Свет в бездне

***

– Она готова, – едва слышно произнесла Натали, поправляя на Уэнсдей тёплый, грубоватый джемпер, который с трудом натягивался поверх больничной рубашки. Её собственные пальцы дрожали от боли — рука была стянута бинтами, прижата к груди повязкой, как будто сломана. Туго обмотанная голова пульсировала тупой болью. Но времени ждать выздоровления не было — не в этом мире. Уэнсдей медленно поднялась. Пластиковый пол жалобно скрипнул под её шагом. У двери стояла Мортиша, высокая и строгая, как тень, вырезанная из ночи. Мать и дочь встретились глазами. Никаких слов. Только понимание. В коридоре, чуть поодаль, притаились её друзья. Их взгляды — тревожные, затаённые — метались между Уэнсдей и Мортишей, как будто опасались стать частью чужой драмы. Уэнсдей отметила их молчаливое присутствие, но не остановилась. Вместе с матерью она шагнула в просторный зал. Их встречали вспышки. Журналисты набросились на них с жадностью голодных ворон, ощутивших запах свежей крови. Свет лопался в глазах белыми комьями. Камеры щёлкали, словно кандалы. Уэнсдей моргнула, выпрямилась. Если уж быть в клетке, то хотя бы гордо. Кто-то заснял, как она через окно больницы сражалась с преступником. Видео разошлось по сети быстрее, чем она успела очнуться. И теперь, вся страна, забыв о предыдущем скандале в школе, жадно пожирала новую драму — про храбрую девочку, оставленную наедине с опасностью, и нерасторопную полицию. Маскарад начинался. Гомес и глава полиции решили воспользоваться шансом — сцена, камеры, слова покаяния. Всё ради того, чтобы похоронить прежний шум. Показательное раскаяние. Публика любит извинения. Они поднимались по ступеням сцены, словно на эшафот, и толпа за объективами не унималась — всё щёлкали, всё записывали. Глава полиции начал говорить. За его спиной стояли те самые полицейские, что привезли преступника в больницу — теперь они должны были просить прощения. Все выглядело правильно. Чересчур правильно. Но Уэнсдей не слышала ни слова. Для неё это всё было декорацией. Тонким театральным фоном, где её лицо – всего лишь образ жертвы, нужный для сюжета. Их не волновала она. Ни её боль, ни бессонные ночи, ни кровь, что уже давно въелась в сны. Всё ради картинок. Ради публикаций. Ради кресел и подписей. Она стояла, словно фарфоровая кукла, выставленная на витрину. Глаза пусты. Спина прямая от усталости, а не гордости. Хотела ли она быть здесь? Нет. Но кто её спрашивал? И всё же среди тысяч равнодушных глаз был один взгляд — живой. В самой толпе, чуть в стороне, стояла Энид. Она смотрела на неё с щемящей тревогой, с той наивной искренностью, которую не спрятать. В её глазах не было ни любопытства, ни жажды сенсаций — только боль за подругу. Чистая, простая, настоящая. И Уэнсдей — впервые за весь день — улыбнулась. Не губами, не лицом, а где-то внутри. Ради неё... ради этого взгляда... она выдержит всё. Хоть час, хоть век — пусть спектакль продолжается. Но теперь она знала: в зале был кто-то, кто видел в ней не героиню, не жертву, а просто — Уэнсдей. Когда голоса обеих сторон стихли, глава полиции вышел вперёд и, не скрывая официальности, протянул Уэнсдей руку. Она схватила её быстро и холодно — словно выполняя рутинный жест долга — и тут же отдернула, не задерживая. В ответ он слегка склонил голову, стараясь вложить в извинение хоть каплю искренности. Уэнсдей кивнула в ответ, медленно, будто с усилием — и это движение отозвалось едва уловимой болью в затылке. Они стояли рядом, два контраста, вынужденные на миг пересечься в этом бездушном кадре. Вспышки камер вспыхивали одна за другой, озаряя их лица жёстким светом. Наверное, именно этот момент станет завтра обложкой газет и новостных сайтов. Как только всё закончилось, зал начал опустевать — люди расходились, перебрасывались словами, обсуждали события с лёгкой, почти праздной оживлённостью. Уэнсдей вышла из круга, стараясь