Свет в бездне

                                                                  ***                                                                                     Железо холодило ладони, но Уэнсдей не обращала внимания. Она висела на турнике, чувствуя, как напряжены её мышцы, как натянулись жилы на руках. В груди стучало сердце — ровно, ритмично, слаженно, как метроном, отмеряющий её усилия. Она сделала ещё одно подтягивание, а затем ещё одно. Осталось три. Сквозь тонкую ткань майки проступали очертания рельефных мышц — результат бесчисленных часов тренировок, боли и упорства. Пот стекал по вискам, каплями собирался на ключицах, скользил по рукам, подчёркивая каждую линию. Бицепсы напряглись, когда она совершила последнее подтягивание, а затем, не торопясь, разжала пальцы и мягко опустилась на землю, едва касаясь её носками кроссовок. Всё движение было выверено до мельчайшей детали — так, чтобы не задеть раненую ногу. Три дня назад её перебинтовали. Врачи предупреждали — не перегружать, дать время на восстановление. Но время… Оно тянулось медленно, слишком медленно. Уэнсдей знала: если бы не эта чертова травма, она бы сейчас бегала, разгоняя усталость и боль по венам. Она опустилась на маленький стул рядом с турником и протёрла лицо полотенцем. Воздух в зале был пропитан запахом металла, мела и её собственных усилий. Всё здесь напоминало о годах работы над собой, о том, чего она добилась. Но стоило ей задуматься о ноге, как в памяти вспыхнуло другое воспоминание — тот день. Кубок По. Грудь сжалась. Уэнсдей закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Она не хотела об этом думать. Не сейчас. Сейчас она тренировалась в зале своего дома. В школу не пошла – да и не хотела, чтобы кто-то увидел её в таком состоянии. Слабой. Гантели лежали рядом, тяжёлые, как её мысли. Она подняла их, ощутив знакомую тяжесть в руках, и начала считать повторения. Раз. Два. Три. Ей нужно было куда-то направить эту злость, этот клубок эмоций, что давил изнутри. Злость на саму себя. На то, что доверилась кому-то слишком быстро. Она прокручивала в голове тысячу сорок пять вариантов, но так и не смогла понять мотивов Энид. Неужели она ошиблась? Неужели не разглядела в ней того, кем она была на самом деле? Или, наоборот, недооценила настолько, что удар в спину оказался болезненным и неожиданным? Что это было? Предательство? Они ведь не были настолько близки, чтобы называть это так… И всё же это было мерзко. Последнее повторение. Она отложила гантели в сторону, но напряжение не ушло. — Мисс Аддамс, вам не стоит так напрягаться. Ваши ноги ещё не зажили, — осторожно сказала Натали, появляясь у неё за спиной. — Всё в порядке. Я закончила, — коротко ответила Уэнсдей и поднялась. Тело вздрогнуло. Едва ей удалось удержать равновесие на одной ноге, как Натали уже подала ей костыли. На секунду Уэнсдей сжала челюсти, глядя на них. Чёрт. Как же это унизительно. Она нехотя приняла их, пальцы сжали холодную поверхность. Опёрлась, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Врачи советовали пользоваться ими ещё несколько дней, пока травма не заживёт, — ходить без них было слишком сложно. Она слегка наклонилась вперёд, перенося вес на руки. Деревянные рукояти больно впились в ладони, заставляя напряжённые плечи протестующе заныть. Она сделала рывок – костыли двинулись вперёд, следом осторожно шагнула больная нога. Главное – удержать равновесие. Каждый шаг был чужим, неестественным, словно тело сопротивлялось этому новому ритму. Нагрузка смещалась, здоровая нога принимала на себя всю тяжесть, костыли поддерживали её. Стоило сделать неловкое движение – и равновесие шаталось, заставляя на миг замереть. Руки уставали слишком быстро, подмышки горели от постоянного давления. Со стороны её шаги выглядели размеренными, но внутри это была борьба. Борьба с усталостью, с болью, с собственным гневом. Поднявшись из подвала, Уэнсдей направилась в гостиную, ловко лавируя на костылях. Как только она ступила на первый этаж, её окутало ощущение пустоты. Дом, обычно наполненный голосов, на этот раз встречал её тишиной. Она прошла в гостиную, надеясь ненадолго остаться наедине с собой. В гостиной царила полутьма, мягкое голубоватое свечение экрана отбрасывало тени на стены. Телевизор работал, хотя громкость была приглушена. — Извините, я забыла выключить телевизор. Сейчас… — Натали уже потянулась за пультом, но Уэнсдей остановила её. Она едва заметно покачала головой и мягко накрыла её руку своей. Пусть играет. Её глаза сузились, дыхание едва ощутимо замедлилось. На экране мелькнуло знакомое лицо. Пагсли. Она не отрывала взгляда. Это было неожиданно. Она не ждала увидеть его здесь, не сейчас. В груди что-то дрогнуло, но выражение лица осталось непроницаемым. Не говоря ни слова, Уэнсдей медленно развернулась к креслу. Держа костыли подмышками, осторожно повернулась и опустилась, сначала опираясь на здоровую ногу. Костыли она уложила аккуратно — сначала один, потом другой, параллельно друг другу, следя, чтобы не уронить. Легко провела ладонью по дереву, прежде чем снова перевести взгляд на экран. Обычно телевизор её не интересовал, но сейчас она смотрела, не моргая. Судя по новостным сводкам, Пагсли получил временное руководство "CR", дочерней компании Гомеса. Всё как и ожидалось. Родители сами передали ему управление. Но что-то было не так — некоторые документы до сих пор не удавалось урегулировать. В голосе диктора слышались осторожные нотки, намёки на возможные проблемы. Уэнсдей слегка прижала губы друг к другу. Уэнсдей резко взяла пульт и нажала кнопку. Экран погас. Вместе с ним исчезли и слова, но