Свет в бездне

***

Конференция завершилась, но мир так и не настал. Аудитория раскололась, словно зеркало под ударами тяжёлых слов: одни стояли за Аддамсов, цепляясь за последнюю надежду на справедливость, другие — требовали закрыть Невермор навсегда, словно зловещую главу, которую следует вырвать из книги жизни. Гомес и Мортиша держались стойко. Их слова были полны уверенности, каждое — как острие шпаги, отсекавшее обвинения. Но даже их решимость не могла остановить волну родительского гнева, накатывавшую одна за другой, как морской прибой в шторм. Среди этой бури лишь Джуд Петрополус стоял нерушимой скалой, защищая родителей Уэнсдей всеми доступными способами. – Расследование дела школы Невермор продолжается, – донёсся до Уэнсдей женский голос. Она машинально повернула голову. Рядом, на той же потрёпанной лавочке, сидел старик, склонившись над телефоном. Экран освещал его усталое лицо тусклым светом. Уэнсдей вышла из дома в поисках передышки. Натянув на лицо простую маску, она растворилась в вечерних тенях города. Нужно было дышать, думать, чувствовать пространство без тяжести стен. Расшифровка дневника оказалась задачей куда сложнее, чем она ожидала. Она сидела, неподвижная, как статуя, на холодной лавке в пустынном парке. С каждой её затянутой в лёгкие струёй порцией воздуха мороз крепче впивался в кожу. Через ткань пальто пробивался сырой вечерний холод. Где-то вдали мёрзлая земля шептала о приближении снега — зима стояла у порога. – В отравлении подозревается школьный повар, согласно показаниям учеников, – продолжал женский голос из телефона. – Его арестовали сразу после происшествия. Свидетели говорят, что он пытался сбежать, но охранник школы перегородил ему путь. Два дня назад его доставили в участок. Улик оказалось более чем достаточно. Однако, как стало известно сегодня, подозреваемый покончил с собой в изоляторе, осознав, что ждёт его впереди. Уэнсдей скосила взгляд на экран. Бледные картинки новостей сменяли одна другую, отражаясь в её тёмных глазах. – Полицейские признали его виновным посмертно. Дело до суда не дойдёт. Гомес Аддамс заявил, что выплатит компенсации пострадавшим семьям от лица виновного. Старик молча выключил телефон. Его лицо исказилось в коротком, почти незаметном жесте горечи. Он медленно поднялся, покачиваясь, словно ветхое дерево на ветру. Только тогда Уэнсдей внимательно его рассмотрела. Высокий и сухощавый, он носил маску, из-под которой вырывался глухой кашель. Кепка, потертая и выцветшая, не скрывала редкие седые волосы. Он уходил, дрожа от холода или от чего-то большего, тяжело опираясь на трость, словно сам мир давил на его плечи. И в этом дрожащем силуэте было что-то тревожное, что-то, что не отпускало Уэнсдей даже тогда, когда старик исчез за поворотом. Оставшись одна на промерзшей лавочке, Уэнсдей сидела неподвижно, словно вросла в дерево. Мысли клубились в голове тяжёлыми, тёмными облаками. Ник мертв. Покончил с собой... почему? В груди стянуло тугой узел тревоги. Она знала: медлить нельзя. Ей нужно попасть в полицейский участок и узнать всю правду. Но как? Прошлый раз её спасла мать, ловко выведя её из-под удара. Сейчас же дверь перед ней захлопнется, стоит только подойти. Холодный ветер шевельнул края её пальто, будто напоминая о реальности. И вдруг, в глубине памяти, вспыхнуло имя — тихое, но отчётливое.

***

— О, Уэнсдей, привет! — раздался бодрый голос. Перед ней стоял мужчина среднего роста с тёплым, располагающим лицом, обрамлённым аккуратной бородой. Он широко раскинул руки, приглашая к объятию, но Уэнсдей лишь сдержанно протянула ладонь. — А, я тоже рад тебя видеть, — чуть смущённо усмехнулся он, пожимая её холодную руку. — Привет, Эдриан, — ровно ответила она. Его звали Эдриан — начальник главного отдела полиции в этом городе. — Рада, что ты помнишь о своём долге. — Как я мог забыть? — с лёгким смешком отозвался он. Когда-то Эдриан работал на её дядю, Фестера, человека, который не раз спасал его из беды. Именно он когда-то познакомил их — тогда, во время тех странных, тягучих прогулок по мрачным коридорам местных тюрем. — Идём, — махнул рукой Эдриан. Они вошли внутрь здания. Холл был пуст, воздух пропитан запахом старых бумаг и дезинфекторов. — Повтори, зачем пришла? — спросил он, бросив на неё короткий взгляд через плечо. — Мне нужно попасть в изолятор временного содержания, — спокойно сказала Уэнсдей. Она знала: требовать записи с камер нет смысла — даже с долгами перед её семьёй Эдриан не рискнёт нарушить служебную этику. — Что-то изучаешь? — с лукавой улыбкой спросил он. — Или Фестер тебя прислал? — Изучаю, — коротко ответила она. Эдриан кивнул и повёл её по коридору. У входа в изолятор дежурный полицейский бросил на них скучающий взгляд. Эдриан наклонился, шепнул что-то тому на ухо — и страж закона посерьёзнел, кивнув. — Можешь войти. Я подожду здесь, — сказал Эдриан. Уэнсдей коротко кивнула и вошла. Внутри всё было таким же, как и накануне. Пахло металлом и затхлой тканью. Она сразу направилась к камере, где вчера сидел Ник. Теперь место пустовало, оставляя после себя тяжёлую пустоту. Слева в камере сидел седой старик, вперив в неё мутный, тяжёлый взгляд. Справа — мужчина с татуировками по всему телу и множеством пирсингов, с угрюмым взглядом. Уэнсдей подошла к решётке старика и тихо постучала. — Извините, — сказала она. Старик медленно повернул голову, изучая её с каким-то странным, тревожным любопытством. — Я хотела кое-что узнать, — продолжила она, но ответа не последовало. — Вы случайно не помните рыжего мужчину, который сидел рядом с вами? — спросила Уэнсдей. — Может, видели, кто к нему подходил вчера перед... перед тем, как всё произошло? Молчание. Старик продолжал смотреть на неё так, будто взвешивал каждое слово, которое мог бы сказать — и решил молчать. — Нет, — вдруг рявкнул голос сбоку. Уэнсдей повернулась. Мужчина с татуировками поднял на неё глаза. — Вы уверены? — быстро подошла к нему она. – Абсолютно, – кивнул он. – Он был странный... Всё время смотрел куда-то мимо нас и что-то шептал. Невнятные слова. Будто разговаривал с кем-то невидимым. – Вы знаете, как он это сделал? – спросила Уэнсдей, приглушив голос. — Днём ничего подозрительного. Потом мы легли спать. Не знаю, когда он это провернул... Утром проснулся — а он уже висел на решётке. Использовал свою одежду. Потом пришли копы и унесли его. Уэнсдей кивнула, поблагодарив его. В этот момент в дверях появился Эдриан, молча давая понять, что их время истекло. Она вышла из изолятора, молча шаг за шагом следуя за Эдрианом по пустому коридору. Ник покончил с собой. И в этом, как ни горько было признавать, была своя ужасная логика: умершая любовь, ушедшая семья, годы тюрьмы впереди... или смерть от рук того, кто всё это затеял.