идти быстрее. Ещё одна минута в этой толпе — и она взорвётся. Дойдя до палаты, она вдруг остановилась. У двери стояла Энид. Та самая — с вечно теплым взглядом и немного смущённой улыбкой. Уэнсдей скосила губы в легкую ухмылку, подошла к ней, схватила за руку — и, не говоря ни слова, потащила за собой по коридору. Сначала Энид даже не поняла, что происходит, но, почувствовав знакомое упорство в движениях Уэнсдей, послушно пошла следом. Только когда та распахнула дверь балкона, Энид поняла, куда они пришли, и мягко остановила подругу. — Холодно. Заболеешь, — тихо произнесла Энид, смотря в глаза Уэнсдей. Но Уэнсдей лишь покачала головой и подтянула её к краю балкона. Ладонью убрав снег с бетонного бортика, она села — словно игнорируя мороз и ледяной ветер. Энид медленно присела рядом, настороженно глядя на молчаливую фигуру. Уэнсдей не говорила, её глаза были устремлены вдаль, где небо медленно окрашивалось в бледный пурпур заката. Энид молча наблюдала, и её сердце сжалось от тяжести, что она видела в хмурых бровях подруги, в той глубокой тени, что скользила по её взгляду. — Теперь мы обе в больнице, — осторожно начала Энид, надеясь пробудить хоть искру разговора. Но Уэнсдей осталась неподвижна, лишь закрыв глаза. Энид тихо улыбнулась себе — если тишина именно то, что ей сейчас нужно, пусть будет так. Всё, что не сказано сейчас, может найти своё время позже. Словно дотрагиваясь до ветра, Энид аккуратно склонила голову на плечо Уэнсдей. Медленно, будто опасаясь, что та отдёрнется. Но та осталась неподвижной. И это было ответом. Она расслабилась, закрыла глаза и просто наслаждалась моментом. Холодный воздух царапал щеки. Вокруг пахло пылью старых книг, терпким запахом чернил и сухих роз — уютом забытой библиотеки. А от Энид исходил знакомый тёплый аромат шоколада, как мягкий плед в зимнюю стужу. Этот запах всегда успокаивал. Вдвоём, сидя на краю мира, с закрытыми глазами и в глубокой тишине, они забыли о времени.

***

Снег за окном ложился мягкими слоями, беззвучно окутывая мир белым забвением. Пушистые хлопья кружились в медленном танце, словно само небо хотело убаюкать землю. Внутри больничной палаты царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ткани. Уэнсдей медленно натягивала куртку, стараясь не показывать, как сильно ей мешала правая рука. Энид стояла рядом — немного напряжённая, но с привычной заботой в глазах. Её пальцы ловко скользнули к молнии и застегнули её до самого верха. — Что ещё? — мягко спросила она, чуть склонив голову. — Зимняя шапка и шарф, — пробормотала Уэнсдей. Её голос звучал тихо, но внутри всё кипело. Позволить кому-то помогать — значило признать слабость, а слабость была для неё хуже боли. И всё же, правая рука оставалась бесполезной. Врач недавно сказал, что с головой всё в порядке. Бинт сняли, оставив лишь большой телесный пластырь на затылке — как печать прошедшей бури. Энид бережно взяла шапку — словно она была сделана из стекла — и аккуратно надела её на голову Уэнсдей, стараясь не задеть рану. Затем, с той же нежностью, обмотала тёплый шарф вокруг шеи Уэнсдей, запахивая концы. — Готово, — улыбнулась она. Не сказав ни слова, Уэнсдей кивнула и выскользнула из палаты, словно спасаясь бегством. Не хотела видеть отражение своей уязвимости в глазах Энид. Та, всё понимая, просто пошла следом. На улице было бело. Бело до тишины. До забвения. Снег медленно падал с неба, оседая на плечах, ресницах, в мире, где всё звучало чуть приглушённо — как будто весь шум утонул в пушистой белизне. Они шли по дорожке, где каждый шаг сопровождался тихим хрустом, словно стекло ломалось под подошвами. — Знаешь, — сказала Энид, вдыхая полной грудью, — в это время года мы с семьёй всегда лепили снеговика. А вы? Уэнсдей посмотрела на неё странно, будто не до конца поняла вопрос. — Никогда не делала этого. Энид прищурилась, уловив в её взгляде правду. — Ты