Свет в бездне

***

Уэнсдей закрыла дверь за собой, мягко, почти бесшумно. Холодный вечерний воздух проникал в дом, но она не заметила его. В руках она крепко держала коробку, на которой весело поблёскивал странный текст на итальянском. Это была посылка от дяди Фестера. Не было ни времени, ни желания задерживаться внизу — она сразу направилась наверх. Когда она поставила коробку на стол, свет в комнате был тусклым и ровным. Она не стала включать дополнительное освещение. В этом доме, где всё было известно и бесконечно привычно, было достаточно того, что источал её стол. Уэнсдей закрыла дверь, шагнула к окну, слегка прищурившись, и потянула за шторы. Ночь сжимала её в своих руках, а тьма в комнате, словно это было неизбежно, с каждым мгновением становилась всё полнее. Она выключила настольную лампу, и только её тень на фоне экрана ноутбука становилась центром всей комнаты. Её карманный нож блеснул в слабом свете, когда она вскрыла коробку. Внутри оказалось нечто, что она ожидала, но все же не была готова увидеть — видеорегистратор. Несколько дней назад, когда она осмелилась задать дяде Фестеру вопрос о деле Беллы Гейтс, он пообещал, что вышлет все материалы, но предупредил, что она должна будет вернуть их, как только закончится расследование. Рядом с видеорегистратором лежали бумаги. Официальные документы. Все это пахло не просто бумагой, а чем-то тяжелым, многослойным, скрывающим то, что не хотело быть раскрытым. Она начала разбирать их, один за другим, и, как только она углубилась в содержание, что-то внутри неё подсказало — это не просто случайность. Видеокамеры, которые должны были запечатлеть момент столкновения машин Аддамсов и Беллы, были включены, но одна сломалась два дня назад. А остальные камеры? Они были установлены слишком далеко. Место происшествия было удалённым, слишком отдалённым от города. Слишком много случайностей, чтобы их не заметить. Следующий документ привлек её внимание. Судмедэксперт. Заключение было ясным и отчётливым: на теле жертвы не было найдено признаков насилия. Её мать не причинила ей вреда. Уэнсдей чувствовала лёгкую тяжесть на душе, как если бы только что снялась последняя маска с того, что скрывалось под ней. Но документ не мог раскрыть всего. В другом сообщении, от знакомых и работников их дома, говорилось о безупречных отношениях между матерью и дочерью. Мать заботилась о дочери, настолько, что лежала рядом с её могилой три дня, не в силах уйти. Полиция забрала её, когда наступила необходимость в показаниях. Всё было настолько… не так, как хотелось бы верить. Но вот следующее открытие заставило её остановиться. В теле Беллы были обнаружены следы сильных наркотиков, которые затуманили её разум и, вероятно, стали причиной аварии. Это означало, что её родители не были замешаны в её смерти, как утверждал Донован Галпин. Тогда её взгляд упал на дату — 13 марта. День праздника Аддамсов. Ежегодный бал. Для них это было больше, чем просто традиция. По словам бабушки, именно в этот день умер первый Аддамс, и с тех пор они собирались на бал, чтобы помнить его, чтобы его дух перерождался и возвращался в их мир. Каждый год. Вечная память, вечное возвращение. Она подключила флешку от видеорегистратора к ноутбуку, и экран заполнился кадрами. Она смотрела, не моргая. Видеозапись не могла скрыть правду. Машина Беллы была сбита машиной Аддамсов. Аддамсы ехали по левой полосе, а Белла должна была ехать по правой. Но её машина не просто ехала по левой полосе, она начинала этот путь с самого начала, не включая фары, будто пытаясь остаться незаметной. Несчастье, которое свершилось на этом пустом шоссе, было не случайностью. Те, кто находился на руле машины, не выжили. Белла, её бабушка и дедушка Фрамп погибли. Уэнсдей не могла избавиться от странного чувства. Вопрос не давал ей покоя: как Белла вообще могла водить машину, учитывая ужасное количество наркотиков в её крови? С таким состоянием она должна была бы разбиться ещё на полпути. Если она села за руль прямо из своего дома — это казалось невозможным. Всё