***

Прошло три дня, а город всё ещё не мог переварить случившееся. Новости не стихали, будто кто-то подливал масло в огонь. Сплетни ползли по коридорам больницы, просачивались сквозь стены, шептались в очередях к палатам. Даже просто навестить друзей стало делом почти невозможным — казалось, что взгляд каждого прохожего был натянут, как тетива, готовая сорваться в обвинение. Уэнсдей шагала по тусклому коридору, направляясь к палате Энид, когда чей-то резкий, цепкий захват остановил её. Пальцы вонзились в запястье — чужие, настойчивые. — Ты ведь Аддамс? — голос принадлежал женщине среднего роста, с жёстким лицом и глазами, полными злобы. Она не отпускала руки Уэнсдей, словно боялась, что та исчезнет, стоит ослабить хватку. Уэнсдей молча посмотрела на неё, как хирург на задетый нерв, а затем резко выдернула руку. — Да, — спокойно произнесла она. Слова женщины пока не складывались в смысл. — Так и знала, — прошипела та и внезапно рванула Уэнсдей за воротник, прижимая к холодной стене. — Это проделки твоих родителей, да? Они решили очистить школу от "не таких", или просто мстят? Уэнсдей прищурилась, но промолчала. Пальцы женщины вонзались в ткань её одежды. Она уже протянула руку, чтобы сбросить её, но не успела: стена ударила по затылку, когда та резко впечатала её обратно. — Отвечай, когда с тобой говорят взрослые! — завопила женщина и с новой силой вжала её в стену. — Из-за вас мой ребёнок пострадал! Из-за вас он в больнице! Уэнсдей моргнула. На этот раз даже не от боли — от скуки. Всё это было настолько предсказуемо. Те, кто не знал правды, всегда первыми кидают камень. Она толкнула женщину прочь от себя. Захват сорвался, воротник расправился. Женщина снова двинулась к ней, как хищник, ощутивший вызов. Но тут между ними встала высокая, ухоженная дама, сдержанным жестом остановив нападавшую. — Успокойтесь, — сказала она ледяным голосом. — Вы только усугубите ситуацию. Та замерла, но взгляд её остался полон яда, как будто она могла испепелить им Уэнсдей на месте. — Так это правда. Ты не пострадала, — с наигранным удивлением произнесла высокая женщина, слегка улыбаясь. — Какое чудо. Я — мать Сэмюэля. Уэнсдей лишь кивнула, не понимая, к чему она ведёт. — Это всё ваши родители устроили, не так ли? Только вот причина мне не ясна. Может, из-за того, что мой сын впервые выиграл Кубок ПО? Уэнсдей не ответила сразу. Она поняла — перед ней женщина, привыкшая играть, манипулировать, говорить ядкими полуправдами, чтобы посеять страх и вызвать ярость в других. Та знала, что Аддамсы тут ни при чём. Но ей было выгодно перевести стрелки. Отравить школу ради зависти? Какая нелепость. Но толпа любит простые истории, в которых уже есть злодей — особенно если он носит фамилию Аддамс. — Если бы это было дело моей семьи, — ровно проговорила Уэнсдей, — я бы даже не стала никого предупреждать. Просто позволила бы им умереть у меня на глазах. А если бы хотела отомстить вашему сыну — убила бы его в тёмном переулке. Тихо. Без слов. Он бы даже не понял, что умер. Тишина сгустилась в коридоре, как липкий дым. — Да что она несёт? — пробормотал кто-то из толпы. Мужчина с седой бородой покачал головой, будто пытаясь стряхнуть сказанное. Но Уэнсдей уже не слушала. Она развернулась и ушла — спокойно, твёрдо, как будто ничего не произошло. Потому что спорить с людьми, которые хотят лишь верить в собственную правду, — бессмысленно. Уэнсдей тихо вошла в палату. Воздух был пропитан больничным холодом, запахом медикаментов и тишиной, слишком громкой, чтобы не замечать. Энид лежала без движения, как хрупкая фарфоровая кукла, обернутая в белоснежные простыни. Её лицо было бледным, словно вся энергия покинула тело, оставив после себя только дыхание — слабое, но упрямое. Возле кровати сидела Эстер. Её плечи подрагивали, как будто плач всё ещё жил где-то внутри, не решаясь выйти наружу. Услышав шаги, она резко обернулась. Слёзы на щеках выдали ладони, поспешно стирающим мокрые дорожки. Глаза встретились — в них сначала скользнуло недоумение, затем узнавание… и наконец, ледяная стена. Эстер не сказала ни слова. Она тоже верит. Верит толпе. Верит тем, кто громче всех кричит и меньше всего знает. Популярность… иногда она кормит, а иногда выносит приговор. Чем ярче твой свет, тем длиннее тени вокруг. Уэнсдей без звука опустилась на стул. Они сидели в тишине, как две фигуры на шахматной доске, ни одна из которых не делала ход. — Если вы хотите… — тихо начала Уэнсдей, но не успела закончить. — Если я хочу? — переспросила Эстер, усмехнувшись едва заметно. Она всё ещё сидела спиной, но голос её звучал ясно. — Знаешь, чего я действительно хочу? Чтобы ты вышла. Вышла из этой палаты… и больше не возвращалась. Сказано спокойно, почти ласково — как приговор, написанный красивым почерком. Уэнсдей не спорила. