Свет в бездне

***

Высокий мужчина в черном расхаживал по крыше, его тяжелые шаги глухо отдавались в ночной тишине. Он двигался размеренно, будто обдумывая что-то, но каждое его движение было наполнено напряжением, скрытой угрозой. Его силуэт казался неестественно темным на фоне ночного неба, словно сама тьма сгущалась вокруг него. — Этого хватит, — сказал он внезапно, резко остановившись перед Евой и, не терпя возражений, выхватил у нее из рук бумагу и ручку. Ева вздрогнула, но не отпустила сразу. Ее пальцы судорожно сжимали тонкий лист, словно в нем содержалась вся ее жизнь. Она вскинула на него взгляд, полный мольбы, ее губы дрожали, а по щекам текли горячие слезы. — Пожалуйста… — выдохнула она, с трудом проглатывая рыдания. — Я не успела дописать… Это мой единственный шанс попрощаться с ними… Мужчина лишь закатил глаза, выражая явное раздражение. Некоторое время он колебался, словно обдумывая, заслуживает ли она этого, но затем, тяжело вздохнув, вернул бумагу и ручку. Ева тут же опустилась на колени, не обращая внимания на холодный бетон под собой. Ее пальцы дрожали так сильно, что несколько раз ручка выскальзывала, но она упрямо поднимала ее и продолжала писать. Она спешила, ведь знала — времени у нее почти не осталось. Глаза щипало от слез, буквы расплывались, но она заставила себя закончить. Когда последнее слово было выведено, она сжала бумагу в руках, как нечто священное, и поднялась на ноги. Она протянула письмо человеку в черной маске, но он не торопился его брать. Он смотрел на нее сверху вниз, его молчание казалось тяжелее, чем любые слова. Потом он медленно поднял руку в черной перчатке, небрежно выхватил письмо и сунул его в карман, словно выбрасывал ненужный клочок бумаги. — Теперь твоя последняя миссия, — его голос прозвучал ровно, почти безразлично. Прежде чем она успела что-либо понять, его пальцы сомкнулись на ее запястье, и он с силой потянул ее вперед. Она споткнулась, едва не упав, но он не дал ей шанса восстановить равновесие — его шаги были быстрыми, безжалостными. Они остановились у самого края крыши. Ночь раскинулась перед ней, полная огней и теней. Внизу виднелась площадка, на которой она так часто гуляла в детстве. Там стояла скамейка, ее старая, облупившаяся краска едва различалась в тусклом свете фонаря. Чуть дальше тянулась тропинка, ведущая к подъезду. Ее подъезду. Ее дому. Она смотрела вниз, не в силах поверить, что больше никогда не вернется туда. Грудь сжалась от боли, дыхание сбилось, а слезы вновь побежали по щекам. Она не успела сказать маме «спасибо» за все, что та для нее сделала. Не успела в последний раз обнять сестренку, погладить ее волосы, прижаться к ней. — Чего стоишь? — раздался позади холодный, насмешливый голос. — Не надо было лезть не в свое дело. Ева сжала кулаки, но не ответила. Она знала, что он прав. Но знание не делало этот момент легче. — Не забывай про свою мать, — добавил он, и в его голосе вдруг послышалось что-то почти нежное, от чего по ее спине пробежал холод. Она закрыла глаза и сделала последний глубокий вдох. Сделала шаг вперед... Но в тот же момент почувствовала чьи-то руки позади — и, не успев осознать, полетела вниз с криком.

