Тьма.

Когда всё закончилось, Вару остался лежать на холодном полу, едва шевелясь. В комнате воцарилась пугающая тишина, и он чувствовал себя, как раздавленный цветок — поломанный, измученный и пустой. Его тело всё ещё дрожало, словно не веря, что это наконец закончилось. Тело было мокрым от пота, а кожа казалась чужой, словно это больше не была его оболочка. Каждое прикосновение к самому себе напоминало о том, что только что произошло. Он попытался глубоко вздохнуть, но воздух будто не доходил до лёгких. Это чувство удушья, которое его всегда преследовало после… этого. Горло сжалось от рыданий, но слёзы не текли. Слишком много боли накопилось внутри, и слёзы казались бесполезными. Он научился подавлять их, загонять куда-то глубоко, подальше от поверхности. Каждое движение давалось с трудом, как будто мышцы отказывались ему подчиняться. Ему казалось, что если он пошевелится, то развалится на куски. К горлу подкатил рвотный рефлекс, но он сдержал его, закрыв глаза и сжав зубы. Противно было не только в душе — всё тело ощущалось грязным, омертвевшим, лишённым жизни. Он сел на пол, подтянув колени к груди, и обхватил их руками, стараясь спрятаться от мира, который вдруг стал невероятно враждебным. Казалось, что даже стены его комнаты, привычные и знакомые, давили на него. Он хотел исчезнуть, раствориться в этом пространстве, стать невидимым. Он чувствовал себя беспомощным, как маленький мальчик, которого никто не защитил, и которому никто не поможет. Одиночество подступило вновь. Вару был один в этой боли. Никто не знал, что происходит за закрытыми дверями, никто не мог услышать его молчаливые крики. Никто никогда не придёт, чтобы спасти его. Эта мысль давила на него с такой силой, что казалось, легче было бы перестать существовать, чем продолжать жить с этим грузом. Стыд. Он всегда возвращался. Ощущение, что это он сам был виноват, что допустил всё это. Отец говорил, что он выродок, что в нём нет ничего хорошего, и теперь эти слова жили в его голове, как яд. Они въедались глубже с каждым разом, превращая его в оболочку, лишённую всякого достоинства. Стыд отравлял всё, что когда-то было светлым. Он чувствовал себя ничтожным, словно его существование не стоило ничего. «Я грязный, я сломанный», — думал Вару, не в силах принять себя таким, каким он стал. Он боялся посмотреть на своё отражение, ведь там он увидел бы только тень, созданную жестокими руками отца. Вся его сущность была пропитана этими воспоминаниями, и казалось, что уже нет пути назад. Ощущение собственной бесполезности и бессилия обволакивало его, как туман, из которого не было выхода. Он поднялся с пола, но чувствовал, как ноги дрожат под ним. Мир стал чужим и отстранённым. Вару взглянул на свои руки — они казались чужими, как будто он больше не мог контролировать своё тело. В его душе осталась только пустота, холодная и бесконечная, как тёмная пропасть. Тяжесть этого состояния давила на грудь, мешая дышать, мешая жить. Вару не знал, сколько ещё он сможет выдержать. Каждое прикосновение отца оставляло невидимые раны, которые никогда не заживут.

***

Так случилось воистину, он никак не смог оторвать от себя тот след что оставил отец. Однако, самым главным решением проблемы оказалось убийство отца. Каждая деталь его плана оказалась идеально для переворота во дворце Агриче, который вскоре был сожжён. Месть была больше, чем просто мимолётной мыслью — она стала его сутью, медленно, но верно, завладевая каждым вздохом, каждым биением сердца. Это было подобно яду, который он сам себе вливал, чувствуя, как по венам течет огненный гнев. Как это желание пожирает его изнутри, а жажда все нарастает. С каждым днем и с каждым годом. С каждым повторением таких случаев. Когда раковой день его мести настал, он ощущал то удовольствие, о котором так твердят. Та неистовая жажда, кажется поглощает его окончательно. Ему хочется смеяться над мучениями отца, что когда-то делал это с ним. В то же время плакать, от неконтролируемой боли. Все его тело сжалось когда по ту сторону дворца, из темницы пыток, он расслышал крик. Неистовый как острый нож, крик раздался среди сотни коридоров, доходя до всех ушей. В ту же секунду его губы растягиваются в оскале, ощущая как удовольствие пронзает тело. Он не помнит сколько часов он провёл слушая крики отца, но помнит как ярко горело пламя дворца. Ад горел пламенем. Может он остался одинок, но по крайней мере его не насилуют и пытают. Теперь же он живёт на окраине гор, а самое главное счастливо.