиной. Аарон бьет его по щеке наотмашь — по другой, не там, где кровь, — и Кевин пораженно убирает от лица руки, сталкиваясь с разъяренными, испуганными глазами напротив. Каким-то чудом уцелевшим краем сознания он способен понимать, анализировать и помнить, что у Эндрю такого взгляда не было никогда. Эндрю всегда смотрит в упор, пристально и с таким холодом во взгляде, что Кевин хочет влить в себя еще минимум бутылку, чтобы его отпустило. Он ума не может приложить, как Нил может находить в этом океане равнодушия что-то человеческое, особенно когда рядом ходит живое, горячее, способное испытывать эмоции напоминание. Аарон выкручивает ледяную воду на полную мощность и заставляет его продрогнуть до костей, а потом силком взваливает на себя и тащит до кровати, на которую Дэй падает неподвижным мешком. Наутро он обнаруживает на месте шрама вязкий, резко пахнущий крем и пластырь. — Нужно искать зависимости замену, — серьезно наставляет его Эбби, когда после очередного медосмотра у Дэя обнаруживают проблемы с печенью. — Нельзя резко сокращать дозу к минимуму, но снижать нужно, пусть и постепенно. Выбирать из двух зол меньшее, то, что не будет наносить такой же непоправимый урон внутренним органам. — Кевин едва слушает ее, разглядывая в маленьком окошке, выходящем на корт, тренирующихся сокомандников. Нет, с таким настроем им до финала не пробиться. — Кевин, это убьет тебя. — Вдруг окликает его Эбби. Он впервые слышит в ее голосе что-то настолько близкое к отчаянию, неприкрытой мольбе. Может быть, это просто последствия того, что она спит с его отцом. — Ты ведь понимаешь? Такими темпами лет через пять ты уже не сможешь выйти на поле. Он не думает о наставлениях Эбби ровно до следующих выходных — очередной большой попойки. Кажется, она рассчитывает на его благоразумие и не бьет тревогу, потому что иначе Эндрю уже бы был здесь, а не зажимал Джостена на заднем сидении своей машины. Кевин сдерживает впопыхах данное медсестре обещание и не заглатывает последнюю рюмку, отделяющую его от края бездны, но лишь потому, что Ники и Аарон утягивают его на танцпол. Кевину всегда было интересно, почему под воздействием алкоголя музыка кажется медленнее и ритмичнее, а блики неона смазываются в один большой разноцветный ком, в котором так легко раствориться и забыть о пресловутых правилах и морали. То, что он не контролирует свои конечности, явление уже избитое. Если он стоит, ему нужно на что-то опираться. И если Аарон всегда оказывается под рукой, это лишь совпадение, пусть и довольно частое. Состояние по дороге домой его не устраивает — он слишком трезв. Если он способен замечать, как Эндрю и Нил лобзаются на переднем сидении, а Ники воет что-то в телефонную трубку, это провал. Он раздумывает о том, чтобы догнаться содержимым холодильника, но кровать Аарона в Колумбии это вам не общажная койка — как только голова касается подушки, его и пушкой не поднимешь. Так Дэю, по крайней мере, кажется. Наутро ему интересно, какие дозы и чего именно необходимо смешать, чтобы получить эффект удовлетворяющего себя Аарона на соседней стороне кровати. Он уверен, что сбитое дыхание за спиной, приглушенный стон и возня под одеялом, которое накрывает только край его бедра — очередной продукт больного воображения, поэтому даже не предпринимает попыток выяснить, показалось ему или нет. Однако время до следующих выходных вдруг начинает тянуться медленнее обычного. Это глюк и бред, убеждает себя Кевин, прижимаясь к чужой спине грудью, пока они дрыгаются под смазанные басы, купаясь в неоне. Убеждает, но последнюю стопку не пьет. И домой едет кислым и недовольным, огрызаясь на безобидные вопросы и подколы. А потом намеренно пытается не засыпать как можно дольше, ведясь на поводу глупых подозрений и надежд. Оказывается, что не зря. Стоны и скрип кровати за соседней стеной больше бесят, чем интересуют, и когда они стихают, а в душевой включают воду, дышать становится как-то легче. Стойкое ощущение разочарования Кевин старается игнорировать — показалось и показалось, удивительно, что ему