***

Уэнсдей вылетела из школы, сердце гулко стучало в груди, а дыхание сбивалось. Вцепившись в телефон, она мельком взглянула на экран. 10:30. Чёрт. Она опаздывала. Не сбавляя темпа, она бросилась к машине, рывком открыла дверь и забралась внутрь, ещё не отдышавшись. Продиктовав адрес кафе, где должна была встретиться с Евой, она попыталась успокоить дыхание, но мысли о времени не давали ей покоя. Машина сорвалась с места, и улицы замелькали за окном, но каждая секунда казалась пыткой. Когда они наконец остановились у кафе, было уже 10:50. Она опоздала на целых пятьдесят минут. Позорище. Никогда раньше такого не случалось. Захлопнув дверцу машины чуть сильнее, чем следовало, Уэнсдей велела водителю ждать и поспешила внутрь. В кафе было многолюдно: люди болтали за столиками, официанты сновали между ними, доносился приглушённый смех. Она быстро осмотрела помещение, но Евы не было. Значит, не только она опаздывала. Уэнсдей направилась в дальний угол, села, скрестив руки, и принялась ждать. Она не могла даже позвонить Еве — у той не было телефона. Она заказала кофе, стараясь не думать о времени, но оно неумолимо тянулось. Кто-то весело беседовал с друзьями, у окна пожилая пара сидела, склонившись друг к другу, неспешно потягивая горячий напиток. Уэнсдей механически пила кофе, скользя взглядом по посетителям, но ничего подозрительного не замечала. Она ждала. Долго. Так долго, что ей пришлось заказать вторую чашку. Глянув на экран, она увидела: 12:00. Евы всё ещё не было. Она бы никогда не забыла о встрече… Значит, что-то произошло. Уэнсдей встала, бросила деньги за кофе и, не оглядываясь, вышла. Машина была там же, где и прежде, водитель молча ждал. Она быстро села внутрь и назвала адрес. Хорошо, что когда-то догадалась его запомнить. Машина тут же рванула с места. Теперь она направлялась к её дому. Ехать долго не пришлось, по крайней мере, так казалось Уэнсдей. Город за окном мелькал размытыми пятнами, но её мысли были заняты не этим. Как только машина остановилась, она резко распахнула дверь и выскочила наружу. Перед домом Евы собралась толпа — люди стояли вплотную друг к другу, создавая плотное кольцо вокруг чего-то, что пока было скрыто от её взгляда. Сердце Уэнсдей стучало всё быстрее, но она продолжала идти. Она уже знала, что произошло. Ей не нужны были объяснения. И всё же она отчаянно надеялась, что ошибается. Приблизившись, она заметила, что в толпе были как соседи, выглянувшие из дверей, так и случайные прохожие. Кто-то стоял в халате, явно выбежав из квартиры, кто-то прикрывал глаза ребёнку, не давая смотреть на происходящее. Один мужчина что-то громко кричал в телефон, вызывая скорую, но его слова тонули в общем гуле. Некоторые рыдали, другие молча закрывали рот ладонями, не в силах поверить в увиденное. Уэнсдей протиснулась между людьми и остановилась. На земле, в луже крови, лежала девушка. Её лицо было невозможно узнать — изувеченное, разбитое, но предательские оранжевые кроссовки и школьная спортивная форма не оставляли сомнений. Ева. Уэнсдей оцепенела, но не от ужаса перед трупом или кровью. Такие вещи она уже видела. Но одно дело — смерть постороннего, и совсем другое — видеть бездыханной ту, с кем ты ещё недавно разговаривал, смотрел в глаза, смеялся. Всё это исчезло в один миг. Она сжала кулаки, глядя на тело. Это её вина. Если бы она пришла вовремя, возможно, Ева была бы жива. Если бы не опоздала, если бы не заставила её ждать… может быть, застала бы её в тот момент, когда ещё можно было что-то сделать. Она заставила себя оторвать взгляд от тела и окинула толпу внимательным взглядом. В стороне, чуть поодаль, стоял человек в чёрном. Его лицо скрывала маска, но его поза, его взгляд — слишком спокойный, слишком внимательный. Он не был шокирован, не был напуган. Он просто смотрел. Внезапно он встретился с ней взглядом. На одно короткое мгновение в его глазах мелькнуло что-то — осознание, испуг. А затем он резко развернулся и бросился бежать. И Уэнсдей не раздумывала. Она рванула за ним, чувствуя, что этот человек причастен к смерти Евы. Она не знала, зачем он это сделал, но собиралась узнать. Улицы мелькали перед глазами, как размазанные полосы света и тьмы. Уэнсдей неслась вперёд, не обращая внимания на рвущиеся лёгкие и колотящийся в груди пульс. Вперёд. Только вперёд. Чёрная фигура уходила всё дальше, лавируя между зданиями, перескакивая через низкие заборы, исчезая в лабиринте переулков. Но Уэнсдей была быстрее. Она свернула за угол, едва не врезавшись в мусорные баки, толчком отбросила один в сторону и снова устремилась за ним. Преследуемый метнулся между двух домов, скрывшись во мраке. Уэнсдей без колебаний рванулась следом, едва не сшибая плечом старую кирпичную стену. Выбежав из узкого прохода, она увидела, как преследуемый мелькнул за деревьями. Ветки цепляли воздух, раскачиваясь после его стремительного движения. Уэнсдей рванулась вперёд, чувствуя, как лёгкие разрывает холодный воздух. Они выскочили на дорогу. Фонари отсекли мрак, осветив бегущую тень. Незнакомец не сбавлял темп, его ноги уверенно грохотали по тротуару. Уэнсдей тоже не замедлялась, но тело начало предавать её. В груди жгло, ноги налились тяжестью, дыхание стало рваным. Скорость падала, пока, наконец, она не остановилась, хватая ртом воздух. Фигура впереди резко обернулась. Он замер на мгновение, затем, увидев, что она больше не бежит, круто свернул за угол и исчез. — Проклятие... — выдохнула Уэнсдей, чувствуя, как в груди сжимается боль. С дрожащими пальцами она вытащила ингалятор, поднесла к губам, нажала и глубоко вдохнула. Воздух снова наполнил лёгкие, но вместе с облегчением пришло отчаяние. Она медленно согнулась, упираясь руками в колени. Если бы не эта чёртова болезнь, она бы догнала его.

