Когда окно заманчиво открыто

Кто на свете всех милее, всех румяней и белее? Белоснежка! А спросил ли кто-нибудь у бедной девочки, нужно ли ей это? Ха... Она готова растерзать собственное милое личико, лишь бы всё это кончилось. Лишь бы закончилось...

***

— Ешь. Приятного аппетита, — Софья Анатольевна поставила перед ней тарелку и попыталась неловко потрепать по руке. Это странно. Очень странно. А ещё страшно. Она никогда не была мила с падчерицей, ни разу в жизни девочка не слышала от неё тёплых слов. "Приятного аппетита", да? От этой простой фразы становится невыносимо дурно. Мозг послушно предлагает идею: воткни вилку в горло и не мучайся. Нет. Это страшнее. Неконтролируемая дрожь проходит по рукам. Девочка неловко держит вилку, стараясь подцепить кусочек курицы. Мысли, ещё вялые со сна, уплывают далеко-далеко. Туда, куда по своей воле девочка бы не сунулась.

***

— Умница, — отец заботливо укутывает её, оставляя поцелуй на ночь. Не на щеке, — спи спокойно. Он выходит за дверь, оставляя её одну в темноте. Когда-то она боялась темноты. Она бежала к родителям в спальню и просилась лечь с ними, жаловалась на монстров и призраков. Ха-ха. Тогда она, кажется, была совсем крошкой. И у неё была мама. И она не боялась отца. Сейчас одиночество в темноте — успокоение. Почти счастье. Сейчас она ни за что не согласилась бы лечь в одну кровать со своим отцом. Но кто её спросит? Она перевернулась на другой бок. Щёки влажные от слёз. Надо бы вытереть. Она давно уже не плачет искренне. Не получается. Слёзы вроде бы текут, но не наступает облегчение, которое всегда приходило, если хорошо проплакаться. Однажды Софья Анатольевна застала её плачущей. Она ужаснулась, сказала, что-то про нездоровую психику, и что девчонка совсем уж свихнулась. А эта девчонка сидела, слушала это с совершенно безмятежным и отрешённым видом, только из глаз продолжали течь слёзы. Она всегда так плакала. С тем же спокойствием, с каким чистила зубы с утра, расчёсывалась или мыла посуду. Просто необходимость. Просто обыденность. Когда-то, когда она была совсем маленькой, она была счастлива. Искренне, всегда счастлива, и этого счастья не омрачала ни одна разбитая коленка или не купленная игрушка. У неё была мама. А потом её мама умерла. Отец не любил говорить об этом, но она сама нашла дома, в шкафчике в гостиной выписки из больницы. Второй инфаркт в 33... Безнадёжно. Отец запил, начал пропадать допоздна, а то и всю ночь неизвестно где. Он очень изменился. Или всегда был таким, просто она не замечала этого в силу возраста? Потом он привёл её. Злющую демоницу. Его молоденькую секретаршу. Их отношения не были особенно близкими, они были взаимовыгодными. Она из хорошей семьи, у неё есть власть и связи. У него — должность управленца и трёшка в центре. Он получает полезные знакомства, становится вхож в высшее общество, она получает продвижение по службе и жилплощадь. Дочь он просто поставил перед фактом. Вот твоя новая мама. Слушайся, люби, уважай. Его не волновало, как смогут найти общий язык его дочь и его новая жена. Хотя первое время всё было даже не плохо. Они успешно поддерживали холодно-отстранённые отношения двух вынужденных общаться людей. Потом, девочка подросла. И отец начал делать вещи. Сначала мелочи, вроде комплиментов внешности, комментариев о притягательности и привлекательности для мужчин. Потом прикосновения, постепенно перешедшие от просто сомнительных до вконец ненормальных. И всё это не в адрес любимой жены. В адрес дочери. Она догадывалась. Обо всём догадывалась. И не помогла. Обозлилась. Приревновала. С этого момента началось то, что эта женщина зовёт "воспитанием". Её били. Много. Лишали еды. Часто. Софья Анатольевна будто совсем не способна была проявить хоть малость сочувствия в сторону ребёнка. — Мозгов нет, только смазливое личико! Ты куда после школы с такими оценками пойдёшь? Жопой торговать? Там-то тебе, конечно, всё это не понадобится. И остаётся только снова перечеркнуть всё решение, перевернуть лист тетради и писать заново. — Что-то ты в последнее время больно много ешь... Поправилась вон, посмотри, — Софья Анатольевна щипает её за бок, на котором ни грамма жира, — уж не беременна ли? А то я не знаю, какая ты любительница ноги раздвигать. И оставалось только молчать, терпеть, проглатывать это. Это не худшее из зол. Были случаи, масса случаев, когда Софья Анатольевна была просто в ярости. Она швырялась предметами, била посуду, колотила падчерицу всем, что попадалось под руку. Однажды, после очередных посиделок с подругами, на каких обычно открывалась не одна бутылка красного, она прицепилась к "дерзкому, высокомерному тону этой маленькой крысы". Всё кончилось криками и разбитой о стол бровью девочки. В школе она сказала, что ударилась о дверцу шкафа. А её отец... Он делал мерзкие вещи, отвратительные вещи. Девочка боялась его. Боялась всеми фибрами собственной щуплой души, стремилась избежать, не попадать на глаза, спрятаться. Он всегда находил, если хотел. И делал, что хотел.