серьёзно? Ни разу? А на санках кататься? — Нет. — В снежки играть? — Нет. Энид широко раскрыла глаза: — Да у тебя не было детства! — выдохнула она с искренним потрясением. — Но это... это же невозможно! — Я предпочитала тратить время на более разумные вещи, — ответила Уэнсдей, глядя вдаль. Она не сказала, что тогда не было никого рядом. Не сказала, что всё её детство проходило за окном — в тени, в молчаливом наблюдении. Где другие дети смеялись в снегу, она смотрела на них, сидя в пустой комнате. — Оу... — протянула Энид. — Тогда давай это исправим. — Мы же не... — начала Уэнсдей, но договорить не успела — снежок врезался ей прямо в лицо. Мгновение — и снег растекся по коже, холодный и неожиданный. Не сказав ни слова, Уэнсдей наклонилась, подняла снег, сжала в ладони и метнула в Энид. Та, визгнув, попыталась увернуться, но снежок попал прямо в затылок. Во двор вышли Аякс и Бьянка. Они смахнули снег с лавочки и сели, наблюдая. — А она говорила, что романтика — не для неё, — усмехнулась Бьянка, глядя, как Уэнсдей и Энид бегают по двору, бросаясь снежками. Смех Энид звенел, как колокольчик. И вдруг — невозможное. На лице Уэнсдей, этом вечно каменном и безэмоциональном лице, появилась… улыбка. Пусть слабая, пусть мимолётная — но настоящая. — Они играют в снежки? — ошарашенно прошептал Аякс, уже собираясь встать и присоединиться. Но Бьянка мягко положила ладонь ему на плечо. — Не мешай. Пусть побудут вместе... хотя бы ненадолго. Аякс остался на месте, наблюдая. И, может быть, Бьянка была права: после всего, что с ними случилось, они заслужили хотя бы этот крошечный островок покоя. Момент, где снег падал с неба, а сердце — впервые за долгое время — было тёплым. — Берите, — сказал Ксавье, протягивая два стакана с кофе Аяксу и Бьянке. Пар от напитков поднимался тонкими струйками, растворяясь в морозном воздухе. — А где Уэнсдей и Энид? Бьянка, не говоря ни слова, кивнула подбородком в сторону двора. Там, среди занесённых дорожек, двух фигурок в движении, снежки то взмывали в небо, то исчезали в хохоте и вихре белых брызг. Ксавье проследил за её взглядом, слегка улыбнулся, будто узнав в этой картине нечто трогательное. Он поставил кофе на край лавки, смахнул перчаткой снег и опустился рядом, позволяя себе быть просто свидетелем момента. Энид, осыпанная снегом с ног до головы, сидела прямо на белом покрывале, заливаясь заразительным смехом. Уэнсдей стояла рядом, словно застывшая тень. И всё же, в её взгляде была не ледяная пустота, а тёплая тишина — будто она не просто смотрела, а училась улавливать смысл каждого звука, каждой капли счастья. — Давай слепим снеговика, — сказала Энид, вскакивая, и снег с её куртки разлетелся в стороны. — Я сделаю нижнюю часть, а ты — среднюю. Уэнсдей не ответила. Но в её взгляде промелькнуло что-то похожее на согласие. Она опустилась на корточки и молча взяла в ладонь снег. Сначала — левой рукой. Потом — осторожно, чуть медленно — подключила правую, всё ещё замотанную в бинты. Белые кристаллы прилипали к ткани, холод пробирался сквозь повязку, но на губах Уэнсдей вдруг появилась едва уловимая улыбка. Тепло. Впервые за долгое время. Не телу — сердцу. Снеговик получился немного неуклюжим, но оба смотрели на него, как на общее творение. — Не хватает морковки, — вздохнула Энид. Вместо неё они воткнули в лицо снеговику короткую веточку, выкопанную из-под сугроба. К группе на лавочке вскоре подошли Йоко и Дивина. Йоко уже нацеливала объектив фотоаппарата, улавливая кадр — две девушки, укутанные в шарфы, с замёрзшими пальцами и искрами счастья в глазах, стояли у своего несовершенного, но самого настоящего снеговика. Уэнсдей и Энид, заметив их, подошли. Ксавье молча протянул им по стакану кофе. Они уселись рядом: сначала Ксавье, потом Бьянка, Аякс, Уэнсдей и, наконец, Энид. Йоко с Дивиной стояли поблизости, болтая между собой. Энид сделала глоток. Кофе был сладким и обжигающе тёплым. Уэнсдей тоже пила, но взгляд её скользнул вниз — на обнажённую от перчатки руку Энид, белую и дрожащую от холода. Через секунду Энид почувствовала, как чья-то рука, такая же холодная, но неожиданно ласковая, обхватила её ладонь и осторожно потянула в тёплый карман. Энид обернулась, взглянула на Уэнсдей — их пальцы сплелись, спрятанные от всего мира. Уэнсдей отвела взгляд, будто стыдясь собственной нежности. Она ничего не сказала. Только улыбнулась, чуть наклонив голову, и продолжила пить кофе, не выпуская руки Уэнсдей.