***

Уэнсдей тихо приоткрыла дверь и шагнула на крышу. Ночной ветер сразу же вцепился в ее пальто, трепля полы, словно предупреждая о чем-то неотвратимом. Под ее шагами сухо скрипнул гравий, а луна, укутанная в дымку облаков, холодно освещала пустое пространство. Она медленно прошла вперед, вглядываясь в темноту. Если Ева действительно прыгнула отсюда, то следы должны быть поблизости. Подойдя к краю крыши, Уэнсдей взглянула вниз. Внизу, словно марионетки в сцене трагедии, суетились люди — полицейские, медики, зеваки. Голубые всполохи мигалок озаряли бледные лица. Медики склонились над неподвижным телом, их голоса тонули в гуле города. Полицейские пытались оттеснить толпу, отгоняя любопытных, но их шепот, полный страха и догадок, разносился по узким улочкам. Уэнсдей выдохнула, и пар растворился в воздухе. Она покачала головой — что-то здесь не сходилось. Едва заметное движение в свете фонаря привлекло ее внимание. У самого края крыши лежала бумага, чуть шевелимая ветром, готовая вот-вот сорваться и унестись прочь. Сузив глаза, Уэнсдей осторожно приблизилась. Она обернула руку рукавом пальто, чтобы не оставить следов, и подняла находку. Это была сложенная записка, края которой уже начали намокать от сырости. Почерк на ней был неровным, дрожащим, словно его выводила рука, раздираемая сомнениями и страхом. Мама, прости меня. Прости меня, пожалуйста. Я устала от этой жизни, я больше так жить не могу. Я ничего не добилась и даже не могу нормально помогать тебе. Но хочу сказать тебе спасибо за всё! За то, что заботилась обо мне, за то, что любила меня. Я не хочу, чтобы ты винила себя в моей смерти. Это был мой… На этом месте чернила размазались, словно рука писавшей дрогнула в последний момент. Ниже — еще более неразборчивые, неровные слова, словно сорванные с души в последнем порыве отчаяния. Но Уэнсдей все же смогла разобрать последние строки: …выбор. Я была слабаком. Кажется, так и умру, выбрав смерть вместо страдания. Но я хочу, чтобы ты знала, что это — благое намерение. Позаботься о Марии вместо меня, ладно? Хотя бы она должна быть счастливой. С любовью, твоя дочь Ева. Уэнсдей сжала записку в руке, почувствовав, как внутри растет холодное, неприятное ощущение. Это выглядело как самоубийство… но тогда почему? Почему она назначила встречу в кафе, если не собиралась жить дальше? Вопросы вихрем пронеслись в голове. Эта записка была уликой. Уэнсдей стремительно вытащила телефон, щелкнула камерой и спрятала письмо в карман пальто. Закончив, развернулась, собираясь уйти. Но едва сделав шаг, замерла. Что-то мелькнуло внизу, крошечное, почти теряющееся среди трещин и пыли. Она опустила взгляд. На серой поверхности бетона, едва различимая в тусклом свете, выделялась выцарапанная надпись: "4+1". Символы были неровными, вырезанными чем-то твердым. Настолько мелкими, что случайный взгляд мог бы проскользнуть мимо, так и не заметив их. Но Уэнсдей никогда не упускала детали. Она медленно присела, касаясь холодного бетона коленями, и провела пальцами над таинственными знаками, не касаясь, но ощущая их присутствие. Что это? Код? Чья-то игра? Или ответ, спрятанный на виду? Бетон был шершавым, буквы жесткими, словно выцарапанными ногтем или сломанным краем монеты. Она снова вытащила телефон, сфотографировала находку. Несколько секунд она просто смотрела на цифры, позволяя им отложиться в памяти, прежде чем медленно поднялась. Молчаливая, с мыслями, с которыми еще предстояло разобраться, она направилась вниз по лестнице, оставляя позади крышу, полную неясных ответов. Когда она вышла на улицу, ее встретила всё та же суета. Полицейские устанавливали кордоны, криминалисты щелкали камерами, фиксируя каждый уголок кровавой сцены. Некоторые уже направлялись в дом, вероятно, осматривать квартиру Евы и крышу. Уэнсдей уверенно подошла к одному из полицейских, высокий мужчина с блокнотом в руках вопросительно взглянул на нее. — Что вам нужно, мадам? — его голос был ровным, но в глазах читалась усталость. — Я хочу встретиться с детективом. Я свидетельница, и у меня есть улика, — твердо сказала она. Полицейский чуть прищурился, оценивая ее, затем молча кивнул. — Хорошо. Идемте, — бросил он и, развернувшись, повел ее вперед, к тем, кто теперь вершил правду. Они подошли к мужчине, который стоял рядом с полицейской машиной, задумчиво куря сигарету. Он что-то обдумывал, глядя в пустоту, но, заметив их приближение, бросил сигарету на землю и раздавил носком ботинка. Офицер наклонился к нему и вполголоса что-то пробормотал. Мужчина кивнул, не задавая вопросов, затем перевел взгляд на Уэнсдей. — Идемте со мной в полицейский участок, — сказал он ровным, бесстрастным голосом. — Как хотите, — ответила Уэнсдей. Они вместе сели в полицейский автомобиль, и вскоре машина тронулась, унося их в сторону участка.