еще лицо Моро во снах не приходит, столько бухать. Он пытается уснуть, спиной ощущая размеренное, глубокое дыхание. Проходит десять минут или тридцать, Кевин не знает, потому что выныривает из сна, словно из душной дымки — сначала он не понимает, что разбудило его, а потом ему мерещится шум. Точнее, не мерещится, потому что через мгновенье он повторяется снова, а потом смешивается с непроизвольным, оборванным стоном и влажным, чавкающим звуком. К лицу сразу бросается кровь, застигнутое врасплох тело пораженно немеет. Даже если бы Кевин захотел обернуться и убедиться, что Аарон реально дрочит, пока они делят одно одеяло, он бы не смог сдвинуться с места. Он бы ничего не смог сделать, кроме как слушать, затаив дыхание, смазанные, невнятные стоны, которые в ночной тишине казались просто оглушительными. Контуженный шоком, он едва обращает внимание на собственное возбуждение, и когда голос за спиной переходит на сдавленный скулеж, его прошибает, словно ударом тока до самых костей. Следующие несколько мгновений полной тишины разрывает звук скрипящей тумбы и шорох салфеток. Кевин даже пальцем пошевелить не может. И засыпает, игнорируя бешено отдающее набатом в ушах сердце. Мысли об алкоголе у него даже не проскакивает. Утром он убеждает себя, что не стал свидетелем чего-то уж настолько удивительного. Да, может, за последние несколько лет ему удалось привыкнуть к подобию нормальной жизни, но это не значит, что все воспоминания о Гнезде безвозвратно стерты — там и не такое творилось. Просто сам концепт того, что делал это самое «такое» Аарон, кажется почти безумным. Кевин знал, что они с Кейтлин взяли паузу, и никак не привязывал случившееся к себе лично – нет, Эндрю, его эго еще не настолько разбухло, – но это вовсе не значило, что на него это никак не влияло. Потому что невзрачная тень влечения, которая на корню была задушена здравым смыслом и вторым близнецом еще в начале их встречи, вдруг выходит из тьмы и начинает напоминать о себе все чаще и чаще. Это не столь удивительно, учитывая, что Кевин и Аарон, гиперопекаемые не так давно, вдруг оба оказываются выброшены за борт чужого интереса, вытесненные чем-то рыжим и не знакомым с инстинктом самосохранения. Они делят одну комнату, иногда одну постель, делят сакральные, трепетно оберегаемые факты о зависимостях и воспоминания о людях, которые превратили их жизнь в ад сначала своим существованием, а потом актом унизительной смерти. Когда это происходит снова, Кевин вполне отчетливо ощущает и эрекцию под домашними трениками, и боль в закушенной губе, и снедающее желание обернуться. Навязчивая идея увидеть лицо Аарона во время самоудовлетворения становится непрекращающимся фоновым шумом, от которого невозможно избавиться, даже задыхаясь от бега на корте. Кевин и не пытается, только отгоняет размышления о том, как лечь, чтобы меж прищуренных глаз смог угодить его сосед по постели. После нескольких ночей, на протяжении которых голова идет кругом, а боль в паху начинает всерьез походить на издевательство, он и это делать перестает. И затуманенные, прикрытые жадной поволокой глаза Аарона становятся очередным началом очередного конца. Кевин впитывает малейшие изменения на его лице — залом белесых бровей, обкусанные, распухшие губы, яркие щеки, которые даже в темноте отливают глубоким темным тоном на бледной коже. Сгорбленные, угловатые плечи, которые рвано двигаются под одеялом, подрагивающие колени, в сантиметре от его собственных, обжигающий жар стройного тела — Кевин разменивает свое благоразумие, свою состоятельность и здравый смысл на очерченный в темноте силуэт сладкого порока, который растекается на языке терпкой, вязкой патокой, куда приторнее самого химозного коктейля в «Сумерках». Он отказывается от одной рюмки, второй, отказывается от целой бутылки — чем трезвее голова, тем дольше и отчетливее он наблюдает перед собой олицетворение новой зависимости. Падая на постель, он намеренно кутается в одеяло поглубже, чтобы Аарону оставался только жалкий лоскут, неспособный прикрыть узкие бедра, от вида