выглядело слишком странно, будто какая-то невидимая рука вытирала из картины реальные факты. Уэнсдей снова включила видео. Она намеренно замедлила воспроизведение, каждый раз фокусируясь на самых мелких деталях, прокручивая и перематывая каждую секунду. Она пересматривала его уже в десятый раз, как если бы пыталась извлечь из каждого кадра ответ на главный вопрос, который мучил её. И вот, на одиннадцатый раз она остановила видео, сердце пропустило удар. Она наклонилась ближе к экрану, чтобы удостовериться, не показалось ли ей. За десять секунд до того, как машины столкнулись, из машины Беллы выпрыгнул какой-то чёрный силуэт. Это было нечто, что она не заметила раньше, но теперь... Она снова перемотала этот момент. С каждым повтором картина становилась яснее. Человек, запечатлённый в кадре, был в капюшоне, или… Он был лысым? Уэнсдей прищурила глаза. Этот силуэт был резким и быстрым. Его движения были точными и уверенными. Если он был рядом с Беллой, то, скорее всего, она ему доверяла. Ведь вряд ли бы она пустила незнакомца в свою машину, если собиралась сбегать. Этот человек, должно быть, сбежал вместе с ней. Она решительно схватила телефон, который лежал на полке. Когда-то Энид говорила ей, что чтобы узнать о человеке всё, нужно следить за его социальной активностью. Социальные сети могли раскрыть не только его интересы, но и кто был ему близок, если, конечно, он ведёт эти самые сети. Уэнсдей не раз открывала Instagram, который Энид установила ей на телефон. Но её аккаунт был закрытым, и на ней всего было три подписчика. Она подписана только на Энид, как и следовало ожидать. Как говорила Энид, у неё был закрытый профиль, и хотя запросов на подписку было много, Уэнсдей всегда говорила ей не принимать их. Тремя подписчиками были Энид, Бьянка и Аякс. Сконцентрировавшись, она начала искать Беллу по имени, пересмотрела десятки аккаунтов. Прошло 17 лет, и имён Белла было много. Но Уэнсдей так и не нашла нужную. Тогда она написала своему другу, на которого всегда могла рассчитывать. Он ответил, что это было 17 лет назад, и тогда не Instagram, а Facebook был актуален. Наверное, у Беллы был аккаунт там. Он сказал подождать немного. Через две минуты он прислал ей фото аккаунта Беллы. Судя по фото в профиле, это действительно была Белла. Проблема заключалась в том, что аккаунт был закрыт. Друг сказал, что вскоре взломает её аккаунт, но на это уйдёт немного времени. Уэнсдей закрыла глаза, пытаясь очистить голову от нарастающих мыслей. Иногда слишком много размышлений могло лишь запутать, не дав понять, где правда. Через десять минут раздался звук уведомления, и Уэнсдей открыла глаза. Её друг прислал ей серию постов Беллы, с комментариями под фотографиями. В одном из постов был букет цветов и подпись: "Спасибо за заботу". Уэнсдей прищурилась. Этот букет явно был подарен кем-то близким, скорее всего, парнем. Ведь если бы это был подарок от семьи, она бы не написала такие слова. Но вот что поразило её: на фото был мужской ботинок, скрытый среди цветов. Уголки её губ дрогнули. Фото сделано сверху, на фоне цветов, и на этом снимке была чётко видна женская обувь — вероятно, это была сама Белла, но рядом стоял этот мужской ботинок. Это был её парень, с которым она сбежала, она не сомневалась. На её странице также были фото с подругами, но все они, судя по социальным сетям, принадлежали к богатым семьям. Им не было смысла сбегать с ней. Позже её друг прислал интересное сообщение. Среди подписок Беллы оказался очень знакомый человек — Тайлер Галпин. Уэнсдей не удивилась: сын этого детектива явно был нечист. Она велела своему другу проверить все посты людей, на которых подписана Белла, и найти того, кто носит такие же мужские ботинки. Какая ирония судьбы. Этим человеком оказался Тайлер. На фото, где он стоит рядом с отцом у реки с только что пойманной рыбой в руках, чётко видно его ботинки. По информации в аккаунте, ему тогда было 20 лет. Следующим, на кого она обратит внимание, будет именно Тайлер Галпин — тошнотворно милый бариста из Weathervane.