***

Он прошел через кабинет, небрежно поправляя лацканы пиджака. На его столе, массивном, с отполированной поверхностью, выделялась табличка с именем — "Донован Галпин". Он тяжело опустился в кресло и, скользнув взглядом по Уэнсдей, лениво махнул рукой, приглашая ее сесть. Она присела бесшумно, словно тень. — Как видите, я детектив Донован Галпин, — проговорил он с налетом усталости. — Что вы хотели мне лично сообщить? — Я свидетельница, — спокойно начала Уэнсдей. Галпин дернулся, будто услышал что-то неприятное. Лицо его напряглось, а руки скрестились на груди, словно выставляя невидимый барьер. — И я здесь по делу Евы, — продолжила она, не обращая внимания на перемену в его поведении. Он медленно выдохнул, вынул блокнот и щелкнул ручкой. — Ну, рассказывайте. Что вы видели? — Как вы уже знаете, Ева упала с крыши своего дома. Ее тело лежало возле подъезда. Когда я подошла, там уже собралась толпа. Среди них был подозреваемый — человек в черном. К сожалению, я не смогла его догнать. Галпин прищурился, записывая. — Так… — протянул он. — Почему вы вообще там оказались? — Мы договорились встретиться в кафе, но Ева долго не приходила. Я забеспокоилась и решила заехать к ней домой. Именно там я и заметила незнакомца. — И почему вы считаете его подозреваемым? Все выглядит как самоубийство. — Ева сама назначила встречу. Она собиралась сказать мне что-то важное, — ответила Уэнсдей. Она рассказала все: о загадочном постере, о записке, о темной фигуре, растворившейся в толпе. Галпин слушал молча, с тем недоверчивым выражением, которое появляется у полицейских, когда они заранее знают ответ. — Все равно это ничего не доказывает, — наконец сказал он. — Кто угодно мог оказаться рядом. — Я нашла это на крыше, — сказала Уэнсдей. Она знала, что ее аргумент зыбкий, что записка могла лишь укрепить официальную версию. Но правда не всегда очевидна. Она достала письмо и протянула его детективу. Галпин осторожно взял его краем рукава, чтобы не оставить отпечатков, пробежал глазами по строчкам, а затем медленно поднял взгляд. — Вы понимаете, что это лишь подтверждает версию самоубийства, а не вашу? — Я хочу, чтобы вы проверили письмо на отпечатки, — твердо сказала Уэнсдей. Он вздохнул, прикрыл глаза, потер переносицу. — Это будет непросто… но я учту это. Как вас зовут? — Уэнсдей Аддамс. Он замер. На его лице что-то мелькнуло — узнавание, раздражение, возможно, усталость. — Аддамс, значит… — тихо протянул он, скривив губы в ухмылке. — Простите, но в вашу версию трудно поверить. — Что? — нахмурилась Уэнсдей. — Простите, но ваши слова трудно принять всерьез, — сказал он с легким оттенком насмешки. — Кто знает, что вам там привиделось… под действием, скажем, наркотиков? — Я не принимаю никаких веществ, — ответила Уэнсдей ледяным тоном. — Можете проверить меня прямо сейчас. — А смысл? — он хмыкнул. — Ваши родные все равно решают вопросы деньгами. — Вы намекаете, что я под подозрением? — А почему нет? — он наклонился вперед, его глаза сверкнули. — Что вы делали на крыше и в ее доме? — У меня есть алиби. Вы можете допросить моего водителя, друзей. Или проверить записи с камер. Галпин провел рукой по лицу и тяжело выдохнул. — Ладно… Записка подтверждает самоубийство. Но я проверю ее на отпечатки. — Тогда я вернусь, когда результаты будут готовы, — бросила Уэнсдей и, не дожидаясь ответа, развернулась к выходу. Дверь хлопнула. Галпин остался в тишине кабинета, слушая, как шаги Аддамс затихают в коридоре. Он вытащил сигарету, медленно поднес ее к губам, закурил. — Опять эти Аддамсы… — пробормотал он, выпуская струю дыма. Но даже сигарета не смогла заглушить ощущение, что эта девочка только что принесла с собой гораздо больше проблем, чем казалось на первый взгляд.