которых Кевин в первый раз едва не теряет сознание — кровь, ударившая в голову, превращает его в существо, никак не лучше того, что черпало свое вдохновение из луж спирта. Секс, который раньше казался механическим удовлетворением потребностей с ноткой удовольствия, теперь превращает его в помешанного. Он знает, что такое красота — умеет пользоваться своей и видеть чужую, но то, как растекается бледное, подрагивающее от наслаждения существо на его простыни, это не просто какая-то там красота; это произведение искусства, это воплощение небесных тел, персонификация чистого блаженства, это такая патологическая, всепоглощающая зависимость, что Кевин думать забывает о том, чтобы избавиться от нее, даже если она превращает его в извращенца, не способного отвести глаза от чужого грязного секрета. Иногда — каждый день — он думает о том, зачем Аарон делает это, почему не боится. Как в его гениальной, вмещающей в себя тонны медицинских терминов голове не проносится мысль о том, что его могут застать, увидеть, рассекретить? Как он не замечает, что Кевин смотрит на него ненасытным чудовищем, умоляет провести с ним время, липнет, словно назойливая зараза, возмутительно распускает руки и бледнеет всякий раз при виде Кейтлин? Как не понимает, почему за те несколько месяцев, в течение которых они делят постель, Кевин удовлетворяется жалкой бутылкой пива, сдерживает голод и стремление смести со стола все спиртное, лишь бы голова осталась чистой, лишь бы урвать каплю чужого сладострастия? А может замечает, а может догадывается, а может понимает. А может, это Кевин — полный кретин, у которого голова забита только экси и подтянутой белой задницей, которую он лицезреет всякий раз, когда Аарон тянется к прикроватной тумбе? Впервые эта догадка мелькает в его голове, когда в потоке приглушенных стенаний ему слышится первый слог своего имени — он никак не походит на те задушенные звуки, которые обычно вымучивает из себя Аарон. И ему на секунду становится всерьез не по себе, когда кажется, что до краев утопленная похотью радужка, отливающая чистым золотом в тусклом лунном свете, глядит на него в упор, продирается сквозь прикрытые не до конца веки, через крошечную, узкую щель, ослепляя. Это плохо, это — хуже некуда, это даже сильнее прошлого помешательства, понимает Кевин, когда голову начинают третировать безумные, лишенные всякого стыда идеи: перестать контролировать руки, которые тянет к чужому телу, словно магнитом, растекающимся раскаленным железом и кобальтом до кончиков пальцев; очертить иссушенными губами очертания чужого рта, слегка распахнутого, умоляющего хотя бы об одном прикосновении; переплести вибрирующие от неподвижности лодыжки с чужими, тревожно брыкающимися под общим одеялом; сделать хоть что-нибудь, чтобы избавиться от разливающегося по внутренностям кипятка, который заставляет все перед глазами плыть неясными волнами подобно себе. — Можешь занять койку, я останусь здесь. — Аарон не отрывает глаз от телефона, умостившись на диване, а Кевину кажется, что его головой прорубают лед и тут же заталкивают под колючую толщу. Он несколько бесконечных мгновений стоит перед диваном истуканом, а затем втягивает в себя воздух так резко, что Аарон нервно поднимает взгляд. — Почему? Я мешаю тебе? Если нужно учиться, мы можем лечь позже. — Завтра понедельник, и новое расписание у Аарона просто убийственное, несовместимое с попойками в «Сумерках». — Ты мне мешаешь? — Кевин представления не имеет, как интерпретировать этот вопрос и его второе дно, потому что очевидно: речь не о подготовке к экзаменам. Они несколько минут пытаются просверлить друг в друге дыру, но безуспешно, как и нелепый поиск ответов на завуалированные вопросы. У Кевина туго с чтением между строк, поиском скрытого смысла и напряженными переглядываниями, которые кончаются либо дракой, либо сексом — все это провоцирует слишком острую, безотчетную тревогу, и ему крайне не хочется бояться из-за того, что он может потерять еще и Аарона. — В любом случае, я не против, если мы ляжем чуть позже, — осознав, что