***

Наступил момент прощания с больницей — холодные стены остались позади, впереди — дом. Уэнсдей стояла у выхода, словно затерянная среди суеты. Энид, с мягкой улыбкой, крепко обняла свою семью, затем помахала Уэнсдей на прощание и растворилась вместе с близкими. Мама Аякса забрала сына, мама Бьянки увела с собой Ксавье и саму Бьянку. Вокруг осталась лишь она — одна, словно остров в море. И тут перед ней вдруг остановилась черная машина, тихо скользнувшая к краю тротуара. Водитель вышел, без слов открыл дверь. Уэнсдей села, ощутив холодный блеск металла и мягкость сиденья, и дверь за ней тихо захлопнулась. Машина медленно тронулась, а она перевела взгляд к окну — город застыл за стеклом, рассеянный и безмятежный. Время в больнице пролетело дольше, чем она рассчитывала — каждая минута оставалась тягучей и бесконечной. Дом встретил ее теплом, которого так не хватало. Мортиша и Гомес тихо ужинали в гостиной, их спокойствие наполняло пространство уютом. Но Уэнсдей едва бросила взгляд в их сторону, быстро поднялась по лестнице в свою комнату и рухнула на стул. Столько времени было потрачено впустую. И это необходимо было исправить. Встала, подошла к шкафу и с самой верхней полки достала ноутбук, который использовала в таких случаях. Открыв его, она вошла в специальное приложение FBI’s Uniform Crime Reporting Program. Это был сайт для сотрудников ФБР, так как дядя Фестер когда-то там работал, и его аккаунт оставался активным. Пароль она спросила у самого дяди Фестера. Она использовала этот ресурс только тогда, когда хотела узнать о некоторых преступниках или интересных делах. И вот, погружаясь в сеть информации, она начала охоту. Прошло два часа — долгие, безжалостные часы, наполненные строками и цифрами. Наконец, ноутбук закрылся, а имя напавшего на нее преступника заняло место на ее доске. Но связь с главным делом оказалась лишь иллюзией. Имя — Деймон Келлер. Арестован в 1983 году за торговлю наркотиками и членство в преступной группировке. Любопытно, что у его банды татуировки украшали шею — тогда как у банды, что убила Роуэна, они были на руках. Связь была только одна. Гуди Аддамс. Сотрудница ФБР. Женщина, арестовавшая банду Келлера. Женщина, которая носила её фамилию. Её кровь. Двоюродная бабушка Уэнсдей. Она умерла в 1984-м. Официальная версия — самоубийство. Но нечто в этом казалось неправильным. Подозрительно простым. Фотография не оставляла сомнений — Гуди была удивительно, почти болезненно похожа на Уэнсдей. Это было отражение, прорывающееся сквозь десятилетия. Вот почему преступник напал. Он хотел убить Гуди. Он просто не знал, что опоздал на сорок лет. Уэнсдей провела пальцем по старому снимку. Строгий взгляд, тёмные глаза, линия рта — всё это было в ней. Она чувствовала эту женщину. Как будто знала её всю жизнь. Сама Гуди участвовала в операции по их поимке. Глава банды был убит во время этой операции. Но дальше — тишина. За десять лет данные исчезли, будто растворились, потому что система появилась лишь в 1993-м. Между этим и основным делом не было ни одной ниточки. Копаться дальше — пустая трата сил. Даже в дневнике Роуэна не было ничего, что помогло бы ей выбраться из тупика. Уэнсдей опустила руку на голову, чувствуя, как гнетущая неопределенность вновь обволакивает ее — и снова она стояла на перепутье без ответов.

