Когда окно заманчиво открыто

Сказка о любви, древняя как жизнь. Есть ли сюжет более романтичный, чем Красавица, которая влюбляется в Чудовище, не думая о его внешности, влюбляется в душу, но не в тело? Как жаль, как жаль, что в жизни Чудовище есть Чудовище.

***

Она никогда не была святой, более того, характер у неё был не сахар, но даже она не была настолько мразью, чтобы заслужить от вышних сил это. Этим было её личное Чудовище, её личный Кошмар, буквально проводник на девятый круг Ада. Игорь. Ещё и имя у него такое мерзенькое, идеально ему подходит! Это сидит сейчас напротив неё и лыбится так, будто знает способ сделать её нахождение здесь ещё более похожим на тот самый Ад. Как бы не так! — Вымоете пол и протрёте подоконники, потом цветы ещё... — училка выпала на минуту, формулируя свои прихоти по поводу их отработки, — в общем, полейте, протрите доску и стены вымойте, — оставшись удовлетворённой она развернулась и, выбивая дробь своими каблучищами, направилась куда-то в сторону столовой. Зараза, сама пожрать щас пойдёт, а ей тут с этим горбатиться. И, срань господня, как же заебали эти стены! Белые, покрытые какой-то мягкой, крошащейся и легко пачкающейся хтонью. Они их вообще красили или так и оставили сверкать девственной белизной штукатурки? Почему когда они делали этот блядский ремонт никому, ни единой мыслящей особи и в голову не пришло, что белые стены в школе, то есть учреждении, где есть дети, — не самая удачная мысль, мягко говоря? Почему в началке стены не крошатся, лаково блестят и их хер запачкаешь, м-м-м? А ведь проект принимали, согласовывали всё, и ни на одном этапе не возникло даже мысли, что что-то не так. И теперь они, эти умные, взрослые, ответственные и, безусловно, очень авторитетные люди, заставляют школьников мыть эти сраные стены и не позволяют лишний раз приблизиться к ним! Поток мыслей прервал пролетевший в опасной близости от её уха предмет. На пол с жалобным "звеньк" упала бритва. Не худшее из возможных начал. — Уёбок, ты чё, жить перехотел? — она берёт в руки швабру, но не чтобы мыть пол. Не только для этого. — Рот свой у ширинки открывать будешь, шалава, — это спрыгивает с парты, едва её не опрокидывая. Собирается подобрать бритву, но "шалава" оказывается быстрее, носком ботинка отправляя её в достойное умелого кёрлингиста свободное скольжение. Не утруждая себя более словами, они сцепляются как две раздразнённые кошки.