в воздухе всё ещё витал их призрачный след. В тусклом отражении тёмного монитора она увидела своё лицо — бесстрастное, но с глазами, полными вопросов. Она глубоко вдохнула и выдохнула. Она молча развернулась, снова взяла костыли, чуть сильнее сжав рукояти. Осторожно поднялась, балансируя вес, и ушла, оставляя за собой лишь тихое эхо шагов. Два следующих дня прошли в занятиях с репетитором. Если она не ходила в школу, это ещё не значило, что могла забросить учёбу. Она не позволяла себе отставать. Не после всего, что случилось. Каждое утро она садилась за учебники, заполняя время знаниями, словно пытаясь заглушить внутренний голос. Но он всё равно звучал где-то на грани сознания, напоминая о том, что что-то изменилось. Нога больше не болела так сильно, как раньше, и это давало ей надежду. Ортез плотно облегал голеностоп, напоминая о недавних трудностях, но теперь он был не ограничением, а поддержкой. Сделав осторожный шаг, затем другой, она уверенно направилась в школу. А в ее голове было столько планов действий. *** Последние дни тянулись для Энид, словно густой туман, в котором невозможно различить дорогу. Она не чувствовала ни радости, ни облегчения, ни даже привычного беспокойства. Только одно чувство преследовало ее днем и ночью — вина. Она будто стала живым сосудом для этого яда, который растекался по венам, заполняя каждый уголок ее существа. Когда-то она думала, что самое страшное позади. Что больше не придется дрожать при каждом взгляде в коридоре, не нужно будет прятать свои страхи за нервной улыбкой. Подруги помогли ей вырваться из этого кошмара, дать себе шанс на новую жизнь. Но теперь казалось, что ничто не могло спасти ее от того, что она натворила. Уэнсдей не приходила в школу уже несколько дней. Каждый раз, заходя в класс, Энид автоматически искала ее взглядом, но неизменно находила лишь пустоту. Это было не похоже на нее. Уэнсдей никогда бы не пропустила занятия без причины. Но причина была. И Энид знала ее. Она пыталась убедить себя, что не могла ничего изменить. Ведь это был просто план. Гениальный, расчетливый, безупречный. В голове крутились отрывки событий — планы, разговоры, предупреждения. Тогда все казалось простым: она должна была утонуть, чтобы отвлечь противников, а затем, выбравшись, привести команду к победе. Но она не подумала... не задумалась, что этот план может обернуться против самой Уэнсдей. Теперь же мысль о том, что произошло в тот день, не давала ей покоя. Вспоминая последние минуты игры, Энид все сильнее сжимала кулаки. Уэнсдей шла с трудом, едва переставляя ноги. Бледная, промокшая, с непонятной раной, которая заставляла ее хромать. Никто не говорил об этом, никто не спрашивал, и от этого было еще хуже. А потом... потом был Сэм. Энид отчетливо помнила, как он подошел к ней перед всеми, произнес что-то, что в обычный день могло бы сделать ее счастливой. Но не в этот раз. Потому что именно в этот момент она поймала взгляд Уэнсдей. Ледяной, пронзительный, почти чужой. В нем было что-то, от чего внутри все сжалось. Презрение. Разочарование. Может, даже ненависть. Энид отвела глаза. Энид не знала, что произошло под водой. Уэнсдей задержалась дольше, чем должна была. Может, ей не хватило воздуха? Может, ее что-то удерживало? В отличие от Энид, она умела плавать. Так почему она не выбралась сразу? Она не могла спросить. Не могла заставить себя узнать правду. В глубине души она была даже рада, что Уэнсдей не пришла в школу. Она просто не была готова встретиться с ней. Теперь Энид сидела в раздевалке, закутавшись в широкое платье. Сегодня был важный день — спектакль, в который она вложила так много. Они даже пригласили актеров из театра, надеясь, что, если все пройдет удачно, их заметят, а потом, кто знает… может, у нее появится шанс исполнить свою мечту. Но, глядя в зеркало, она не могла думать ни о чем, кроме Уэнсдей. Она должна извиниться. После всего, что Уэнсдей для нее сделала… она не заслуживала такого. Но как? — Энид… Чужой голос, прорезавший тишину, заставил ее вздрогнуть. Она резко обернулась, взглядом отыскивая источник. Это была одна из девушек из команды. — У нас проблема. Энид нахмурилась. — Проблема? — Идем, увидишь сама, — загадочно ответила та и жестом подозвала ее за собой. Они вышли из раздевалки и быстрым шагом направились к сцене. Энид ожидала услышать привычный гул голосов, шаги, шум перед началом мероприятия, но вокруг царила зловещая тишина. Актовый зал был пуст. Совсем пуст. В это время здесь уже должны были собираться зрители, но не было ни одного человека. — Здесь… никого? — Энид с недоумением оглядела ряды пустых кресел. — Вот именно. Ни звука, ни следа. Будто все испарились, — мрачно подтвердила девушка. К ним подошел Сэмюэль, его лицо выглядело напряженным и хмурым. — Что случилось, Сэм? — спросила Энид, внимательно наблюдая за ним. — Я знаю, где все, — сказал он, бросив быстрый взгляд в сторону выхода. — Мне сказали, что в спортзале происходит что-то интересное. Настолько, что даже наши гости не смогли устоять. Энид с девушкой переглянулись, пытаясь понять, что могло настолько увлечь всех присутствующих. Не говоря больше ни слова, они направились к спортзалу. Но, едва переступив порог, обе остановились в изумлении. На площадке кипела напряженная игра в волейбол. Мяч со свистом рассекал воздух, игроки ловко передвигались по площадке, а трибуны гудели от криков болельщиков. Одна команда состояла из приглашенных гостей и нескольких учеников школы, другая — из местной сборной. Однако самым удивительным оказалось не это. Прямо у сетки, чуть в стороне, стояла Уэнсдей. Энид тут же заметила, что на ее ноге