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Она встала и вышла. Просто и точно, как точка в конце ненужного предложения. Теперь не только Энид и её мать презирают её. Прекрасно. Она перешла в соседнюю палату — к Аяксу. Свет был такой же стерильный, больничный, но атмосфера — другая. Теплее. Аякс тоже ещё не проснулся. Лежал неподвижно, как герой в затянувшемся сне. У его кровати сидел отец — Джуд Петрополус. Грубоватый, слегка неуклюжий, с добрыми глазами. Он поднялся, когда увидел её, улыбнулся — устало, но искренне — и, не говоря ни слова, обнял. Уэнсдей осталась недвижима. Не ответила. Объятие — не её язык. Джуд почувствовал это и сразу отступил, словно понял, что нарушил тонкую границу. — Это не твоя вина, — произнёс он, мягко, но с уверенностью. — Не позволяй себе в это поверить. Всё встанет на свои места. Рано или поздно. А те, кто говорит гадости… не слушай их. Он поднял кулак, словно в шутливом боевом жесте, и с лёгкой улыбкой добавил: — Что бы ни случилось, Петрополусы всегда с вами! Как и его сын, он пытался разрядить атмосферу юмором. Уэнсдей молча кивнула. Впервые за долгое время — не из холодного равнодушия. А из уважения. Прошел час. Джуду не хотелось уходить, но пришлось. Сомкнув пальцы на плече Уэнсдей в жесте доверия и благодарности, он бросил последний взгляд на сына и исчез за дверью. Уэнсдей осталась одна. Тишина больничной палаты казалась вязкой, затхлой, как давно не мытая поверхность. Она тут же начала убираться — не потому, что это было необходимо, а потому, что беспорядок выводил её из равновесия, создавая ощущение, будто мир выходит из-под контроля. И тут — почти шёпотом, как ветер сквозь щель в окне: — У-Уэнс... Она резко обернулась. Аякс. Глаза с трудом открыты, на губах — слабая, но настоящая улыбка. Улыбка того, кто вернулся с границы забвения. Он поморщился от боли, и Уэнсдей метнулась к кнопке вызова. Через пару минут палату заполнили врачи — быстрые, сосредоточенные, в белых халатах, будто лебеди в спешке. Она одновременно набрала номер и сообщила родителям, что Аякс пришёл в себя. Волнение на том конце линии было слышно даже сквозь гудки. Они примчались меньше чем за полчаса. — Мой мальчик... — прошептала его мать, опускаясь к изголовью и прижимая пальцы к его волосам, как будто одной лаской могла стереть всю боль. Джуд стоял рядом, едва сдерживая слёзы, улыбаясь с той хрупкой надеждой, что боится быть разбитой. — С ним всё будет хорошо, — сказал невролог, убирая фонарик. — Возможны трудности с речью и координацией, мы назначим ему терапию. Ваша поддержка будет очень важна для восстановления. — Спасибо, доктор, — тихо сказал Джуд и пожал ему руку. Врач кивнул и ушёл. Уэнсдей молча вышла. Они заслужили этот момент без неё. Она прошла по коридору, будто по лабиринту из теней. Когда миновала палату Энид, сердце сжалось. Внутри было пусто — её мать, кажется, ушла. Уэнсдей, не раздумывая, вошла. Палата была полутемна, только тусклый свет от монитора отбрасывал мерцание на бледное лицо Энид. Она лежала тихо, почти прозрачно, будто бы растворяясь в воздухе. Уэнсдей подошла ближе. Каждая её черта — знакомая, родная — вызывала боль, но не ту, острую, мгновенную. Это была глубокая, медленная боль — словно бы на дне души треснула скала. Она сжала губы. Почему тогда не остановила её? Почему не сказала того, что нужно было сказать? Не попросила прощения? Сейчас она знала точно — это было не дружеское чувство. Ни капли. Уэнсдей подняла руку, медленно, почти не дыша, и потянулась к волосам Энид. Хотела просто... прикоснуться. — Что ты здесь делаешь? — раздался за спиной холодный, обволакивающий голос. Уэнсдей резко повернулась. На пороге стояла Эстер — взгляд холодный, как лезвие. — Разве я недостаточно ясно выразилась? Рука Уэнсдей опустилась. Она уже сделала шаг к выходу, когда: — У-Уэнс... Словно капля пробила ледник. Уэнсдей обернулась. Энид открыла глаза. Попыталась дотянуться до маски на лице — но Уэнсдей мягко перехватила её руку. — Всё хорошо... — шептала она, вновь и вновь, крепко держась за её ладонь, будто именно так могла вернуть её к жизни. — Всё хорошо... Эстер позвала врачей. Те вошли, словно по команде, вместе с ней. Уэнсдей отступила назад, оторвалась от руки Энид и вышла в коридор. Она не хотела слышать, что скажет Эстер. Она и так уже услышала главное..