***

На следующий день Уэнсдей сидела в столовой, погружённая в свои мысли. Вилкой она лениво вертела еду на тарелке, словно пыталась разгадать тайну, скрытую в её бесформенных очертаниях. Мир вокруг казался приглушённым, словно она находилась в аквариуме, где чужие голоса звучали приглушённым эхом, а движения замедлялись, как в вязкой воде. — Эй, Уэнсдей, — раздался голос, и мягкое прикосновение к плечу выдернуло её из глубин размышлений. Она моргнула, словно только что очнулась от сна, и встретилась взглядом с Аяксом. — Что? — Ешь. Еда остынет, — сказал он, разрывая кусок хлеба зубами. — В последнее время ты стала слишком задумчивой. — Аппетита нет, — глухо ответила она. Аякс вздохнул, покачал головой, но не отступил. — Скоро матч. Тебе нужны силы. Он взял чистую ложку, набрал еды из её тарелки и поднёс к её губам, ожидая. — Давай, открывай рот. Уэнсдей посмотрела на него так, словно он только что предложил ей выпить яд. Затем молча выхватила ложку из его рук и, подчёркнуто неторопливо, начала есть. — Какая милая парочка, — раздалось со стороны, и воздух взрезал насмешливый голос Бьянки. Уэнсдей едва заметно скрипнула зубами. — Заткнись. Она перевела взгляд на Бьянку и, словно удар меча в темноте, нанесла встречный выпад: — А что с твоим Ксавьером? Бьянка на миг замолчала. В её глазах промелькнуло что-то неуловимое, тень эмоции, которую она пыталась спрятать за маской равнодушия. — Мы не общались в последние дни, — ответила она, чуть медленнее, чем обычно. Уэнсдей кивнула, словно ожидала этого. — Если не забыла, моё предложение всё ещё в силе. — Не нужно мне ничего, — с вызовом ответила Бьянка, вскинув подбородок. — Если он не хочет, я не собираюсь за ним бегать. Она на мгновение замолчала, но тут же, как бы стряхнув с себя ненужные мысли, сменила тему: — Лучше скажи, что у тебя с Энид? — О да, скажи, — подхватил Аякс, улыбаясь. — Вы вчера так круто танцевали вместе. Вилка в руке Уэнсдей замерла. Она глубоко вдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, затем выдохнула, стряхнув с себя напряжение. — Ничего особенного, — ответила она ровным голосом. Бьянка недоверчиво прищурилась. — А я думала, что между вами что-то изменилось. Ты ведь раньше не любила танцевать на публике. — Просто месть, — пожала плечами Уэнсдей. — Ничего больше. Бьянка усмехнулась и покачала головой. — Быть врагами сложно, когда любите друг друга, — заметила она, наблюдая за реакцией Уэнсдей. Но та лишь тяжело посмотрела на неё. — И всё же, я не верю, что Энид на это способна. Она мне казалась такой хорошей, — добавила Бьянка после паузы. — Что было, то было, — вмешался Аякс. — Уэнсдей чуть не утонула из-за неё. Мне она всегда казалась подозрительной. Разговор продолжился, но Уэнсдей уже не слышала их. Её взгляд остановился на другой стороне столовой, где, отгородившись от мира, сидела Энид, и задумалась. После обеда они втроём молча покинули столовую. В воздухе витала странная тишина — не неловкая, но насыщенная невысказанными мыслями. — Кажется, Уэнсдей что-то беспокоит, — наконец сказала Бьянка, не отводя глаз от её лица. Уэнсдей шла чуть впереди, взгляд её был направлен куда-то в пустоту, а губы крепко сжаты. — Уэнсдей, если что, ты можешь сказать нам, — мягко добавил Аякс. Она остановилась, будто раздумывая, но затем, так и не повернувшись, сказала: — Всё нормально. Но это было ложью. Она не могла сказать им правду. Не могла произнести вслух имя Евы. Они сами говорили забыть о ней. Даже детектив не верил ей. Так почему должна была она? Аякс бросил короткий взгляд на Бьянку, затем пожал плечами, прерывая тишину: — Тогда мы с Уэнсдей идём на тренировку. Бьянка кивнула, словно понимая, что пытаться дальше нет смысла. Они обменялись короткими прощаниями, и Уэнсдей, не сказав больше ни слова, скрылась вместе с Аяксом за поворотом коридора.