***

Школа не всегда была для неё местом боевых действий. Так стало только с прошлого года, когда в их, в общем-то, средненький класс перевели этого демона. Сказали, что у него что-то с психикой, и обучение с обычными детьми будет ему полезно. О его новых одноклассниках никто и не задумывался. А зачем? Никто и никогда в системе образования не думал об их благополучии, никто даже мысль не допускал, что они не идиоты, способны мыслить, оценивать, принимать решение, никто ничего им не объяснял, просто говорили "так надо". И здесь школа ухватилась за возможность продемонстрировать свеженькую программу для учеников с таракашками в башке начальству, пренебрегая при этом как комфортом и обучением учеников, так и нервными клетками педагогов. Причём программа смотрелась на бумаге красиво, а в жизни на маленького беса управы не было. Учителя просто не могли с ним справиться, не помогали хвалёные новейшие методички и курсы повышения квалификации. Целому штату учителей во главе с директором было не справиться с мальчишкой тринадцати лет! Когда их классу сказали, что с ними будет учиться новенький, и что у него проблемы с менталкой, поведением и успеваемостью, они, в большинстве своём, прониклись сочувствием к ещё не знакомому им бедняжке. Какого же было их удивление, когда вместо бедняжки перед ними предстало это. Это приносило в школу ножи и бритвы, нападало на одноклассников, иногда — с кулаками, иногда — со всё теми же колюще-режущими. Это угрожало одной из девочек расправой, размахивая бритвой, за то, что та просто отказалась дать списать. Это доводило учителей до крика и истерик, срывало уроки, отрывало птицам головы прямо в классе, показательно, у всех на виду. Это скручивало гайки со стульев учеников и учителей, причём так, что никогда нельзя было быть уверенным в том, что сегодня не твоя очередь отшибать на полу копчик под гогот этого выродка. Это вообще не казалось никому человеком, оно скорее напоминало вредную, жестокую, слишком умную, но всё ещё обезьяну. Короче, этим был мальчик Игорь, с первого дня восхитивший до рвоты всех, кто был вынужден теперь терпеть его общество. Уродлив он был не только внутри, но и снаружи. Да, и так полную картину будущего сидельца и уже маргинала дополняла отвратная внешность: слишком широко расставленные, будто у камбалы, глаза; нос, похожий на что угодно, но не на то, чем является, множество раз сломанный, скрученный-перекрученный; шрам, идущий ровно под левым глазом от переносицы и до уха, нанесённый им же самим в порыве ярости; кривые зубы, два из которых были навсегда утеряны, видимо, в драке; и бритая налысо голова, дополняющая весь список потому что, по словам их классной, вшей он подхватывал с завидной регулярностью, и его родители решили, что брить банально дешевле выйдет. Урод, гад и всё прочее терроризировал всех без разбору, а администрация закрывала на это глаза, говоря, что без разрешения родителей сделать ничего нельзя. Но, по какой-то причине, идиотской и совершенно омерзительной причине это липло вот именно к ней больше, чем ко всем остальным. Гиперфиксация у него, что ли? Или нашёл того, кто с ним на равных драться будет? Регулярные стычки, от простых матерных перепалок и пальцев вверх до самых настоящих кровавых бань с нешуточным риском смерти одного из участников. Благо, её администрация тоже не наказывала, заминала всё, стараясь давать ситуации как можно меньше отрицательной огласки. Когда это в первый раз принесло нож в школу, она плакала. Она была испугана настолько, что боялась пошевелиться, а над ней стояло это, водило ножом по её горлу и ухмылялось столь омерзительно, что хотелось блевать. Это явно наслаждалось всем происходящим в целом и ужасом жертвы в частности. Будто из-под воды она слышала, крики учителей: "Игорёша, не надо!", "Игорёша, отпусти её!", "Игорёша, пожалуйста!" Да, тогда она думала, что умрёт здесь, с перерезанным горлом, в луже собственной крови и слёз. Ей казалось, она наплакала тогда целое море. После того случая она и начала носить в школу раскладной ножик. Эта незамысловатая железка стала для неё синонимом слова "безопасность". Тогда она была наивной дурой, считавшей людей вокруг хорошими. Ха, какая ирония! Ведь теперь даже саму себя она бы не назвала хорошей. Ведь были случаи, много случаев, когда она едва останавливала себя, заставляя пустить нож, не перерезать этому горло. — Какого чёрта, блять, тебе надо? — она кричит и злится, чтобы не плакать. Она сильная. — Заеби хлебало, шлюха. Конечно. Как всегда. В тот день они должны были просто мирно пообедать в столовой, но с этим невозможно что-то сделать мирно. Он только что оставил ощутимый порез у неё на щеке, и она старается сдержать слёзы, ведь это больно. Больно, чёрт возьми! Но разреветься сейчас — это дать мелкому гадёнышу то, чего он так хочет. Дать подпитку его эго, чувство собственного превосходства, да просто расхерачить в стекольную крошку всё собственное достоинство и поднести ему на блюдечке. Хотя идея накормить это стеклом и заманчива, но если сделать это фигурально, это ничего не даст. Дети вокруг расступаются, даже старшеклассники отходят на почтительное расстояние. Они все боятся его, их, ведь это не первая их публичная драка. Но если её боятся и уважают, то его боятся и ненавидят. Пара ударов, нож к горлу, это кусается, она бьёт под дых, снова удары, это отлетает в стену. — Сука! Или взять урок английского. Это совершенно не способно выучить хоть пару слов на английском, и потому ему безумно скучно на уроке. Это как-то раз подралось с учителем — молоденьким, только с вуза — стулом, просто потому что захотелось. Захотелось ему, лапоньке! Тфу, блять! Ей, малолетке, тогда пришлось защищать от такого же малолетки взрослого парня, который при виде ржавой заточки, сделанной, видимо, из куска трубы, едва не упал в обморок. Сюр, чистый, нефильтрованный. Тот молоденький парень проработал у них всего-ничего и уволился нахрен. Она прекрасно его понимала. Она бы тоже так сделала, но она не имеет права не учиться, поскольку по закону это её обязанность. Она всё проверила, и никаких исключений в её случае не предусматривалось. Перейти же в другую школу или даже класс было нельзя — их попросту не было в её населённом пункте. Толи село, толи посёлок городского типа, но школа здесь была одна и класс её возраста набирался тоже один. Такая подстава от Судьбы, что хотелось взять её за хвост (интересно, есть ли у Судьбы хвост?), строго отчитать, встряхнуть и послать переделывать всё по нормальному. И был случай совсем из ряда вон... Это тогда сказало какую-то гадость, она огрызнулась, слово за слово, сцепились, подрались. Это почему-то отошло от негласного правила наносить только мелкие повреждения и воткнут нож ей в бедро. Она плохо помнила, что было потом, но ей сказали, что это было "состояние аффекта". Сказали, что она прижала это к полу и долго била о кафель головой, до тех пор, пока не пошла кровь. Это отделалось тогда сотрясением, а кровь пошла из-за того, что лопнули капилляры кожи головы. Какая жалость, какая удача. Она даже не знала, чего хочет больше — избавиться от этого навсегда или не сидеть в колонии для малолетних преступников. Хотя, там каждый первый такой, так что свобода предпочтительнее. У неё же с того дня на бедре остался кривой уродливый шрам. Ей всегда говорили, что она красивая, а это было уродом, так, может, это решило сделать её больше похожей на себя? Завидует? Злится? Да похуй. Она не мамка ему, чтобы разбирать обидки сыночки. Мразь есть мразь, вне зависимости от причин такого поведения.