была закреплена странная конструкция. Несмотря на травму, она продолжала участвовать в игре, практически не двигаясь, но мастерски раздавая пасы своим товарищам. Школьники на трибунах с энтузиазмом подбадривали игроков, громко обсуждая каждое движение. Кто-то болел за школьную команду, кто-то за гостей, но больше всего внимания, кажется, привлекала именно Уэнсдей. Ученики на трибунах громко болели за игроков. Сэмюэль нахмурился, раздраженно пробормотав что-то себе под нос, а Энид, не сводя глаз с площадки, внезапно почувствовала, как на губах у нее появляется легкая улыбка. Казалось, даже раненая нога не могла остановить эту девушку. Уэнсдей стояла у сетки, уверенно отдавая пасы, а в зале гремели радостные возгласы. Ее не смущала ни боль, ни ограниченные движения — она все равно оставалась в игре. Энид и ее спутницы заняли места в первом ряду трибун. Они не могли понять, что именно произошло, но одно было ясно: гости, которых они ждали на важное мероприятие, оказались здесь, увлеченные волейбольным матчем. Когда игра закончилась, обе команды пожали друг другу руки. Гости, вспотевшие, с растрепанными волосами, но с широкими улыбками на лицах, что-то оживленно обсуждали с Уэнсдей. Их глаза сияли азартом, словно они получили куда больше удовольствия, чем просто от дружеской игры. Еще немного поболтав, они первыми покинули спортзал, оставляя за собой едва уловимый след радости, смешанный с усталостью. Сэмюэль, Энид и ее подруга двинулись к Уэнсдей. Рядом с ней уже стоял Аякс, наблюдая за происходящим с привычной небрежной ленцой. — Что это было, Аддамс? — мрачно спросил Сэмюэль, скрестив руки на груди. — Что именно? — приподняла бровь Уэнсдей, уголки ее губ дрогнули в легкой ухмылке. — Ты увела наших гостей и устроила здесь цирк! — резко бросил он. — Сегодня у нас было важное мероприятие! О чем ты вообще думала? — Ваши гости? — с наигранным удивлением переспросила Уэнсдей, слегка склонив голову. — Странно, но меня никто не удосужился предупредить. А раз они знакомые моего отца, я решила, что игра не будет лишней. Они ведь сами согласились. — Не притворяйся, — процедил Сэмюэль, сжав кулаки. — Ты все знала. Но Уэнсдей лишь пожала плечами, на ее лице появилась еще более наглая ухмылка. — А ты сам это начал, — заметила она и, развернувшись, направилась к выходу, оставляя за собой лишь тень легкого превосходства. Аякс задержался на секунду, скользнув по Сэмюэлю насмешливым взглядом. Затем усмехнулся, медленно поднял руку и показал ему средний палец, прежде чем уверенно последовать за Уэнсдей. Дальше становилось только хуже. Уэнсдей с каждым днем словно испытывала границы дозволенного, проверяя, сколько еще можно натянуть струну, прежде чем она порвется. Ее выходки становились все более вызывающими, а теперь, когда нога окончательно зажила, ничто уже не сдерживало ее. Та странная конструкция исчезла, и вместе с ней — любые ограничения. Энид так и не смогла поговорить с ней. Ни тогда, когда ловила на себе эти странные, оценивающие взгляды. Ни тогда, когда Уэнсдей будто нарочно избегала ее, отводя глаза, будто Энид была пустым местом. Но именно этот день стал точкой невозврата. На физкультуре Уэнсдей и Сэмюэль оказались в разных командах. Волейбольный мяч стремительно метался по площадке, а Энид, сидя на трибунах, молча наблюдала за игрой. Казалось, она знала исход заранее. Играли они не на равных. Честно говоря, команда Сэмюэля терпела сокрушительное поражение. — Могли бы играть помягче, вы же школьная сборная, — с недовольством бросил учитель, подхватывая мяч и направляясь к выходу. — Это был и так щадящий режим, — отозвалась Уэнсдей, даже не скрывая презрения в голосе. — Не наша вина, что они совершенно не умеют играть. Тишина, последовавшая за этими словами, была гуще грозового неба перед бурей. Сэмюэль застыл. Вены на его руках напряглись, а кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. Он медленно шагнул к Уэнсдей, в его глазах вспыхнул дикий, необузданный гнев. Но она не ждала, пока он подойдет ближе. Легкий, стремительный удар коленом в ногу — и он потерял равновесие, резко рухнув вперед. В глазах читалась боль, но, подняв голову, он встретился с ее бесстрастным взглядом. — Ну что, Альмонд? — в голосе Уэнсдей скользнула насмешка, а в уголке губ заиграла хищная ухмылка. — Каков на вкус проигрыш? Каково это — быть неудачником? Сэмюэль задышал тяжело, прерывисто. Еще мгновение — и он бы взорвался, но прежде, чем он смог ответить, Уэнсдей уже развернулась и ушла, а за ней, ухмыляясь, последовал Аякс. Энид лишь молча наблюдала за всем этим. Когда Сэмюэль попытался подняться, она протянула ему руку, но он резко оттолкнул ее и, не оборачиваясь, вышел из спортзала. Обеденный зал гудел в привычном хаосе — звон посуды, перешептывания, смех, редкие выкрики. Уэнсдей спокойно сидела за столом, равнодушно ковыряя вилкой еду, когда вдруг почувствовала, как что-то теплое и липкое медленно стекает по ее волосам. Запах был невыносимо знакомым — похлебка из столовой. Она не дрогнула, лишь медленно повернула голову назад. Позади нее стоял Сэмюэль, его грудь вздымалась от тяжелого дыхания, а в глазах пылала ярость. Уэнсдей ухмыльнулась, будто давно ждала этого момента. Поднос с грохотом упал на пол, и Сэмюэль рванул вперед, замахиваясь. Но удар так и не достиг цели. Одним резким движением она уклонилась, легко отведя его руку в сторону. Ситуация вышла из-под контроля за обедом. В следующее мгновение он бросился на нее с новой силой. Драка началась. Точнее, дрался только он. Сэмюэль атаковал, но Уэнсдей даже не пыталась отвечать — она ловко уклонялась, словно это был не