***

Энид не находила себе места весь день. Мысли путались, крутились в голове, не давая сосредоточиться. Йоко и Дивина только подливали масла в огонь своими советами, а вопросы, на которые она отчаянно искала ответы, множились с каждым часом. Она чувствовала что-то к Уэнсдей. Это было бесспорно. Но что чувствовала Уэнсдей?После танца она даже не взглянула в её сторону. А Энид надеялась, что хоть что-то между ними изменится. Снова и снова Энид мысленно возвращалась к вчерашнему танцу. Они кружились в такт музыке, их руки сплелись, пальцы сжимали друг друга крепче, чем требовал обычный вальс. В тот момент между ними будто не существовало пустоты, что образовалась после «Кубка ПО». Но если Уэнсдей избегала её столько времени, почему вдруг решила танцевать с ней? Что это значило? Она простила её? Или… это было что-то другое? — О чём задумалась? — голос Сэмюэля вырвал её из мыслей. Он опустился на место рядом. До начала урока оставалось ещё десять минут. Энид выдавила улыбку: — Ни о чём. Просто думаю об одном человеке. — Об Аддамс? — догадался он. Она удивлённо посмотрела на него. — Так и знал, что о ней, — продолжил он, скрестив руки на груди. — Не забивай себе голову. Она того не стоит. — Почему? — Энид нахмурилась. — Потому что всем понятно, что она просто тобой пользуется, — пожал плечами Сэмюэль. — Сэм, прекрати, — голос Энид стал жёстче. — Что прекратить? — он пожал плечами. — Это правда. Тебе пора открыть глаза. Зачем самой Уэнсдей Аддамс такая, как ты? Она ненавидит всё, что бросается в глаза, и вечно хочет доказать, что она лучше всех. — Прекрати. Она не такая, — отрезала Энид. — А какая? — хмыкнул он. — Высокомерная, и все это знают. У неё из плюсов только внешность. Она жаждет внимания, которого не получала от родителей. И ты стала одной из её жертв. Думаешь, она просто так вчера танцевала с тобой? — Эй, Сэм, хватит, — вмешался один из учеников, заметив, как Энид всё больше хмурится. — Подожди, — остановила его Энид, устремив на Сэмюэля тяжёлый взгляд. — Продолжай. Сэмюэль ухмыльнулся, чувствуя, что его слова задевают её. — Она хотела отомстить. Мне, понимаешь? — в его голосе зазвучала горечь. — Я хотел быть первым, кто станцует с тобой. Но она специально разрушила этот момент. Просто чтобы не дать мне танцевать с тобой. А ты всё ещё видишь в ней благородного человека? Да от неё веет холодом! Ты правда думаешь, что она способна любить? Очнись, Энид. Энид больше не выдержала. Холодная ярость заполнила её изнутри. Она схватила свою книгу и с силой ударила Сэмюэля по голове. — Если я о чём-то и жалею, так только о том, что вообще с тобой разговаривала, — прошипела она и пересела на другое место. Но как бы она ни старалась, слова Сэмюэля, ядовитые и колючие, уже успели пустить корни в её голове.

***

Уэнсдей вышла с тренировки — сегодня она была особенно продуктивной. Её мышцы гудели от напряжения, но удовлетворение от упорной работы слегка притупляло усталость. Им необходимо было освоить новую технику, способную гарантировать победу в предстоящем матче, и она выкладывалась по полной. Направляясь в раздевалку, она уже мысленно планировала дальнейшую подготовку, но внезапно чьи-то руки схватили её. Не успев среагировать, она оказалась в тёмном углу, прижатая к холодной стене. — Энид? — Голос Уэнсдей был ровным, но в глазах вспыхнула тень удивления. Энид ждала её. Ждала специально. Она хотела правды. Хотела развеять сомнения, убедиться, что слова Сэмюэля — ложь, что всё не так, как он пытался ей внушить. — Привет, Уэнсдей, — сказала она, прочищая горло. Перед ней стояла взмокшая от пота, едва отдышавшаяся Уэнсдей, но её чёрные глаза оставались непроницаемыми. — Извини, что так… ворвалась. Уэнсдей молча сделала шаг в сторону, но Энид быстро преградила ей путь. — Эй, я ещё не закончила! — возмутилась она. — Да что с тобой не так? Почему ты вечно избегаешь меня? — Ты ещё спрашиваешь? — усмехнулась Уэнсдей, но в её голосе не было ни тени веселья. Она вновь попыталась уйти, но Энид продолжала стоять на её пути, её глаза горели упрямством. — Я не уйду и не отстану, пока мы не поговорим нормально, — твёрдо заявила она. — Скажи, почему ты всегда убегаешь от меня? — Я думала, ты и сама всё прекрасно знаешь, — холодно бросила Уэнсдей. — Уэнсдей! — Что? Разве не ты подстроила всё это с Кубком По? Разве не ты обманула и предала меня? Как, по-твоему, я должна с тобой разговаривать после этого? — Кубок По? — Энид ошеломлённо заморгала. — Предала тебя? Да, я тонула специально, я этого не скрываю. Но я не знала, что этот план был против тебя! Мне объяснили всё по-другому! Ты правда думаешь, что если бы я знала, я бы так поступила с тобой? — А как насчёт капкана? — резко перебила Уэнсдей. — И подножки не забудь. — Какого капкана? — Энид смотрела на неё, не понимая, о чём она говорит. — Того, который ранил мне ногу, — голос Уэнсдей был ровным, но в нём сквозила сталь. Глаза Энид расширились. — Они ставили капкан на тебя? — её голос сорвался на шёпот. — Вот почему ты… — Не притворяйся, — холодно отрезала Уэнсдей. — Да я даже не знала об этом! — воскликнула Энид, её голос дрожал от возмущения. — Это жестоко и несправедливо! Не говори так, словно ты вообще меня не знаешь! Она стиснула кулаки, её дыхание сбилось. — Ты правда веришь, что я могла поступить так нарочно? Да, я совершила ошибку. Но что страшного в том, чтобы однажды проиграть? Это всего лишь игра, Уэнсдей. От неё не зависит наша жизнь. Уэнсдей отвела взгляд, её челюсть напряглась. — Ты ничего не понимаешь, — тихо сказала она. — Чего именно я не понимаю? — с нажимом спросила Энид. — Скажи мне, чтобы я знала! Ты единственная, кто воспринимает игру так серьёзно. Если бы я знала, что для тебя это значит всё, я бы проиграла. Ты слышишь? Я бы сдалась, лишь бы сделать тебя счастливой! Наступила тишина. Уэнсдей молчала, но внутри неё бушевала буря. Вина, злость, отвращение к самой себе — всё смешалось в глухом вихре эмоций. — А теперь, пожалуйста, ответь мне на один вопрос, — голос Энид дрогнул, она судорожно сглотнула, стараясь сдержать слёзы. — Тот танец на балу… это была месть и ничего больше? В глазах Уэнсдей промелькнула тень сомнения, но она быстро её подавила. — Да, — это было единственное слово, которое она смогла произнести. Тишина стала почти осязаемой. Энид смотрела на неё, не веря своим ушам. Сердце бешено колотилось в груди. — Ты отвратительна, — выдохнула она. А затем, не раздумывая, залепила Уэнсдей звонкую пощёчину. Развернулась и ушла, даже не оглянувшись. Уэнсдей застыла на месте. Жгучая боль от пощёчины расходилась по щеке, но сильнее жгло что-то внутри. Она смотрела в пустоту перед собой, перебирая в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое движение. Всё ли действительно свелось только к мести? Или она совершила ошибку, которую уже не исправить?