***

— У-Уэнс... По... — губы Аякса дрожали, язык спотыкался о собственные усилия. — По...моги... — Тише, — мягко прервала его Уэнсдей, обняв за плечи, будто не позволяла словам разлететься. — Не спеши. Ты только вчера пришёл в себя. Они двигались медленно, почти мучительно. Его ноги дрожали, пальцы судорожно сжимали холодный металл параллельных брусьев. Воздух был густой, как мёд, и каждый шаг словно вёл сквозь вязкое сопротивление. Аякс молчал, сосредоточившись на дыхании. Говорить было так же тяжело, как и стоять. После занятия он рухнул в коляску, как в спасительный плот, и закрыл глаза. Уэнсдей подала ему полотенце — он вытер пот со лба, тяжело дыша. — Тошно от них, — пробормотал он, взглядом указав на Ксавье и Бьянку. — Да, — отозвалась Уэнсдей, мимолётно глянув на Энид и Сэмюеля. Те смеялись, переговариваясь, будто не находились в реабилитационном центре, а в школьном кафе. Лёгкость их общения казалась почти неприличной на фоне боли, которая витала повсюду. Потом её взгляд скользнул обратно к Ксавье и Бьянке — и задержался. Она не сразу поняла, что именно её зацепило. Бьянка, кажется, уже могла ходить. Неуверенно, но самостоятельно. Ксавье держал её под локоть, ненавязчиво, но надёжно. Они почти не разговаривали, но между ними больше не было ледяной тишины. Видимо, путь к примирению они нашли в тишине палаты, среди бледных стен и бесконечных капельниц. Интересно... В тот день, когда всё началось, Ксавье отсутствовал — он был за границей с отцом. А теперь сидит в больнице и держит Бьянку, как будто всегда был рядом. — Пошли, — тихо произнесла Уэнсдей, оторвавшись от мыслей. Она осторожно перекатила Аякса обратно в его палату. Он, сжав зубы, с усилием поднялся на койку и почти сразу рухнул обратно на подушки. Грудь тяжело вздымалась, но в глазах — спокойствие. Он справился. — Игра... — с трудом начал он, и Уэнсдей сразу поняла, что он имеет в виду. — Её перенесли, — коротко сказала она. — Сначала — восстановление. Всё остальное потом. Аякс выдохнул, глаза прикрылись. Кивок был слабым, но в нём читалось согласие. Он понял. Принял. — В... вода, — прохрипел он. Не теряя ни секунды, Уэнсдей подошла к столу, наполнила стакан и вернулась. Осторожно поднесла воду к его губам. Он пил медленно, жадно, как будто каждая капля возвращала ему часть себя. — Не утруждай себя, — сказала она, когда он отстранился. — Я рядом. Всегда. Просто скажи, если что-то нужно. Он взглянул на неё — и уголки его губ поползли вверх. Хитрая, почти мальчишеская улыбка озарила бледное лицо.

***

— Уэнс! — снова, уже громче, позвал Аякс. — Уэнс! — Что? — раздражённо откликнулась Уэнсдей, отрываясь от дневника. Она устало вздохнула и метнула взгляд на Аякса, сидящего рядом с ней на узком кресле для ожидания. — Помоги мне добраться до палаты, — произнёс он с невинным выражением лица, как будто просил не больше, чем передать соль за обедом. — Ты же всего пять минут назад хотел подышать свежим воздухом, — напомнила она, приподнимая бровь. — Передумал. Мне здесь не нравится, — пожал плечами он и улыбнулся своей фирменной, обольстительной, но до боли знакомой улыбкой. — Нет уж. Сидим здесь, — отрезала Уэнсдей. Да, Аякс был её другом, но за последнюю неделю его желания превратились в цепочку капризов, один глупее другого. — Не утруждай меня по пустякам. — Но ты сама говорила, что я могу просить тебя о чём угодно, — поддел он, состроив обиженное лицо. — Я тоже передумала, — отрезала она, изобразив на лице сладкую, ядовитую улыбку. — Ладно, — не унимался он. — Тогда я хочу пить. Купи мне что-нибудь в автомате, пожалуйста. Серьёзно, в этот раз без шуток! Уэнсдей закатила глаза. Всё это начинало напоминать заботу о капризном трёхлетке. Подхватив блокнот, она нехотя направилась к автомату. И тут — заметила её. Энид стояла у автомата, снова и снова трясла его, надеясь, что застрявший напиток всё же упадёт. Безрезультатно. Деньги были потрачены, а жажда только усиливалась. Она уже собиралась сдаться, когда рядом возникла чья-то рука. Монета мягко скользнула в приёмник, кнопка была нажата — и с глухим щелчком банка напитка вывалилась в отсек. Рука подняла её и протянула Энид. Энид взяла банку и только тогда подняла взгляд. Перед ней стояла Уэнсдей. На долю секунды их глаза встретились. В этих взглядах было всё — молчаливое напряжение, старая обида, невысказанные слова. Энид широко распахнула глаза, но ничего не сказала. Лишь резко отвернулась и ушла, держа банку крепко, как щит. Уэнсдей осталась стоять на месте. В груди кольнуло что-то неловкое и тёплое — непривычное. Ей вдруг захотелось догнать её. Поговорить. Без язвительности, без иронии. Просто... быть искренней. Но тут раздался грохот. И крик. — УЭНС! ПОМОГИ! Я УПАЛ! Она закрыла глаза. Медленно вдохнула. Сжала губы. Когда-нибудь она его действительно убьёт. Если он продолжит себя так вести — это всего лишь вопрос времени.