бой, а изощренный танец. Когда он разозлился и попытался ударить ногой, она, с кошачьей грацией уйдя с линии удара, картинно упала, имитируя поражение. В этот момент в столовую ворвались учителя. — Разойтись немедленно! — раздался чей-то строгий голос. Позже их обоих привели в кабинет директора. — Вы — пострадавшая? — Уимс скептически вскинула бровь, глядя на Уэнсдей. — Абсолютно, — спокойно ответила та, откидывая назад волосы, все еще испачканные супом. — Что ж, в это сложно поверить, мисс Аддамс. — Суп на моей голове — весомый аргумент, — невозмутимо ответила та, откидывая назад липкие пряди. — Я требую, чтобы виновник был наказан за нападение и порчу имущества. — Не беспокойтесь, — сдержанно кивнула Уимс. — Он понесет наказание. В этот момент в кабинет вошла Ева, вежливо постучав. — Извините, я принесла документы. — Подойдите и оставьте их здесь, — указала Уимс на стол. Ева послушно шагнула вперед и положила бумаги. Уэнсдей машинально скользнула по ним взглядом, но что-то заставило ее остановиться. "Заявление о выходе из школы." Ее бровь медленно поползла вверх. Она подняла взгляд на Еву. Еще вчера та говорила, что эта школа значит для нее всё. Тогда почему она вдруг решила уйти? Не сказав ни слова, Уэнсдей поднялась и вышла из кабинета. Она подождёт Еву снаружи. И задаст этот вопрос лично. Несмотря ни на что, ее план сработал. Вывести Сэмюэля из себя оказалось проще, чем она ожидала — пара ловких слов, несколько намеков, брошенных в нужный момент, и вот он уже кипит от злости. Но вот суп, растекающийся по ее волосам и медленно стекающий по виску, точно не входил в задумку. Уэнсдей сжала зубы. Как же она ненавидела быть грязной. Она прикрыла глаза, делая короткий вдох, но едва почувствовала легкое прикосновение к локтю, как тут же распахнула их. Перед ней стояла Энид. Человек, которого меньше всего хотелось видеть в этот момент. — Мы можем поговорить? — тихо спросила та, ее голос был спокойным, но в нем проскальзывала осторожность. Уэнсдей не ответила, лишь смотрела ей в глаза. Поговорить она не хотела. — Нет, — бросила она сухо. — Это важно, — настаивала Энид. Ее голубые глаза умоляли. — Я могу все объяснить, если ты просто... выслушаешь. Уэнсдей прищурилась, уголки губ дрогнули в усмешке. — Объяснить? — в ее голосе скользнул яд. — Как ты "случайно" упала? Как "случайно" поставила мне подножку? Энид моргнула. — Что?.. — в ее голосе звучало искреннее недоумение. Она действительно упала с лодки намеренно, но при чем тут подножка? Но Уэнсдей больше не слушала. Ее взгляд зацепился за знакомую фигуру — Ева вышла из кабинета директора и быстро зашагала прочь. Уэнсдей прищурилась. Ей нужно было поговорить с ней. Они еще не раскрыли тайну того человека. А она не остановится, пока не докопается до истины. Энид снова открыла рот, но не успела вымолвить ни слова. Уэнсдей бесцеремонно оттолкнула ее и молнией метнулась прочь. Энид осталась стоять на месте, растерянно следя за ее уходящей фигурой. Прекрасно. Теперь Уэнсдей не хочет с ней разговаривать. Что ж, возможно, она этого заслужила. *** Ноябрь умирает медленно, как затухающий огонь в камине. Последние листья дрожат на ветках, словно не решаясь отправиться в свой последний танец. Ветер играет с ними, кружит воронками на мокром асфальте, шепчет им о зиме, что уже на пороге. Небо в эти дни низкое, тяжёлое, будто пропитано дождём и несказанными словами. Дни коротки, а вечера растягиваются, заполняя улицы мягким светом фонарей и запахом холодного воздуха, в котором уже витает первый намёк на снег. Люди кутаются в шарфы, прячут руки в карманы и идут быстрее, стремясь укрыться от пронизывающего ветра в тепле домов, где пахнет корицей, чаем и книгами, давно ждущими своего часа. А Уэнсдей так и не смогла догнать Еву. Она потеряла её из виду. Целый день в школе прошёл впустую – даже случайно Ева ей не попалась. А на следующий день её вовсе не оказалось в школе, а с её шкафчика исчезло имя. Ева действительно ушла. Но зачем? Аякс уверял, что причиной могли стать издевательства, которым Ева подвергалась. Кто бы стал терпеть такое? Может, и правда стоит оставить это расследование? Всё равно оно не сдвинулось с мёртвой точки, а её загадочный противник словно вовсе отказался делать ход. Либо его и вовсе не существует, если верить словам Аякса. — Уэнсдей, ты и Аякс отвечаете за декор, ясно? — голос Бьянки был коротким, деловым, будто приказ. Уэнсдей лишь кивнула. Ну зачем ей всё это? Работать в команде — такая изматывающая обязанность, особенно когда совсем не хочется этим заниматься. А теперь им ещё и предстояло организовать осенний бал в школе. После уроков они провели часы, украшая зал, предназначенный для вечеринок и праздников. Пространство, казалось, изменилось до неузнаваемости — из холодного, пустого помещения оно превратилось в нечто торжественное, пронизанное тёплым светом фонарей и огоньками гирлянд. Сводчатый потолок был увешан золотистыми и бордовыми лентами, лениво покачивающимися при каждом дуновении сквозняка. По углам зала стояли кованые фонари с колеблющимися свечами внутри, отбрасывающими пляшущие тени на стены. Пол был усыпан искусственными кленовыми листьями, точно осень сама рассыпала их перед тем, как уступить место зиме. В центре возвышался длинный стол, накрытый бархатной скатертью цвета ночи, усыпанный тыквами, свечами и хрустальными бокалами, переливающимися в мягком свете. На фоне сцены мерцала огромная арка из заплетённых ветвей, словно выход в другой, осенний мир. К концу дня усталость окутала всех, как туман на старом кладбище, и один за другим они разошлись по домам. Как хорошо, что завтра выходной.