***

Расстроенная, Уэнсдей вышла из машины и подняла взгляд на многоэтажный дом. В её руках был пакет. Она направилась к двери и стала ждать, пока кто-нибудь выйдет или войдёт в здание. Долго ждать не пришлось — вскоре подошла пожилая женщина, и Уэнсдей проскользнула внутрь вслед за ней. Теперь предстояло найти квартиру Евы. Она знала, что та жила на третьем этаже. Узнать адрес было несложно — пока Уимс отсутствовала в кабинете, Уэнсдей украла данные о бывшей ученице школы. Поднявшись на нужный этаж, она постучала. Дверь отворилась медленно, как будто сама хозяйка долго колебалась, стоит ли ей открывать. Перед Уэнсдей стояла женщина с лицом, исчерченным глубокими морщинами. Её взгляд был пустым, потухшим, а в уголках глаз застыла тень пережитых слёз. — Здравствуйте, я подруга Евы, — голос Уэнсдей прозвучал неожиданно мягко. Женщина не задала ни одного вопроса. Просто отступила в сторону, приглашая её войти. Квартира встретила её затхлым запахом сырости и старых вещей. Потёртые обои, потерявшие свой цвет, мебель с потрёпанной обивкой, книги, лежащие стопками на полу. Всё здесь казалось застывшим во времени, словно само пространство не могло смириться с утратой. В гостиной стоял продавленный диван. Женщина села первой, и Уэнсдей последовала её примеру. Осматриваясь, она заметила на полке небольшую фотографию: три человека, запечатлённые в далёком прошлом. В центре — та, что сидела перед ней. По бокам — две девочки. Одна из них — Ева. Вторая… младшая сестра, бледная, болезненно худая. Что-то в этом снимке заставило сердце Уэнсдей сжаться. — Я мама Евы, — наконец заговорила женщина, слабо улыбнувшись, будто это движение губ далось ей с трудом. — Я не знала, что у неё были подруги… Вы были близки? — Думаю, да, — соврала Уэнсдей, выдержав паузу. — Я Уэнсдей Аддамс. Пришла выразить соболезнования. — Спасибо… спасибо… — женщина вдруг всхлипнула, спрятав лицо в ладонях. — У Евы никогда не было друзей. Это… всё из-за меня. Из-за того, что она выглядела бедно, что носила старые вещи… Никто не хотел с ней общаться. Голос её сорвался, но она продолжала: — Спасибо… что были рядом с ней… — Это вам спасибо за то, что родили такую замечательную дочь, — тихо ответила Уэнсдей. — Она была хорошим человеком. Женщина грустно покачала головой. — Она никогда не показывала, как ей больно… Но я знала. Всегда знала. Только ничего не могла сделать. У неё даже телефона не было. Она всё время помогала мне, работала. А я… я не смогла дать ей нормального будущего… Женщина судорожно выдохнула, сжав руки в кулаки. — И ещё это письмо… Она умолкла. Уэнсдей медленно протянула руку и мягко коснулась её плеча. — Вы сделали всё, что могли, — сказала она с неожиданной для себя теплотой. — Она любила вас. Несмотря ни на что. Женщина больше не сдерживала слёз. — Спасибо тебе, дорогая… Я так рада, что у неё хотя бы один друг был в жизни… — Это мне стоит благодарить её, — тихо сказала Уэнсдей. Женщина вздрогнула, сжав побелевшие пальцы. В глазах её плескалась боль, такая глубокая, что казалось — если прикоснуться, можно утонуть. — Она сказала… всего на минутку выйдет… просто прогуляется… — голос её дрожал, срывался, ломался, будто ветка под тяжестью снега. — А я… я согласилась. Почему я позволила?.. Всё же было хорошо… Она говорила обрывисто, между судорожными вдохами, а Уэнсдей слушала, собирая эти слова, словно разбитые осколки, пытаясь