***

Уэнсдей открыла дверь на балкон — медленно, почти беззвучно. Холод хлынул ей в лицо, будто хотел вытолкнуть обратно в тепло комнаты. Она глубоко вдохнула морозный воздух, терпкий, свежий, хрустальный, и так же бесшумно прикрыла за собой дверь. Снег шёл. Первый снег. Мягкий, нетронутый, как белое покрывало, укутал весь балкон, превратив его в вырезанную из льда сцену. Уэнсдей сделала шаг, и снег жалобно заскрипел под её ботинком. На самом краю, едва различимая в сизом полумраке, стояла фигура. Кто-то — в лёгкой одежде, с растрёпанными светлыми волосами. Чужая? Нет. Знакомая до боли. Рука поднялась, будто встречая небо. Ладонь ловила падающие снежинки — одну, другую. Шаг вперёд. Балконный край. Уэнсдей замерла. В голове всё сжалось до одного слова. Одного имени. Энид. Она бросилась вперёд, сердце стучало в горле, будто пыталось вырваться наружу. — Энид! — закричала она, голос сорвался, стал хриплым от ужаса. Никогда прежде Уэнсдей не чувствовала страха за кого-то так яростно, так отчаянно. Но сегодня — боялась. Боялась, что Энид сделает то же, что когда-то сделала Ева. Она неслась вперёд, по скользкому снегу, по краю собственной паники. Энид обернулась, удивлённая, но не успела и слова сказать — Уэнсдей уже схватила её за руку и резко дёрнула назад. Они упали — обе, вповалку, прямо в холодный, пушистый снег. Энид оказалась сверху, дыхание сбилось, глаза расширены, волосы растрепались по лицу. Уэнсдей под ней — живая, целая. Они замерли, глядя друг другу в глаза. Так близко. Так по-настоящему. — Да что с тобой не так?! — выдохнула Энид, вскакивая, и в голосе её дрожали и злость, и испуг, и что-то ещё — непонятое. Уэнсдей осталась лежать, снег впитывался в её джемпер, но уголки губ всё равно дрогнули в слабой, упрямой улыбке. — Я… — попыталась она сказать, но воздуха не хватало. Энид вдруг осознала, как это выглядело со стороны — как она сама стояла на краю, раскинув руки. Нервный смех вырвался из груди. Уэнсдей непонимающе смотрела на неё. — Да никто не собирался прыгать! Я ещё не сошла с ума! — выпалила Энид и заходила взад-вперёд, сжимая руками плечи. — А как я могла знать? — спокойно произнесла Уэнсдей, поднимаясь. Снег с её спины сыпался хлопьями. — Я не хотела быть свидетельницей твоего падения. — Я не собиралась прыгать! — повторила Энид, а потом, чуть слышно, почти про себя: — Спасибо. Она знала, что Уэнсдей спасла ей жизнь. Может, не от смерти, но от чего-то, что было ей почти равно. Во второй раз — и снова случайно. Или нет? — Прости, — прошептала Уэнсдей. Ответа не последовало. Энид опустилась на край балкона, свесила ноги и стала болтать ими над пустотой. Уэнсдей села рядом, в той же позе. Снег всё падал, беззвучно, упруго. Серые тучи над ними были неподвижны, словно сама ночь затаила дыхание. Уэнсдей заметила: Энид в одной больничной рубашке. Она дрожала, хотя пыталась скрыть это. Не сказав ни слова, Уэнсдей сняла с себя чёрный джемпер и укрыла Энид. Та ощутила тепло, повернулась — взгляд её был полон чего-то неопределимого. Хотела что-то сказать, но лишь закусила губу и промолчала. Уэнсдей осталась в одной чёрной рубашке, тонкой, почти прозрачной на снегу. Энид прижала к себе край джемпера, будто боясь, что его могут отобрать. В нём действительно стало немного теплее. И не только из-за ткани. — Я просто хотела увидеть первый снег, — сказала Энид, голос её прозвучал едва слышно, как дыхание на стекле. — В больнице было невыносимо скучно. Будто меня посадили в клетку… и выбросили ключ. Уэнсдей не ответила. Только слегка кивнула. Она знала, каково это — быть замкнутой в четырёх стенах с собственными мыслями, с чужими руками и голосами, что суетятся вокруг, но не касаются сути. Без воздуха, без выхода. Да, она знала. Энид вдруг нагнулась, зачерпнула ладонями пригоршню снега, слепила шарик и с озорной точностью запустила его в Уэнсдей. Снежок мягко ударил в шею, растаял под кожей холодным поцелуем. Уэнсдей резко обернулась, удивлённая — и в этот момент услышала её смех. Смех Энид был чистым, искренним, как звон фарфоровых колокольчиков. Она смеялась легко, почти по-детски, запрокинув голову и прикрывая рот рукой. И в этом свете, на фоне зимнего неба и искристого снега, она казалась нереальной. Ангелом. Бесстыдно живым, бесконечно далёким. Это было странно — чувствовать тепло внутри, глядя, как кто-то смеётся. Даже страннее того, что ей хотелось сохранить этот момент навсегда. Как можно быть такой счастливой только потому, что кидаешься снегом? — Просто… твоё лицо, — захихикала Энид. Её плечи подрагивали от смеха. Уэнсдей не рассмеялась в ответ. Но уголки её губ дрогнули. Она улыбнулась — почти неосознанно, как будто сама себе. После всего, через что они прошли, увидеть Энид такой — было как вдохнуть полной грудью после долгого погружения. Почти как тогда, на пляже. Тогда, когда всё ещё казалось возможным. Смех Энид постепенно стих, оставив после себя приятное эхо. Балкон вновь наполнился тишиной — но на этот раз она не была пустой. Она была уютной. Полной присутствия. Энид вдруг осознала, насколько по-другому чувствуется молчание рядом с Уэнсдей. С другими она бы давно нашла слова, просто чтобы их не пугало беззвучие. А здесь — было спокойно. Уэнсдей слышала стук своего сердца. Он бился в груди, как птица, запертая в коробке. Вот он, этот момент. Всё, чего она боялась — и к чему стремилась. Всё, что оставалось — это найти верные слова. — Почему ты всё время спасаешь меня? — тихо спросила Энид, выдохнув в воздух облачко пара, словно доверив ему вопрос, который ждал слишком долго. — Я… — Уэнсдей на миг закрыла глаза, словно проваливаясь внутрь себя. Потом открыла и посмотрела прямо на Энид. — Мне невыносимо видеть, как ты страдаешь. Энид чуть нахмурилась, приподняв бровь. — Мне невыносимо видеть твою боль. Слышать, как ты смеёшься с другими. Смотришь на них… говоришь. А не со мной. Я… — её голос едва дрожал, но каждое слово было как пуля. — Я ненавижу тебя меньше всех. Она сделала паузу. Глубокую, полную чего-то необратимого. — Ты мой любимый кошмар, Энид Синклер. Самый упорный, повторяющийся, назойливый. Как сон, от которого не хочется просыпаться. Я ненавижу тебя меньше всех… Я люблю тебя. Слова вылетели, как камень за край обрыва. Без возможности отозвать. Энид замерла. Смотрела на неё. И вдруг — засмеялась. Громко. Резко. Горько. Уэнсдей вздрогнула. Такой реакции она не ожидала. Разве так смеются, когда тебе признаются в любви? — Прости, — сказала Энид, и голос её был серьёзен, почти жесток. — Но я не могу снова довериться тебе. После всего… Я не хочу снова быть использованной. Она смотрела прямо, не отводя взгляда, и в её глазах было столько усталости, сколько не помещается в полторы недели молчания. — Если ты действительно любишь меня — докажи это. Не словами. Не взглядом. Не драмой. Действием. Сделай так, чтобы у меня не осталось ни единого сомнения. Докажи, что твоё сердце принадлежит мне, Аддамс. Она поднялась, смахнула снежинку с плеча, не оборачиваясь. — Джемпер я верну потом, — сказала, и шагнула прочь — обратно в ночь, оставив Уэнсдей на краю холодного балкона. А снег всё шёл. И в этой тишине она вдруг почувствовала, как одна снежинка легла прямо на сердце. И не растаяла.