***

Мраморный пол сиял под мягким светом массивных люстр, подвешенных под самым потолком, где витражи отливали золотом и сапфировым блеском. Воздух здесь был пропитан ароматом дорогих духов, кофе высшего сорта и едва уловимым запахом новой кожи — сумок, обуви, ремней, аккуратно расставленных в витринах бутиков. Гул шагов был глухим, приглушённым ковровыми дорожками, расстеленными вдоль витрин. Продавцы, облачённые в безупречно скроенные костюмы, сдержанно улыбались, не предлагая — лишь позволяя выбрать. Здесь никто не спешил: посетители неспешно изучали изделия, скользя кончиками пальцев по гладким поверхностям дорогих тканей и отполированного дерева. Где-то в глубине слышался звук льда, скользящего в бокалы с выдержанным виски, приглушённые разговоры о бизнесе, инвестициях и предстоящих аукционах. В частном лаунже, спрятанном за тонированными стеклянными перегородками, звучала лёгкая джазовая музыка, перекрываемая редким звоном тонкого фарфора. Время здесь текло иначе — не спеша, без суеты, словно подчёркивая, что настоящая роскошь — это не только вещи, но и умение наслаждаться моментом. — Сколько ещё можно, Аякс? — раздражённо выдохнула Уэнсдей, устало потирая висок. — Ты говорил, что это займёт два часа. Прошло уже четыре, а тебе всё равно что-то нужно покупать. Аякс невозмутимо пожал плечами, перебирая в руках многочисленные пакеты. — Ещё немного. Осталось только выбрать одежду для бала, — сказал он, лукаво улыбаясь. — Потом я угощаю тебя кофе, обещаю. Она закатила глаза, но спорить не стала. Бутик встретил их мягким, чуть приглушённым светом, который падал ровными лучами на стеклянные витрины. Стены из тёмного матового дерева с золотистыми вставками придавали помещению строгую роскошь, подчёркивая изысканный порядок. Идеально разложенные вещи висели вдоль стен, отсортированные по цветам, а под ними покоились полки с обувью, каждая пара выставлена словно музейный экспонат. Уэнсдей скользнула взглядом по интерьеру и без лишних слов направилась в зону ожидания. Бархатное кресло приглушённого тёмного оттенка поддалось под её весом, низкий стеклянный столик рядом поблёскивал в свете точечных ламп, а на его поверхности лежали безупречно разложенные глянцевые журналы. Она вытянула ногу, откинулась на спинку и тяжело вздохнула. — Выбирай быстрее и сваливаем, — бросила она, лениво следя за тем, как Аякс с энтузиазмом направился к очередной стойке. Потом, заметив, что он хотел что-то возразить, усмехнулась: — Да, и я буду оценивать твой выбор. Честно. Аякс выбирал одежду с упорством, достойным учёного, решающего сложнейшую задачу. Он придирчиво рассматривал каждую вещь, щурился, вертел её в руках, примерял, а потом вновь возвращался в примерочную. Уэнсдей же за это время успела пролистать все журналы на столике, скучающе перебирая страницы. Всё одно и то же — мода, стиль, очередные тренды, не имеющие к ней никакого отношения. От нечего делать она начала дремать, но тут её разбудил голос Аякса: — Как тебе? — спросил он, выходя из примерочной в зелёном костюме. Уэнсдей прищурилась, изучая его с головы до ног, и равнодушно произнесла: — Ужасно. Аякс удивлённо опустил взгляд на себя, пытаясь понять, что в этом костюме не так. — Серьёзно? Настолько ужасно? — Ты сам просил честный отзыв, и я его дала, — пожала плечами Уэнсдей. Выбор продолжался. Аякс уже сменил столько нарядов, что консультант, старательно скрывая усталость, начал незаметно вздыхать, глядя на гору отвергнутых вещей. — Я правда похож на попугая? — наконец спросил Аякс, критически осматривая себя в зеркале. — Причём на австралийского, — сухо ответила Уэнсдей. Он устало выдохнул и отправился обратно в примерочную. С таким темпом они точно застрянут здесь навсегда. Спустя несколько минут он вышел в белом костюме и повернулся к Уэнсдей, демонстрируя себя со всех сторон. — Ну как? Она задумалась. Хотелось просто сказать «да» и уйти, но тут её взгляд зацепил консультанта за спиной Аякса. Тот молча кивал и показывал большой палец, явно устав от этого бесконечного шоу. — Шикарно, — спокойно вынесла вердикт Уэнсдей. — Наконец-то! Он мне тоже понравился! — радостно воскликнул Аякс и пошёл к зеркалу, чтобы ещё раз рассмотреть себя. Решение было принято. Покупка совершена. Они, наконец, вышли из бутика. Один радовался идеальному костюму, другая — тому, что этот мучительный день закончился. Они вышли из торгового центра, и прохладный вечерний воздух мягко окутал их, пропитанный ароматом мокрого асфальта и далекими звуками шумного города. Уэнсдей не могла отделаться от тревожного чувства, что за ними кто-то следит. Ее спина словно ощущала чужой взгляд, но, сколько бы она ни осматривалась, никого подозрительного поблизости не было. Кафе встретило их уютным светом и запахом свежемолотого кофе. Здесь было тихо, если не считать негромкого гула голосов и редкого звона чашек. Они заказали напитки и устроились за небольшим столиком в углу, подальше от остальной суеты. Аякс, как обычно, был безудержным потоком слов. Он болтал обо всем и ни о чем, перескакивая с темы на тему. Уэнсдей не слушала, ее мысли были заняты чем-то другим — этим странным чувством, что они не одни. Внезапно Аякс оборвал речь на полуслове. — Что? — спросила Уэнсдей, чуть нахмурившись. Но он уже не слышал ее. Глаза Аякса расширились, взгляд был прикован к чему-то за ее спиной. Через мгновение он резко поднялся. — Куда ты? — спросила она, сделав последний глоток кофе. — Я быстро, — бросил он на ходу и направился к какому-то столику. За ним сидела девушка. Не просто девушка — настоящая картина из старинной книги. Длинные золотистые волосы свободно падали на плечи, глаза сверкали, отражая свет ламп. Что-то в ней было знакомым. Может, этот