сложить из них целостную картину. — Вы не виноваты, — мягко сказала она, глядя женщине прямо в глаза. — Вам не за что себя винить. Ева бы не хотела, чтобы вы корили себя за то, чего не могли предвидеть… Она на секунду замолчала, позволяя её словам проникнуть глубже. — Когда похороны? — добавила Уэнсдей. Женщина опустила голову. — Никаких похорон… У нас нет денег… — Я всё оплачу, — ровно произнесла Уэнсдей. Женщина вскинула на неё глаза — наполненные растерянностью, страхом, надеждой. — Нет… что ты… — прошептала она. — Ева была моей подругой. И она заслуживает лучшего. Голос её звучал спокойно, твёрдо, без капли сомнения. Она протянула пакет, который всё это время держала в руках. — Это вам. Лично от меня. Женщина смотрела на неё, потом на пакет, словно боялась, что это всё — сон, что реальность вот-вот снова её предаст. — Да что ты… спасибо… спасибо тебе… — слёзы скатились по её щекам, и, не сдержавшись, она обняла Уэнсдей. Та замерла. Объятия были тёплыми, пронзительными, как сама боль, что витала в этой комнате. Неловко, но она не отстранилась. — Где ваша младшая дочь? — спросила она, когда женщина наконец отпустила её. — В больнице… — голос её вновь задрожал. — Она больна раком… Я не знаю, как сказать ей, что Евы больше нет… На мгновение в комнате стало тише. В воздухе повисло это знание — тяжелое, неизбежное. — Послушайте, — сказала Уэнсдей. — Я знаю, что у вас мало денег. Всё это время Ева помогала вам оплачивать её лечение… Теперь это сделаю я. Женщина резко замотала головой. — Нет… Это слишком… не нужно… — Я понимаю, вам трудно это принять. Но подумайте о своей дочери. Ваша гордость не стоит её жизни. Я ничего не жду взамен. Женщина сжала руками лицо, пытаясь сдержать новый поток слёз. — Ты что… ангел с небес?.. — прошептала она, вновь прижимая Уэнсдей к себе. — Это Бог послал тебя мне?.. Я… я даже не знаю, как тебя благодарить… Я обязательно всё верну… клянусь… — Не нужно, — спокойно ответила Уэнсдей. — У меня достаточно денег. Я не нуждаюсь. Это не долг. Она всего лишь хотела немного облегчить груз вины, который сжимал её сердце ледяной хваткой. Хотела хоть что-то исправить… пусть даже слишком поздно.

***

Дождь хлестал по тёмным могильным плитам, стекая холодными ручейками по мрамору. Над кладбищем висел тяжёлый свинцовый сумрак, и даже чёрный зонт, который Уэнсдей сжимала в руке, не спасал от пронизывающей сырости. Гроб Евы медленно спускали в землю, и в этот момент её мать, будто сломленная кукла, рухнула на колени, разразившись горькими рыданиями. В её плаче звучала не просто боль утраты — в нём слышались сожаление, бессилие, отчаяние. Они были вдвоём. Единственные близкие люди, которые пришли проститься с Евой. Больше у них никого не осталось. Особенно у её матери. Эта женщина — потерянная, истощённая горем — нуждалась в ком-то, кто бы поддержал её, но рядом не было никого. Боль накопилась в этой женщине годами. Тяжёлой, неподъёмной ношей она висела на её плечах, но делиться было не с кем. Теперь же и та, кто мог быть её единственной опорой, покоилась в сырой земле. Слёзы не могли вернуть Еву, но удерживать их, когда хоронят того, кого ты любил, было невозможно. Уэнсдей стояла молча, наблюдая, как землю медленно бросают в яму, заглушая стук капель по дереву гроба. Всё, что она могла сделать для Евы, было сделано слишком поздно. Но оставалась ещё одна нерешённая задача. Энид.