***

Энид вышла из магазина, прижимая к груди свежий хлеб. В доме кончился хлеб — это был простой повод, почти предлог. Несмотря на упрёки, она вышла. Хотелось глотнуть прохлады вечернего воздуха, почувствовать себя настоящей, живой — хотя бы на минуту. Прогулка в одиночестве, тишина… всё это странным образом приближало её к пониманию Уэнсдей. Даже имя подруги — мрачное, хрупкое, как стекло в дымке — вызывало у Энид лёгкую, почти невольную улыбку. Она тут же смахнула её с лица, как осенний лист с плеча. Не хватало ещё, чтобы кто-то решил, будто она бредит посреди улицы. Энид выпрямила спину и зашагала быстрее. Город растворялся в сумерках, улицы пустели, лампы начинали мерцать бледным светом, будто подмигивали чему-то в темноте. Она свернула в переулок — короткий путь домой, знакомый до мельчайших трещин на асфальте. И вдруг… Лёгкий звук за спиной. Шорох. Шаг? Энид обернулась. Пусто. Только темнота, освещённая тусклым фонарём, да слабый ветер, теребящий край её куртки. Она сглотнула и пошла дальше. Ладони вспотели. Сердце забилось чаще. И тут — резкое, ловкое движение. Чья-то рука вынырнула из тени, как змея, и к её лицу приблизили кружевной платок. Холодок по шее, рефлекс — но уже поздно. Запах был почти неуловим — нежная лаванда, вплетённая в плотный, сладко-древесный аромат восточного масла. В нём было что-то тёплое, убаюкивающее, будто забвение. Он напоминал травы, которые сушат на чердаках и прячут под подушки от тревоги… На вдохе всё замедлилось. Дыхание выровнялось. Мысли рассыпались, как зёрна. Веки потяжелели, и всё вокруг стало таять. Тьма. Хлеб выпал из её рук, мягко шлёпнулся на тротуар, а следом — она. Безмолвная, лёгкая, как выжатый из света силуэт, она рухнула в объятия ночи.