***

После того дня подарки от Уэнсдей начали сыпаться, словно снежинки за окном — неожиданно, хаотично, по-своему красиво. Энид почти привыкла к ним. То букет лаванды, завёрнутый в чёрную вуаль. То подсолнух, доставленный в стеклянной банке из-под формалина. Но самым странным оказался дневник — ветхий, с заляпанными чернилами страницами и кожаной обложкой, пахнущий чем-то тревожным. Пахнущий смертью. Она помнила, как открыла его, не ожидая подвоха, и чуть не выронила — будто кто-то вцепился в горло холодными пальцами. Внутри был хаос — пугающе откровенные мысли, списки, схемы. Имя отправителя она стерла из памяти намеренно. Но выбросить дневник не смогла. Это же подарок. От неё. От Уэнсдей. Пускай и мрачный — зато личный. Поэтому дневник осел в глубинах сумки, ожидая часа, когда будет спрятан на полке. Сегодня утром Энид проснулась в палате от луча зимнего солнца и почти автоматически перевела взгляд на ту самую полку. Там лежал белоснежный конверт. Аккуратный, без подписи, как письмо из параллельного мира. Она приподнялась, взяла его в руки, коснулась бумаги — та была тёплой, будто впитала дыхание того, кто держал её до неё. Энид улыбнулась и вскрыла. Внутри — письмо. Стих. Почерк был резкий, но уверенный. Признание, запечатанное в метафорах и боли: Я видела, как вянут розы, И думала: вот так умру. Но ты пришла — как смерть в морозы, Как шёпот в чёрную зарю. Ты — язва, сладкая зараза, В мой мрак вползла, как змей в алтарь. Ты — мой прибой, моя проказа, Мой первый грех, мой личный карцер. Мне не к лицу любовный трепет — Я предпочла бы яд в вине. Но если в мире тлеет свет — Он только в том, как смотришь мне. Ты — ужас, от которого не прячусь. Ты — лезвие, которым я горжусь. Скажи, ты тоже по ночам не спячешь И шепчешь мне: «Я в эту бездну пущусь». Когда Энид дочитала, уголки её губ предательски поползли вверх. Сердце стучало, как будто услышало что-то родное. Что-то опасное. Что-то живое. — Она улыбается! Прочти и нам! — Йоко, не теряя времени, уже тянулась за письмом. Но Энид ловко спрятала его в карман пижамы, почти как сокровище. — Ну, Энид… — протянула Йоко, изображая обиду. — Вам необязательно это слышать, — парировала Энид и показала язык, сначала Йоко, потом Дивине. — Может, дашь шанс бедной девушке? — вставила Дивина, лениво переворачивая страницу журнала. — Она же старается. По-своему… готически. — Пока не знаю, — задумчиво произнесла Энид, касаясь пальцами того самого кармана. — Я всё ещё не уверена. — А ну-ка, улыбнись! — скомандовала Йоко, вытаскивая из-за спины фотоаппарат и тут же щёлкнув затвором. — Она купила его вчера и теперь ищет, куда бы применить, — фыркнула Дивина, даже не подняв глаз. Энид, рассмеявшись, махнула рукой: — Тогда давайте сфоткаемся вместе. На память. Пока у меня хорошее настроение.