оттенок волос… Он напоминал Уэнсдей Энид. Внутренне ухмыльнувшись, она поняла, что Аякс в очередной раз пошел знакомиться, несмотря на то, что ему всегда отказывали. Однако ее внимание тут же переключилось на новую фигуру, появившуюся в дверях. В кафе вошел человек во всем черном. Он двигался быстро, но без суеты, и его путь был направлен прямо к ней. Уэнсдей насторожилась, крепче сжимая чашку кофе. Она невольно подумала, что в крайнем случае это может стать импровизированным оружием. Незнакомец сел напротив и снял капюшон. — Ева? — Уэнсдей не верила своим глазам. Лицо девушки было бледным, а глаза беспокойно бегали по помещению, словно проверяя, нет ли здесь кого-то еще. Ева сцепила пальцы в замок, глубоко вдохнула и, прочистив горло, тихо заговорила: — Послушай, Уэнсдей. Нам нужно поговорить. Это очень важно. Прежде чем Уэнсдей успела ответить, к столу вернулся Аякс. Он вопросительно посмотрел на них, ожидая объяснений. — И… лично, — добавила Ева, почти шепотом. Уэнсдей коротко кивнула. Аякс приподнял брови, но, заметив серьезность момента, поднял руки в знак капитуляции. — Оу… понимаю, — протянул он и неохотно отошел в сторону, оставив их наедине. Ева открыла рот, словно собиралась что-то сказать, но вдруг резко замерла, глядя в окно. Ее зрачки расширились, и дыхание сбилось. Уэнсдей тут же обернулась, но за стеклом было лишь отражение огней на мокром асфальте. Дождь. Никаких силуэтов, ничего странного. — Ева? — тихо сказала Уэнсдей. Ева тяжело сглотнула. Ее руки дрожали, пальцы сжимались в кулаки и тут же разжимались, словно она пыталась совладать с собой. — Успокойся, — твердо сказала Уэнсдей, пристально глядя ей в лицо. — Я готова тебя выслушать. Ева закрыла глаза, глубоко вдохнула, а затем, помедлив, заговорила: — Нам лучше поговорить не сейчас… Давай завтра? Уэнсдей нахмурилась. — Что случилось? Ева быстро посмотрела на нее, словно взвешивая, стоит ли говорить правду. На мгновение ей показалось, что она вот-вот раскроется, но вместо этого она просто прошептала: — Пожалуйста, не сейчас. Уэнсдей почувствовала, как в ней нарастает беспокойство, но решила не давить. — Завтра я занята, школьные дела. Может, послезавтра? — Нет, — резко ответила Ева, покачав головой. — Это должно быть как можно скорее. У меня нет телефона. Давай встретимся здесь завтра в десять ночи. Уэнсдей слегка прищурилась, изучая подругу. В ее голосе чувствовалась нервозность, но причин она не называла. — Хорошо. — Не опаздывай, ладно? — прошептала Ева. Она резко поднялась, натянула капюшон и, не прощаясь, направилась к выходу. Как только она вышла за дверь, то тут же ускорила шаг, почти побежав в неизвестном направлении. Уэнсдей долго смотрела ей вслед. — Все нормально? — спросил Аякс, снова подходя к ней. Она медленно перевела на него взгляд, обдумывая события последних минут. — Да, — кивнула она. — Надеюсь, да.

***

День бала настал. Зал, утопающий в золотистых и серебристых огнях, напоминал живую картину, где свет и тени переплетались в вихре движений. Люстры отбрасывали причудливые блики на мраморный пол, в отражениях которого мерцали силуэты танцующих. Воздух был наполнен запахами духов, дорогого шампанского и лёгким привкусом электричества — тем самым ощущением, которое витает в воздухе перед чем-то неизбежным. Толпа разрасталась, и музыка становилась громче, завораживающе врываясь в сознание, заполняя его до отказа. Басы вибрировали в груди, а хаотичные вспышки света то озаряли лица гостей, то снова погружали их в тени. Голоса людей сливались в единую какофонию, теряясь в громкости. Здесь невозможно было разговаривать, только смеяться, кричать или просто поддаваться ритму, растворяясь в нём. Уэнсдей стояла у колонны, наблюдая за этим хаосом с выражением безразличия, за которым скрывалась безупречная внимательность. Её взгляд, холодный и цепкий, скользил по толпе, фиксируя каждую деталь, каждое движение. Она знала, что её работа на этом балу завершена — всё шло по плану. Она перевела взгляд на Аякса. — Всё в порядке и на своём месте. Моя работа выполнена, мне пора, — произнесла она ровным голосом. Аякс удивлённо поднял брови и наклонился ближе, чтобы его слова не утонули в музыке. — Почему так рано уходишь? — в его голосе прозвучала нотка разочарования. — Думал, ты хотя бы ещё немного задержишься. Веселимся вместе. — У меня встреча. — Она взглянула на телефон: девять тридцать. Аякс вздохнул, но тут же его губы тронула усмешка. В глазах мелькнуло что-то хитрое, и он сделал едва заметный жест рукой, указывая в сторону. — Смотри, этот Сэм пытается пригласить Энид на вальс. Её взгляд тут же скользнул туда. Сэмюэль, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, что-то тихо говорил Энид. Его плечи напряжены, руки сцеплены за спиной, голос дрожит от едва скрытого волнения. А Энид… Она стояла перед ним, слегка покачиваясь, будто не зная, что ответить. Платье цвета лунного света переливалось в тусклом освещении, и её светлые волосы напоминали мягкое сияние в полумраке зала. — И что с того? — произнесла Уэнсдей, но в её голосе уже не было прежнего равнодушия. — Слышал, до этого она ни с кем не танцевала вальс. Он хочет быть первым. Слово "первым" задержалось в воздухе, словно отголосок далёкого эха. Губы Уэнсдей едва заметно дрогнули. В глазах вспыхнул огонёк, который предвещал что-то неизбежное. — Первым? — повторила она себе под нос и медленно улыбнулась, словно полностью утвердившись в каком-то решении. — Эй, куда ты? — насторожился Аякс, когда она уверенно направилась в сторону Сэмюэля и Энид. — У меня появилась идея для мести. Просто смотри.                         