***

Энид очнулась — будто вынырнула из вязкой, беспросветной тьмы. Её первым ощущением был не страх, не боль, а запах: сырой земли, влажного мха и старых, прелых листьев. Он пробрался в лёгкие и прочно осел в груди. Воздух был густым, будто ею дышал сам лес. Она открыла глаза — и не увидела ничего. Только тьму. Живую, обволакивающую, как чёрный бархат. Повернув голову в одну сторону… в другую… всё тот же мрак. Паника начала просачиваться в тело, словно холодная вода в ботинки. Её сердце билось гулко, как колокол в пустом соборе. Она задышала чаще. Воздуха не хватало. Мир был слишком тесным. И вдруг — осознание. Руки свободны. Нащупав что-то мягкое и плотное на голове, она сдёрнула ткань — тяжёлую, как погребальный саван. Перед ней медленно, с ленцой, открылась картина: едва уловимое серебро луны, мазками скользящее по чёрной простыне, на которой она лежала. Накрытая чужим одеялом. Холодным. Пропитанным чужим запахом — лёгким, но тревожным. Она села. Веки дрожали. Вокруг — мрачные силуэты надгробий, наклонённых, забытых. Плиты с выщербленными именами, покрытые мхом. Заброшенное кладбище. Что-то сжалось в груди. И тут Энид увидела Её. У дальней могилы, на корточках, сидела фигура. Вся в чёрном. Лицо скрыто. Ни шороха, ни слова. Только немая тишина, в которой слышно было, как растёт трава. Энид медленно опустила взгляд к земле, выискивая хоть что-то, что могло бы защитить. И нашла — тонкую, изогнутую ветку. Подняв её, словно кинжал, встала. Её ноги подрагивали, но в голосе прозвучала сталь: — Кто ты? Фигура медленно повернула голову. Свет луны скользнул по знакомому силуэту. Энид замерла. На её лице — сначала изумление, затем — предчувствие чего-то необратимого. — Уэнсдей?.. — её голос дрогнул. — Что ты… Что ты делаешь? Какого… чёрта? — Успокойся, — сказала та спокойно, почти устало, поднимаясь с колен. — Как мне успокоиться?! — Энид сделала шаг назад, всё ещё держа палку, как если бы это был меч. Глаза блестели, дыхание срывалось. Она дрожала не только от страха — от непонимания. Уэнсдей молча подошла и без усилия выбила ветку из её рук. Бросила в сторону, как нечто лишённое смысла. — Я объясню, — проговорила она, подняв ладони в знак примирения. — Только… дай мне минуту. Энид смотрела на неё, не в силах ни шагнуть, ни отступить. Мир сужался до этого одного момента. И тогда Уэнсдей опустилась на одно колено. Как на исповеди. Как на кладбищенском венчании. Её руки дрожали. Она полезла в карман, достала сложенный лист бумаги — и, сжав губы, начала читать, будто молясь: Под саваном ночи, где мёртвые спят, Я шепчусь с тенями — они не солгут. Ты — в венах моих ледяной звездопад, Ты — в каждом надгробии, каждом сосуд. Ты — мрак, что ласкает, не жжёт, а хранит, Ты — тишина в разрывающем крике. Я знала: любовь — это вечный обрит, Что пишут на коже, а не на бумаге. Мне розы не нужно — дай чертополох, Где шип — это клятва, где боль — как награда. Ты — смерть, что приходит без кованых оков, С тобой — мне не нужно прощенья… и ада. Прими мою душу, как ночь принимает Безмолвие свежих могил и шагов. Я не обещаю тебе вечный рай — Лишь вечную тьму. И свою любовь. Затем она аккуратно положила бумагу на край надгробия. Подняла с земли букет — орхидеи, чёрные, как сама ночь. Словно только что сорваны из сада на границе жизни и смерти. — Я тебя люблю, Энид Синклер, — произнесла Уэнсдей почти шёпотом. — Ты станешь моей девушкой? Энид понадобилось немало времени, чтобы переварить случившееся. Мысли плутали в голове, как листья в порывистом ветре, пока, наконец, одна из них не осела на дно осознания. Она медленно приподняла бровь, словно открывая для себя новую истину, и с тихим жестом коснулась виска. Да, только в голове Уэнсдей могли родиться такие странные, но удивительно точные идеи. — Я думала, что здесь умру от страха, — голос Энид дрожал, когда она смотрела, как Уэнсдей медленно поднимается с земли. — Извини, — едва слышно прошептала Уэнсдей. Энид подошла ближе, бережно вынимая букет из её рук, как будто в нём было что-то священное. — Но ты мне такой и нравишься, — произнесла она мягко. — Уникальной. На лице Уэнсдей появилась лёгкая улыбка — едва заметный знак жизни. Они устроились на