***

— Красивый букет, — заметил Аякс, бросив взгляд на алые цветы, покоившиеся в руках Уэнсдей. Лепестки были свежи, как утренний иней, но в их идеальной симметрии таилась тревожная преднамеренность. — Держи это и спрячь. Всё по плану, — ответила она, не отводя глаз от коридора. Он подмигнул — жест небрежный, но в нём чувствовалась уверенность. Всё будет хорошо. Или хотя бы должно быть. Толчок был неожиданным. — Осторожнее, — бросил полицейский, проходя мимо и задевая Уэнсдей плечом. За ним брёл человек в наручниках, сутулый, с цепями на запястьях. Из-под воротника тюремной робы выползала татуировка — странная, извилистая, будто змейка из дыма. За ним шли ещё двое стражей, настороженно озираясь. Видимо, привезли лечить кого-то особо опасного. Заключённый окинул коридор рассеянным взглядом… и вдруг его глаза остановились на Уэнсдей. Он будто окаменел — зрачки расширились, дыхание сбилось. — Пошли, — негромко сказал Аякс. Они свернули за угол и направились к палате Энид. Прежде чем войти, Аякс отделился, двинувшись в сторону балкона, оставив Уэнсдей одну. В палате царила тишина. Энид лежала на кровати в больничной рубашке, одна. Свет лампы отбрасывал мягкие тени на её лицо. Казалось, она спала. Уэнсдей подошла ближе и тихо наклонилась. Протянула руку — хотела проверить лоб. Но вдруг Энид, словно очнувшись из кошмара, перехватила её запястье. — Всё в порядке. Доктор скоро придёт, — пробормотала она, открывая глаза. Голос был чуть хриплым, но спокойным. Уэнсдей кивнула, бросила взгляд на стекло в палате — шторы были открыты. Это сразу насторожило. Обычно их держали плотно задвинутыми. И в этот момент дверь приоткрылась. Вошёл человек в белом халате, в маске, с надвинутой на лоб медицинской шапочкой. Он не сказал ни слова. Лишь кашлянул, тихо, глухо, и потянулся к тумбочке, где лежал шприц. Что-то в его походке, в сдержанных движениях было чужим. И когда он приблизился, Уэнсдей увидела то, что мгновенно пробудило тревогу — на его шее темнела татуировка, та самая, которую она уже видела. У заключённого. Она поняла всё за долю секунды. Движение было резким и молниеносным — "доктор" выхватил нож, метя в Энид. Но Уэнсдей перехватила удар, схватив лезвие голой ладонью. Лезвие вошло в её ладонь с влажным шипением, будто кусая плоть. Сухой хруст — рассеклись ткани. Боль была мгновенной, сверкающей, но она не издала ни звука. Её пальцы сомкнулись вокруг лезвия — крепко, намертво. Рука дрожала от усилия. Из-под пальцев сочилась кровь, стекая по запястью, окрашивая белый рукав в густо-красное. Доктор дёрнулся, пытаясь вырвать оружие, но она удерживала его. Вены на её руке вздулись, как канаты, суставы побелели от напряжения. Лезвие чуть-чуть двигалось — туда-сюда, будто пульсировало, — но Уэнсдей не отпускала. Она стиснула его так, словно могла силой воли сломать металл. Кровь теперь капала на пол — ритмично, с глухим стуком, как отсчёт времени. Её лицо оставалось каменным. Только глаза — тёмные, холодные — сверкали гневом. Она медленно повернула голову к Энид и прошипела: — Быстро зови охрану. Нож дрожал в её руке. Нападавший с яростью давил на рукоять, пытаясь протолкнуть лезвие дальше, но оно не двигалось — словно вросло в её ладонь. С каждой секундой хватка Уэнсдей становилась только крепче, несмотря на боль. Энид, будто очнувшись, заметила, как из ладони Уэнсдей по лезвию стекает длинная капля крови, тянущаяся, как алая нить. И это зрелище, больше всего, заставило её наконец сорваться с места и бежать за помощью. Уэнсдей не раздумывая ударила локтем в живот доктора — он резко вздохнул, сдавленно вскрикнув от боли. В её руке уже был нож. Она отбросила его в сторону, чтобы он не мог воспользоваться им. Из ладони текла кровь, капая на пол, но это не остановило её. В глазах пылал огонь, и она готова была драться до последнего. Доктор рванулся к двери. Она подумала, что он пытается сбежать. Ошиблась. Он захлопнул её и опрокинул на проход тяжёлый шкаф. С грохотом тот перегородил путь, словно саркофаг. Он не хотел сбежать — он хотел, чтобы никто не спас. Уэнсдей бросилась на него и, словно кобра, обвила его шею руками, сжимая с яростной силой. Мужчина задыхался, но не сдался. Резкий удар локтем — и её тело отшвырнуло назад. Она с глухим стоном ударилась о пол, но тут же вскочила. Доктор уже нёсся на неё. — Чёртова Аддамс! Я уничтожу тебя! — прохрипел он с искажённым яростью лицом. Он замахнулся, но она отбила удар и вложила всю злость в свой собственный. Её кулак попал точно в челюсть. Он отшатнулся — и тут же выпрямился. Ни боли, ни страха — как будто она ударила камень. Он резко рванулся вперёд, ударил её по голове, затем схватил за горло и потащил к окну. Одним шагом преодолев расстояние, он с силой ударил её головой о стекло. Окно треснуло, рассыпаясь на сверкающие осколки. Мир на секунду исчез — остался только звон в ушах и кровь, струящаяся по виску. Она не понимала, где вверх, где низ. Доктор продолжал душить её, держа голову за окном — ветер трепал её волосы, а осколки резали кожу. Пальцы нащупали стекло. Холодное, острое, тяжёлое. Она вырвала из осколков один крупный кусок стекла и, изо всех сил, вонзила его ему в живот. Он взвыл, но не отступил. Она пнула его ногой прямо в ту же рану, и он отлетел назад, теряя равновесие. Она тоже едва стояла на ногах, пытаясь вернуть дыхание. — Гуди! — выкрикнул он, как зверь, не сдающийся. Она заметила, как за дверью, несмотря на его преграду, полицейские пытались её выломать. Это было ей на руку — только бы не дать ему добраться до неё. Доктор снова бросился на неё. Уэнсдей ловко скользнула за его спину и, подпрыгнув, пнула его в грудь. Он отлетел в груду стеклянных осколков. Кровь стекала с его руки, он смотрел на неё с ненавистью. И снова, они схватились. Он ударил её по лицу — она сделала то же самое. Они били друг друга, не давая себе передышки. В какой-то момент, когда её голова была готова взорваться от боли, он схватил шприц с тумбочки и направился к ней. Уэнсдей успела перехватить его руку, пнув его в живот. Но он не отпустил шприц. Она отступила назад, её спина оказалась прижата к второму шкафу. Он, в своём бешенстве, вонзил шприц в стекло шкафа, и стекло взорвалось, разлетевшись в стороны. Он пнул её, а она была отброшена в шкаф и ударилась о стекло его дверцы. И вот, когда он собирался нанести последний удар, она поменяла позиции. Теперь он оказался прижат к шкафу. Она с силой нанесла ему удар в челюсть, но он успел защититься. И в этот момент она сделала то, что он не ожидал — левым кулаком нанесла сильнейший удар в грудь, и он, словно сам рухнувший в пропасть, разбился об осколки второго стекла. Уэнсдей схватила шприц среди стеклянных осколков и, не раздумывая, вонзила его прямо в шею. Её рука дернулась, она нажала на поршень, и шприц вытолкнул препарат прямо в его кровь. В этот момент дверь наконец выломали, и полицейские ворвались в палату. Уэнсдей чуть не потеряла сознание. Голова кружилась, и шаги её стали шаткими. Она сделала несколько шагов назад, но окружающий мир становился всё более размытым. Доктор попытался встать, но его тут же встретил удар дубинки полицейского по голове. Он рухнул, потеряв сознание. Два полицейских схватили его за локти и, не теряя времени, вытащили его из палаты. Уэнсдей осталась стоять в центре. Всё казалось ей чужим — шёпот, движения, лица. Она не могла ничего понять. Кровь текла по её лицу, застывая на подбородке. Рука болела. Капли крови падали на пол, а она, не удержав равновесие, рухнула на землю. Мир покачивался, и звуки становились чуждыми. Наконец, в этом хаосе, она закрыла глаза.