Я люблю тебя, я ненавижу тебя, я люблю тебя, я ненавижу тебя. Её движения были лёгкими, точными, будто она просчитывала их на несколько шагов вперёд. Она выхватила у кого-то из рук бокал с мандариновым напитком, не удостоив владельца ни взгляда, ни извинения.                         Я люблю тебя, я ненавижу тебя, я люблю тебя, я ненавижу тебя. Толпа расступалась перед ней сама собой. Люди то и дело тянулись с приглашениями на танец, но она лишь молча качала головой, продолжая двигаться к цели. — Вот, я хотел… — начал Сэмюэль, набираясь храбрости, но договорить не успел. Чья-то фигура резко столкнулась с ним, и он едва не потерял равновесие. Когда он поднял голову, перед ним стояла Уэнсдей.                         Я люблю тебя, я ненавижу тебя, я люблю тебя, я ненавижу тебя. На секунду воцарилась пауза, но затем он почувствовал жгучее тепло на ноге. Опустив взгляд, Сэмюэль увидел, как липкая жидкость растекается по его брюкам, источая цитрусовый аромат. Его лицо исказилось. — Чёртова Аддамс! Ты же знаешь, что у меня аллергия на мандарины! Он вскрикнул и бросился прочь, пробираясь к уборной сквозь смеющуюся толпу. — Что ты делаешь? — ошеломлённо спросила Энид, наблюдая за всем этим с широко раскрытыми глазами. Уэнсдей чуть повернулась к ней, искажённый свет люстр отразился в её холодном взгляде. Белая рубашка подчёркивала её бледную кожу, а чёрные брюки делали её силуэт ещё более строгим. Но даже в этом минимализме она выглядела так, будто сошла с полотна какого-то забытого художника, который когда-то создал богиню и наделил её смертной плотью.                         Я люблю тебя, я ненавижу тебя, я люблю тебя, я ненавижу тебя. Она не понимала. Уэнсдей стояла перед ней, так близко, что Энид могла разглядеть мельчайшие детали её лица — тонкие, резкие черты, глубокие, бездонные глаза. Она выглядела так же сдержанно, как всегда, но в её позе сквозило что-то неуловимое, почти хищное. Энид чувствовала, как сердце стучит быстрее. Она не могла объяснить, почему её охватила волна жара, почему её дыхание стало прерывистым, а пальцы дрогнули, сжимая ткань платья.                                           Ты — лучшее, что происходило со мной. И тут Уэнсдей сделала шаг вперёд, наклонив голову чуть набок. — Исправляю ошибку, — произнесла она, ухмыльнувшись. Она сделала шаг вперёд и чуть наклонилась, вытянув руку вперёд в приглашающем жесте.                                     Но при этом худшее, что происходило со мной. — Можно ли вас пригласить на вальс, мисс Синклер? Энид смотрела на неё, не в силах пошевелиться. Мир вокруг расплывался, тускнел, исчезал. Осталась только эта протянутая рука. Сердце забилось быстрее, настолько громко, что, казалось, его слышала даже Уэнсдей. Энид не думала. Не могла думать. Прежде чем она осознала, её пальцы уже легли на прохладную ладонь Уэнсдей.                               В день нашей встречи, вероятно, я предпочёл бы, — Я приму это как "да", — произнесла Уэнсдей, аккуратно беря её руку. Они соединили ладони, выпрямив их вертикально, и, словно подчиняясь невидимой мелодии, сделали первый шаг, начав плавное круговое движение. Свет люстр мягко переливался на их коже, превращая танец в завораживающее зрелище. Вокруг них начала собираться толпа. Чьи-то глаза сверкали любопытством, кто-то шептался, кто-то незаметно поднимал телефон, записывая происходящее. Но они ничего этого не замечали.                                                             Если бы его не было. В этом огромном зале, среди сотен людей, для них существовал только один друг — тот, с кем они смотрели друг другу в глаза.                                     Чтобы этот день никогда не наступал (наступал). Уэнсдей двигалась уверенно, её тёмные глаза, как ночное небо, вбирали в себя отражение света, а голос, едва слышимый в гуще звуков, оказался неожиданно мягким: — Твоё платье прекрасно. Слова сорвались с её губ в самое ухо Энид — тёплым дыханием, лёгким дуновением, неуловимым прикосновением. А затем Уэнсдей вновь отступила, не разрывая сцепления их рук, продолжая кружить её в танце.                                                 Это – худшее из всех блаженств, На Энид было золотое платье, лёгкое и сияющее, подчёркивающее изгибы её тела. В свете люстр оно переливалось, будто было соткано из солнечных лучей. Она выглядела настолько красиво, что само это слово казалось слишком бледным и слабым, чтобы описать её полностью.                                                 Прекраснейшее из проклятий. Уэнсдей, не сводя с неё взгляда, мягко потянула её ближе. Энид ощутила, как тёплая ладонь скользнула по её талии, а затем легла на бедро. Она на секунду задержала дыхание. Уэнсдей подняла бровь, слегка кивнула и Энид послушно положила руку ей на плечо. Их пальцы всё ещё были переплетены. — I tuoi occhi azzurri sono così belli che sono pronto ad affondare in loro per sempre, — прошептала Уэнсдей на незнакомом языке. Энид не знала, что значат эти слова. Но она почувствовала их. Почувствовала каждой клеточкой своего тела, каждой ноткой дрожи в пальцах, каждым ударом сердца, что вдруг заколотилось в груди быстрее. Улыбка растянулась на её губах сама собой.                                                       Я должен оставить тебя, Следующее движение — Уэнсдей резко закрутила её, заставляя платье вспыхнуть золотым вихрем. Их руки по-прежнему оставались соединёнными, но теперь Уэнсдей обнимала Энид сзади. Тёплое дыхание скользнуло по шее, и на одно короткое мгновение Энид показалось, что она не справится, что колени поддадутся под этим нарастающим вихрем эмоций.                                                       