***

Последнее время в семье — девочка не думала, что реальное положение вещей заслуживает этого слова — сохранялось подобие хрупкого спокойствия. А вчера Софья Анатольевна застала их в процессе. Она тогда едва не разнесла дом, переколотила столько посуды, сколько нашла. И теперь ведёт себя так, будто ничего не произошло. Страшно. Кусочек курицы всё же соскальзывает с вилки. Руки дрожат так, что трудно удержать вилку. Наконец, с едой покончено. Девочка только собирается встать, как на стол перед ней опускается стакан чая и тарелочка с яблочными дольками. Её любимые красные яблоки. Она опасливо поднимает голову и, не замечая во взгляде Софьи Анатольевны ничего похожего на запрет, аккуратно берёт дольку. Вкусно. Очень. Девочка давно не ела столь вкусных и сладких яблок. Тарелочка постепенно пустеет, как и голова девочки. Она становится тяжёлой, будто свинцом налита, глаза закрываются сами-собой. Укладывая голову на стол, девочка думает о маме, зелёных шторах на их кухне и яблоках. Какие же вкусные яблоки...

***

Впервые она так счастлива за очень и очень долгое время. Она чувствует себя такой лёгкой, будто сейчас взлетит, стоит только пожелать этого. Она гуляет по лесу, чирикая вместе с птичками и цокая на манер белочек. Здесь светло, спокойно и тихо. Не так тихо, как у неё дома, гнетуще и напряжённо, а умиротворённо. Ей нравится. Она выходит на небольшую полянку, на которой стоит маленький домик. Мило. Она заглядывает в домик, с удивлением обнаруживая там мебель, столь маленькую, что подошла бы разве что детям. В домике не прибрано, поэтому девочка вооружается найденной тут же шваброй, выметает пол, протирает, как может, мебель от пыли. Она чувствует лёгкий голод к концу уборки и решает приготовить что-то съестное. В шкафчике на кухне обнаруживаются яблоки. Сочные и красные. Она месит тесто и ставит пирог в печь. С каких это пор она знает, как готовить тесто? Неважно. Она устала и ей очень хочется вздремнуть. На втором этаже, в просторной мансарде рядочком выстроились крошечные кроватки. Она не смогла бы лечь в такую кроватку как положено, но с удовольствием устраивается поперёк их всех, прикрывая глаза. Она заслужила чуть отдохнуть...

***

Её будит шум. Вокруг кроваток толпятся семеро маленьких человечков. В них она узнаёт гномов. Она знает по сказкам, что гномы — существа не злые, но всё равно переживает, как бы они не разозлились за неожиданное вторжение. Но они принимают её с радостью, благодарят за ужин и за уборку и предлагают жить с ними. Она соглашается. Никогда она ещё не была так спокойна, умиротворена и счастлива, как в этом маленьком домике с милыми гномами. Они веселятся и поют тёмными вечерами, гуляют вместе по лесу по утрам, она готовит им вкусности и журит за неряшливость одного из гномиков — Ворчуна, чей характер полностью соответствует его имени, но и этот милый малыш не лишён своего очарования, и он заботливо относится к девочке. Она любит гномиков. И злюку Ворчуна, и тихого Скромника, и озорного Весельчака, и ласкового Соню, и серьёзного Умника, и милого Чихуна, и малыша Простачка. Она с лёгкостью запомнила имя каждого из них, а когда они спросили, как зовут её, она не смогла, к удивлению своему, вспомнить своё имя. — Простите, я не помню, как меня зовут. Вы можете называть меня, как хотите. — Ты такая худенькая! — воскликнул Чихун, — может, мы будем звать тебя Худышкой? — Нет, мы будем звать её Добряшей, ведь она очень добрая! — возразил Весельчак. — Может лучше Чистюлей? — кажется, Ворчун ещё не смирился с её пристальным вниманием к чистоте. — А как ты хочешь, чтобы мы тебя звали? — спросил Умник. — Не знаю. Моя мачеха всегда говорила, что я толстая и некрасивая. Может, Уродка подойдёт? Гномы в один голос запротестовали, заверяя её, что она невероятно красива. — Тогда... Я с детства бледная. Можете называть меня Бледной Поганкой или как-то так. — Лучше мы будем звать тебя Белоснежкой, ты чистая и белая, как последний майский снежок! — предложил Умник. — Ладно. Жизнь Белоснежки была беззаботной в домике гномов. Вскоре она забыла лицо мачехи и её упрёки, забыла, что с ней сделал отец, забыла, как даже звали её мачеху и отца. Она пела, бегая с гномами по лесам, постепенно забывая всю свою прошлую жизнь. Начиная верить, что её мачеха — Злая Королева, прогнавшая её из замка из-за зависти к её красоте. Что её отец умер очень давно, когда она была ещё ребёнком. Что сама она — принцесса, изгнанная в леса, живущая с семью гномами. Белоснежка. Белая, как снег. Чистая, как снег. Нежная, как снег. Маленькая принцесса.

***

Когда отец девочки узнал о попытке её отравить, он пришёл в ярость. Впрочем, замял это дело в больнице, обставив всё как неосторожность девочки, съевшей что-то не то. Врачи не спасли её полностью. Длительное отсутствие кислорода сказалось на работе мозга. Девочка никого не узнавала, не вставала, не могла сама есть и пить, только улыбалась и иногда шептала неразборчивые, сумбурные фразы. — Скромник, осторожней... не порви рубашку... Ворчун, там лужа... аккуратнее... Соня, будь добр... достань мне яблочко с дерева... Она всегда любила сочные красные яблоки. Белая, как снег, с красным, как кровь.