***

Уэнсдей очнулась под остриём пронзительного писка, что сотрясал тишину. Она открыла глаза, и свет немедленно ударил по её глазам, как жгучая игла. На секунду весь мир стал размытым, а голова, как будто разорванная на части, пульсировала болью. Слабая попытка привыкнуть к яркому свету не увенчалась успехом. На её лице ощущалась тяжесть кислородной маски, а рука была привязана к капельнице, как будто её пытались удержать в этом разорванном мире. Взявшись за маску, она потянулась, но не успела снять — чья-то рука остановила её. Сознание было мутным, как туман, ускользающим и всё ещё далёким. — Позовите врача, она очнулась, — послышался голос, но его источнику она не могла придать ясности. Вскоре появился врач. Он подошёл к ней с фонариком в руках, осветив глаза, проверил её пульс, зрачки, спокойно пробежав взглядом по монитору. Ничего критичного, лишь лёгкое сотрясение мозга. Кислородная маска больше не была необходима. Но Уэнсдей всё равно чувствовала себя в своей оболочке чужой, как в клетке. Медленно, как если бы каждое её движение требовало огромных усилий, она начала приходить в себя. На её руке туго обмотаны бинты, и хотя она пыталась пошевелить пальцами, боль сжала её до костей. Рана, очевидно, была глубокой. Прикоснувшись к голове, она ощутила бинт — череп тоже был повреждён. Врач велел ей немного отдохнуть, дать телу время. После непродолжительного сна, который казался едва ли не вечностью, Уэнсдей снова открыла глаза. Кто-то поддержал её, помогая приподняться. Это был Аякс, его лицо затмевала тревога. Рядом стояла Энид, и, несмотря на её беспокойный вид — растрёпанные волосы и глубокие тени под глазами, — в её глазах было нечто большее. Боль и облегчение переплелись в этом взгляде. Энид сначала только смотрела на неё, словно не веря, что она снова жива, но затем её руки, как по наитию, обвили Уэнсдей, и она крепко прижала её к себе. Уэнсдей не ожидала этого — но и не оттолкнула. Лёгким, почти неосознанным жестом она обвила руки вокруг спины Энид. Энид сжимала её, словно боялась, что если ослабит хватку, то потеряет. Йоко, стоявшая в дверях, ловила этот момент на своём фотоаппарате. Это был момент, который, возможно, они запомнят на всю жизнь — их первые объятия. — Прости, — прошептала Энид, отстраняясь. — Что? — с недоумением переспросила Уэнсдей, не понимая, что она имеет в виду. — Ты чуть не умерла из-за меня... — голос Энид затихал, и в её глазах промелькнуло нечто мучительное. — Не делай так больше. Уэнсдей знала, что это не её вина. Преступник не был связан с Энид, и она не имела к этому никакого отношения. Но Энид всегда обвиняла себя, это было её слабостью. — Мы все переживали за тебя. Только теперь Уэнсдей огляделась. В палате стояли все её друзья — Бьянка, Ксавье, Йоко, Дивина, Аякс, конечно же, и Энид. Все они были здесь. — Энид особенно волновалась, — с ухмылкой заметила Бьянка. — Эй, мы же договорились, — усмехнулась Энид и слегка толкнула её локтем. — Когда всё уладится… может, попробуем сначала? — сказала Энид, едва заметно улыбнувшись. Уэнсдей посмотрела на неё с лёгким удивлением. — Но я же ещё ничего не доказала, — ответила она, приподняв одну бровь. И вот вся палата взорвалась смехом, за исключением самой Уэнсдей.