Миньярд не способен проследить за судорожным ходом его мыслей, Кевин заставляет себя произнести это вслух и с трудом не морщится, когда понимает, что его предложение звучит как явный намек. — И я не сделаю ничего, что тебе не понравится. — Усталый взгляд Аарона подсказывает, что обойтись можно было и без последней фразы, но Кевин уже уносит ноги в чужую спальню, чувствуя, как хрустит между зубами его уязвленная гордость. Как и со спиртом, у его новой зависимости весьма умелые, действенные методы, способные спустить его с небес на землю. Постель, теперь рассчитанная только на одного, кажется холодной и пустой — под влиянием ведра алкоголя этого не случалось, как и с присутствием Аарона. Он ворочается добрых полтора часа, и когда уже решается вылезти из-под одеяла и выпутать из настырного ботаника внятные ответы на свои вопросы, дверь едва слышно скрипит. Матрас прогибается под весом чужого тела, пока Кевин сражается с собой: выдать себя или лежать неподвижно, хотя бы раз прислушавшись к совести. — Ты можешь смотреть, — вместе с проносящейся по телу эйфорией он испытывает нелепую благодарность бессоннице: заснувший человек не услышал бы тихого шелеста за спиной. — Если хочешь. — Звучит куда менее уверенно и куда более осторожно, словно от одного неверного слова Аарон без объяснений встанет и уйдет. И словно ему страшно не меньше, чем Кевину, что не может не приносить долгожданного облегчения — бояться вместе Кевин умеет на уровне олимпийского чемпиона, так профессионально, что всякий страх превращается в неодолимое желание выкарабкаться из бездонной ямы, в которую его загнало ощущение беспомощности и растерянности. — Я хочу не только смотреть, — в итоге срывается смелым обещанием. Аарон несколько секунд хлопает огромными, залитыми лунным светом глазами, а потом Кевин видит, как его напряженные угловатые плечи медленно расслабляются, легко растекаясь горячим уступчивым телом, которого можно касаться, наконец, не сдерживаясь от закипающего внутри вожделения. Не сжирая себя с потрохами, когда приходится ютиться в одной раздевалке, не испытывая желания биться головой о бетонную стену при виде своей толстовки с надписью «Дэй» на узких плечах, не ставя под сомнение отодвинутую в сторону бутылку, потому что, возможно, Аарон Миньярд, затерявшийся на танцполе среди незнакомых лиц, убьет его гораздо быстрее пропитой печени. Нет, в этот раз от разрушительных последствий плохих привычек остается только ненормальное, безрассудное желание. Они начинают как обычно, потому что Кевин слабовольно не может отказать себе в созерцании прекрасного, но в этот раз его хватает только на несколько минут, до первого заполошного выдоха и осознания, что в этот раз ему действительно смотрят в глаза. И смотрели до этого, может, даже не единожды, и все это показательное шоу — только для него одного. Его руки двигаются на чужом теле с рвением не меньшим, чем на поле — быстро, четко, с явным намерением довести начатое до конца, пока это начатое цепляется за его запястья, терзает губами ключицы и кусается так обвинительно, словно Кевин лично виноват в том, что им пришлось столько ночей ждать этого момента. Когда он чувствует под ладонями дрожащие от напряжения и возбуждения бедра, в мозге происходит короткое, пестрящее болезненным удовольствием замыкание, спровоцированное контрастом серебрящейся кожи под его длинными, на тон темнее пальцами, которые оставляют после себя сиреневые следы. Он столько раз видел, как двигается это тело в погоне за блаженством, всегда оставаясь чистым, нетронутым полотном, что теперь отпечатки дорвавшихся, загребущих рук раскрашивают его, словно по неосторожности опрокинутая акварель. — Ты долго еще будешь тормозить? — выдыхают на ухо чужие губы, пока Кевин пытается не захлебнуться в своем восторге. Не утопиться в новой дозе, не нырнуть с головой в беспамятную страсть, как раньше с наполненным стаканом. Аарон сам хватает его запястье, тянет к паху, впивается горячим ртом в шею, когда Кевин послушно смыкает ладонь на его члене. Под ребрами колотит