старом одеяле, и вокруг воцарилась тишина, словно мир замер, давая им время просто быть рядом. — Как вы меня украли? — наконец спросила Энид, и в её голосе сквозила смесь обиды и искреннего любопытства. — Аякс помог. А преследовать тебя было... несложно, — спокойно ответила Уэнсдей, глядя в высокое серое небо, где лениво плыли облака. — А платок? — спросила Энид, прищурившись. — Усыпляющее эфирное масло. Безвредное, — сказала Уэнсдей, не отрывая взгляда от неба. Внезапно Энид вспомнила: — Хлеб… Я же должна была принести домой хлеб. — Не волнуйся, Йоко уже обо всём позаботилась, — ответила Уэнсдей, посмотрев на неё с лёгкой улыбкой. — Йоко тоже в этом замешана? — удивлённо спросила Энид. — Она была первой, кто согласился помочь, — усмешка сыграла на губах Уэнсдей. Услышав это, Энид тихо рассмеялась. — А где мы? — спросила она, наконец, оглядываясь. — Почему именно это место? Уэнсдей на мгновение замолчала. Потом, будто отмерив паузу, заговорила: — Это кладбище Аддамсов. Здесь покоятся все, кто был до нас. Все Аддамсы. — Кладбище для Аддамсов? — переспросила Энид, словно пытаясь осознать величие сказанного. — Да, — подтвердила Уэнсдей. — Здесь покоятся не только кровные родственники, но и те, кого приняли в клан как своих. Посторонним сюда вход воспрещён. Лишь Аддамсы могут переступить порог. Энид поняла, почему никогда не слышала о таком месте раньше — это было тайной, скрытой от чужих глаз. А в памяти Уэнсдей всплывали слова дяди Фестера, словно отголоски далёкого прошлого. — Именно здесь отец признался матери в любви, — тихо рассказала она. — Это было обещание любить друг друга и после смерти, и после гроба. Глаза Энид широко раскрылись — перед ней раскрылась не только история семьи, но и сама суть вечной любви. — Это кладбище — всё для Аддамсов, — тихо, почти таинственно проговорила Уэнсдей, чуть улыбнувшись и указав пальцем на старинный мраморный памятник. — У каждого из этих надгробий своя история, передаваемая из поколения в поколение. Энид наклонилась ближе, вслух прочитав выбитые на камне имена: — Юфимия и Меркьюри Аддамс. — Да, — кивнула Уэнсдей. — Они были любовниками. В то время их страны вели войну, и Меркьюри отправили в страну Юфимии разведчиком. Она была рыцарем, а она — принцессой. Ее задача была проста и страшна: завоевать её сердце, выведать военную стратегию и затем захватить её в плен. Она на мгновение замолчала, взгляд затуманился. — Но всё пошло не так. Меркьюри по уши влюбилась в принцессу. Когда привезла её в свою страну, уже не могла скрывать чувств. Она призналась всем, что любит её. Их объявили предателями. Заперли вместе в тюрьме, где они решили умереть рука об руку. Но брат Меркьюри сумел забрать их тела и похоронить здесь. Так появилось кладбище Аддамсов, — голос Уэнсдей стих, и она посмотрела на Энид, которая слушала, затаив дыхание. Никогда раньше Уэнсдей не рассказывала так много — и смотреть на неё было завораживающе. — Многие до сих пор думают, что Меркьюри была мужчиной, — добавила она, — ведь любовь между женщинами была запретной. Только Аддамсы знают эту правду — и хранят её в памяти. Энид раскрыла рот от удивления. — Вы действительно всё помните? — спросила она. — Это лишь легенда. Никто не знает всей правды, — ответила Уэнсдей, переводя взгляд к звёздному небу. В тот момент Энид поняла: Уэнсдей привела её в запретное место, чтобы поделиться семейной тайной. Именно здесь, на этом кладбище, её отец признался матери в любви — разве может быть что-то более трогательное и романтичное? Пусть и странное, но в этом и была вся уникальность. — Знаешь, — начала Энид, и Уэнсдей повернулась к ней, — я тоже тебя люблю. Уэнсдей встретила её взгляд, глубокий и темный, как ночное небо. Энид медленно приблизилась. Их глаза встретились — синие, как безбрежный океан, и черные, как самая темная ночь. Сердце колотилось в груди, когда между ними осталось всего несколько миллиметров. — Можно? — робко прошептала Энид, глядя на её губы. Уэнсдей кивнула. Их губы слились в нежном, робком поцелуе. Энид отстранилась, не зная, что делать дальше, — а их сердца стучали в унисон. — Никто не поверит, что мой первый поцелуй случился на кладбище, — рассмеялась Энид.