Но, как говорится, Сэмюэль, наконец, вернулся, его глаза округлились при виде танцующей пары, и он уже рванулся было вперёд, но не успел сделать и пары шагов, как Аякс, стоявший неподалёку, молниеносно ударил его в точку на шее. Сэмюэль моментально потерял сознание и рухнул на пол.                                     Лучше быть в плохой компании, чем одному. Аякс невозмутимо пожал плечами, глядя на него, и мысленно пожелал приятных снов. Но Энид и Уэнсдей даже не заметили этого. Их мир ограничивался только друг другом. Они кружились, руки крепко сплетены, румянец пылал на их щеках. В груди у Энид бушевал шторм эмоций — она не могла назвать их, не могла объяснить, но знала, что они реальны. Было тепло. Волнующе. Необычно. Будто во всём мире существовало только это мгновение.                                                 Ты знаешь, как люди говорят: Они поймали взгляды друг друга, чуть улыбнулись. Уэнсдей мягко потянула её в объятия. Энид не сопротивлялась — напротив, обняла её в ответ, чувствуя, как дыхание сбивается, как весь мир замирает, оставляя их в этом танце, в этом волшебном вихре.                                           "Держи лучших друзей близко к себе,                                                                         Но                                                             Врагов ещё ближе".                                                       Но мой лучший враг – это ты.                                     Беги от меня, ты и я – это худшее, что может быть.                                           Но если ты продолжаешь искать мой голос,                                     Забудь меня, ты и я – это худшее, что может быть. И всё же в глубине души обе молча молились. Они молились, чтобы эта песня не заканчивалась. Чтобы этот танец длился вечно. Чтобы они могли вот так, без слов, шаг за шагом… Остаться вместе. Музыка звучала мягко, обволакивая их, словно тёплый шелковый ветер, унося их в мир, где существовали только они двое. Уэнсдей крепко сцепила их пальцы, словно боялась, что если разожмёт ладонь, Энид исчезнет, растворится в этом мерцающем свете, подобно миражу.                                           Почему мне больно слышать твоё имя, Затем она нежно положила ладонь на бедро Энид, ощущая, как под тонкой тканью её платья напряглись мышцы — то ли от удивления, то ли от внутреннего трепета. Затем, с лёгкостью и точностью, словно та была невесома, Уэнсдей подняла её, позволяя ей почувствовать себя парящей.                                           Когда оно прячется где-то поблизости? В этот миг сердце Энид пропустило удар. Воздух вдруг стал гуще, теплее. Она почувствовала, как лёгкость танца наполняет её, но не решалась закрыть глаза, боясь потерять то, что дарил ей этот момент. Она доверяла Уэнсдей, доверяла тому, как уверенно её держат, но внутри всё равно разливалась дрожащая сладкая неуверенность.                                           Когда я слышу твоё имя, что я испытываю – Она тихо рассмеялась — тихо, но искренне, и Уэнсдей уловила этот звук. Её губы тронула слабая, почти невидимая улыбка. Она мягко опустила Энид обратно на землю, позволяя её ногам снова обрести опору.                                                       Ненависть или радость? Едва ощутимым движением, с тем же вниманием и бережностью, Уэнсдей взяла её за руку, увлекая в медленное кружение. Энид следовала за ней, позволяла вести себя, позволяя им слиться с музыкой, чувствовать её ритм не ушами, а сердцем.                                           Я же говорила тебе: "Не смотри назад!" Уэнсдей вновь приблизилась, обвивая её со спины, их руки всё ещё оставались переплетёнными, словно невидимая нить соединяла их. Ведя её вправо, она медленно, но уверенно положила вторую руку на её бедро, ощущая, как тепло их тел смешивается в этом плавном движении.                               Прошлое, что преследует тебя, ведёт войну с тобой. Затем — последний аккорд. Уэнсдей направила её вниз, аккуратно, так, будто держала в руках нечто хрупкое, драгоценное. Энид послушно последовала за этим движением, замирая в лёгком наклоне.                                                 Но мой лучший враг – это ты,                               Беги от меня, ты и я – это худшее, что может быть.                                                 Но мой лучший враг – это ты,                               Беги от меня, ты и я – это худшее, что может быть. Их дыхание смешалось. Музыка стихала, но внутри неё всё ещё звучала мелодия — не той, что играла в зале, а той, что теперь звучала только для них двоих. Они не спешили разомкнуть объятие. В их взглядах, переплетённых так же крепко, как и их руки, таился целый шторм эмоций — желание, трепет, восторг, неуверенность. Всё, что не могли выразить слова, раскрылось в этом молчании.                         Я люблю тебя, я ненавижу тебя, я люблю тебя, я ненавижу тебя,                         Я люблю тебя, я ненавижу тебя, я люблю тебя, я ненавижу тебя. Они медленно отдалились друг от друга, словно музыка, едва стихшая, всё ещё связывала их невидимой нитью. Взгляд Уэнсдей задержался на глазах Энид на одно короткое, но бесконечно глубокое мгновение. Затем, с привычной холодной решимостью, она развернулась и, ловко скользнув сквозь толпу, растворилась в ней, оставив после себя лишь лёгкий след неясного волнения. Энид так и осталась стоять на месте, провожая её взглядом, словно пытаясь запомнить каждую деталь этого момента. Её губы дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке, наполненной нежностью. Сегодня обе они осознали нечто важное. Уэнсдей поняла, что испытывает к Энид странное, необъяснимое чувство, которое не укладывалось в привычные рамки её разума. А Энид поняла, что влюбилась в неё ещё сильнее, чем прежде. Часы показывали 10:15.