от осознания, от удовольствия и истомы, сердце ухает одновременно в груди, животе и висках, и Кевину кажется, что он превращается в один сплошной пульсирующий от желания кусок мяса. Через секунду, когда он всерьез начинает бояться, что ребра не выдержат давления ожесточенно бьющегося органа, Аарон смыкает влажные, вымазанные в слюне и предэякуляте пальцы на концентрации его безумия. Кевину кажется, что от упоения он в шаге от дереализации — он и раньше множество раз испытывал ее, но никогда еще не было ему настолько хорошо: в голове пусто, тихо и спокойно, тело так гиперчувствительно и сосредоточено на том, чтобы довести горячий, стонущий ему в висок сгусток страсти, что под веками горит влага. Аарон заливает его хаотично скользящие ладони вязким и теплым с надрывным, отчаянным звуком, и от осознания, что Кевину впервые не приходится просто смотреть, его уносит в следующую же секунду. Оргазм кажется одновременно бесконечным и слишком коротким, но достаточным для того, чтобы Кевин ощущал себя в новом теле, новом разуме и с новым сознанием. Это так похоже на горький алкогольный приход, который дарил блаженную негу, но теперь отдает сладостью, липкостью и облегчением таким сильным, что он едва сдерживает смех. Потому что его не тянет опустошить желудок, лезть на стены или убивать себя. — Для человека, которого я едва не придушил два часа назад, ты выглядишь слишком довольно. — Осуждающе припечатывает Аарон — видимо, глупая улыбка все-таки прокралась на свет. Справедливости ради, Миньярд сам мало походит на по-настоящему разозленного человека — для этого у него слишком разморенное удовольствием выражение лица. — Почему ты ничего не сказал? — по-настоящему теряясь, спрашивает Кевин. Ему и в голову бы не пришло жаловаться, но последние несколько недель, запутанные, мучительные, помеченные угрозой «ты на краю пропасти» казались сущим адом на земле. — А ничего, что когда ты расстался с Теей, то заявил, что больше никогда не впутаешься в отношения? Выглядел ты хреново. И я помню, как тебя колбасило после… — Аарон на мгновенье теряется, — того, что случилось с Рико и Жаном. — Это было давно, — успокаивающе произносит Кевин, но голос кажется чужим. Давно или нет, пусть хоть вечность назад, его до сих пор пробирает до костей, когда в голове бьется напоминание, что все, что случилось, отчасти его вина. Если бы не Нил, возможно, и с Жаном бы не вышло все так удачно. Аарон глядит на него так, что становится понятно — Кевин неубедителен. — Да, мне было тяжело. — В итоге признается он. — Но это не значит, что меня можно было вот так просто изводить. — Я вовсе не специально это делал! — тут же возмущается Аарон. — Просто когда это произошло впервые, я был пьян, а ты … крипово слушал. И даже не сказал ничего. А в следующий раз ты впервые не убухался до невменоза и вообще пыхтел как паровоз. Я не тупой, ты в курсе? — Так это было ради того, чтобы я бросил? — неприятная догадка моментально душит остатки хорошего настроения. Это же почти унизительно. — Ты реально думаешь, что я бы так напрягался, потому что ты бухаешь без продыху? — ворчит Аарон. — Почему, как ты думаешь, мы с Кейтлин окончательно порвали? — Кевин смотрит, долго и пристально, ища в чужих глазах немое подтверждение. Аарон упрямо молчит, и покрывается алыми пятнами так же обрывисто, как и Эндрю, когда Нил что-то бормочет себе под нос на немецком — беспорядочными мазками на груди, шее и лице. — Ну и раз ты сказал, что не против лечь позже, мне надо готовиться к зачету по анатомии. — Аарон лениво выползает из постели, очевидно не в состоянии терпеть его лицо умоляющего щенка. Кевин мычит что-то согласное в чужую подушку, но мысли его далеко. Впервые за долгое время он не осмеливается давить в себе надежду. И когда Аарон возвращается в постель с гигантским учебником и включает свет на прикроватной тумбе, Кевин, жмурясь, утыкается носом в его плечо и позволяет ей пустить надежные, крепкие ростки в каждый уголок своего сознания. И это совсем, абсолютно не похоже на последствия его прежней аддикции.