***

Училка, вернувшаяся за кошельком в класс, застала их катающимися по полу клубком, будто кошки. Она тут же расцепила их (но будь у этого сейчас та бритва, она бы и не сунулась), поставила на ноги и строго спросила: — Вы что, с ума сошли?! — да, это точно сошло, причём давненько, — я вас оставила работать, а не убивать друг друга! — Это он. Он швырнул в меня бритву. Вы же сделаете с этим хоть что-то? Но учительница промолчала, отвела взгляд, словно ей было стыдно за то, что ничего делать она не собирается. Совсем. — Игорёша, ну почему ты так себя ведёшь? Ты же мальчик, должен девочек защищать, а не бить! Подумай, Катенька у нас такая хорошая, так поёт красиво, что же вы всё ругаетесь? Таких девочек, как Катенька, любить надо! Видимо, училка повредилась рассудком или просто от безысходности нагородила весь этот бред, но было видно, что ни в "Катенька хорошая", ни в "любить надо" она не верит. Как можно, когда на твоих глазах вот уже сколько времени происходят сцены из "Убить Билла" с ними двумя в главных ролях. И "Катенька" нисколечки не уступает "Игорёше" в жестокости — жизнь научила. Она закатывает глаза, всем своим видом показывая несогласие с училкой и по поводу того, что её нужно защищать, и по поводу всего остального тоже. Но далее происходит то, чего она ну никак не ожидала. Это поворачивается к ней, заглядывает в глаза и улыбается: — А я и люблю, — лыбится так, что хочется вскрыть себе вены, — ваша Катенька мне нравится. Немая сцена оглушает. Какая... какая... какая мерзость! Она чувствует, что её сейчас стошнит, ей хочется содрать с себя кожу, расшибиться об стену, лишь бы не слышать этого. А это смотрит ещё на неё так, выжидающе, будто она его сейчас поцелует. Или ещё что-нибудь столь же гадкое. — Если ты ещё раз коснёшься меня, плевать как или чем, я раздроблю твои кости, сварю тебя заживо, мелко порублю и скормлю собакам, которых ты так любишь мучать за "Дикси", — она подбирает свой рюкзак, неспеша выходит из класса, по мере отдаления от него всё больше ускоряясь, срываясь на бег. Она рывком открывает дверь кабинки и исторгает из себя сегодняшний обед. Вытирает рот бумажными платочками на случай насморка — в кабинке отродясь не было туалетки. Чёрт возьми, неужели эти бляди и здесь умудрились проебаться? Это же всего лишь туалетка, проще некуда... Осознав, о чём думает сейчас, она заливисто, истерично хохочет. Господи, как её это достало. Она выходит из школы. Цветочки остаются не политыми, а стены — не намытыми.