***

Уэнсдей задумалась, едва переступила порог столовой. Сотни голосов, звон посуды, шум шагов — всё смешалось в гул, но для неё это было лишь далёкое эхо. Внутри звучала только одна дата — тринадцатое марта. День аварии. Она знала: никто за пределами семьи не мог знать о празднике Аддамсов. Этот день был закрыт от посторонних, почти ритуальный — событие, о котором молчали даже между собой. И всё же Тайлер… Парень Беллы. Он будто заранее знал, что именно в этот день они будут возвращаться домой. Случайность? Нет, таких совпадений не бывает. Он помог Белле сбежать, опоил наркотиками, сделал всё, чтобы она не осознавала, что происходит. Белла была просто пешкой. Жертвой чужого плана. Но как он узнал? Кто рассказал ему о празднике? О маршруте, о времени, о самом существовании этого дня? Он явно действовал не один. И тот, кто ему помог, был близок к Аддамсам слишком близок. Возможно, даже один из них… хотя мысль об этом казалась кощунственной. Аддамсы не предают. Они слишком преданы собственной крови, слишком горды, чтобы опуститься до лжи. И всё же сомнение не уходило. Что делали Фрампсы рядом с её родителями, если праздник был только для Аддамсов? Этот вопрос не давал покоя, как заноза под кожей. Уэнсдей взяла поднос, небрежно положила на него еду и медленно оглядела зал. Столовая была переполнена — шум, смех, запах кофе и подгоревших булочек. Аякс помахал ей рукой от их обычного стола, но она лишь чуть заметно кивнула. Бьянка сидела рядом, глядя в пустоту. В последние дни она изменилась: не сказала ни слова с тех пор, как арестовали Ксавье. Неужели всё из-за одного парня? Внезапно Уэнсдей изменила маршрут. Минуя свой обычный стол, она направилась вглубь зала, в уединенный угол, где за одним из столов сидела в одиночестве странноватая девушка. Проходя мимо Энид и ее компании, Уэнсдей заметила, как их разговор резко оборвался и на нее уставились несколько пар глаз. Она проигнорировала их и скользнула на скамью напротив незнакомк Девушка и правда казалась необычной. Длинные распущенные волосы постоянно спадали ей на лицо, и она время от времени нервно, почти с дрожью, откидывала непослушную челку. Поймав на себе изучающий взгляд Уэнсдей, она тут же уткнулась в свою еду, но есть перестала. Ее руки лежали на столе, и пальцы сжались так сильно, что суставы побелели. Внезапно Уэнсдей осознала, что в столовой повисла неестественная тишина. Она ощутила на себе вес десятков пристальных взглядов. Казалось, весь зал замер, наблюдая за ней. Это был вызов всем неписаным правилам, которые Уэнсдей сама для себя установила. Она сидела за чужим столом. Впервые за все годы в «Неверморе» ее темный силуэт не отбрасывал тень на привычное место рядом с Аяксом. Тот угол был ее крепостью — тихой, предсказуемой территорией, где царили молчаливое понимание и желанная тишина, которую так ценила Уэнсдей. Аякс и Бьянка уважали это ее правило, в то время как остальным ученикам его было не объяснить. Она избегала лишних взглядов, а здесь на нее и так смотрели — эти странные, томные взгляды в классе были более чем достаточным вниманием. Ирония ситуации заключалась в выборе ее нового местоположения. Оливия. Имя шепталось в коридорах с оттенком страха и презрения. Самая странная девушка в школе, социальная изгнанница, которую все обходили стороной. Ее причудливые привычки и обрывистая речь заставляли других учащихся держаться на почтительной дистанции, и потому она вечно сидела в одиночестве, затерянная в самом дальнем углу столовой. Парадоксально, но при этом Оливия демонстрировала блестящие академические способности, стабильно входя в пятерку лучших на экзаменах. И, конечно, ее защищал длинный тень отца — известного хирурга и инвестора, Роберта Картера, чье имя, вероятно, и удерживало ее в стенах школы. Именно этот факт и привел Уэнсдей к ее столу. Ее миссия была ясна и цинична: сблизиться с Оливией, чтобы через нее выйти на доказательства против ее отца. Мысль о вынужденном подобии дружбы вызывала у Уэнсдей внутреннее сопротивление. Сама девушка не вызывала в ней ни симпатии, ни антипатии — лишь холодное безразличие. Заводить новых друзей не входило в ее планы, но долг есть долг. Внутренне собравшись, она перебрала в памяти беззаботные уроки дружбы от Энид. Та всегда говорила, что улыбка — универсальный ключ, помогающий растопить лед неловкости и создать видимость вежливости. Уэнсдей не собиралась улыбаться. Вместо этого она попыталась смягчить привычную суровость своего лица, придав чертам максимально возможное — и оттого невероятно неестественное — подобие доброжелательности, и устремила взгляд на Оливию. — Привет, — произнесла она, и ее обычно ровный, бесстрастный голос прозвучал нарочито тихо, пытаясь имитировать теплоту. Эффект оказался обратным. Девушка вздрогнула, ее глаза, полные тревоги, мельком встретились с взглядом Уэнсдей, чтобы тут же, в испуге, уставиться в тарелку. — Привет, — прошептала она в ответ, и ее голос был едва слышен. Становилось ясно, что предстоящий путь будет долгим и трудным. С другого конца зала за этой сценой с настороженным интересом наблюдала Энид. Ее взгляд метнулся между неподвижной фигурой Уэнсдей и сгорбленной спиной Оливии. В голове роились вопросы. Что задумала на этот раз Уэнсдей Аддамс? Она никогда добровольно не пошла бы на контакт, уж тем более с таким затворником. Для этого должна быть веская, очень веская причина. И Энид не могла отделаться от тревожного предчувствия, что эта причина не сулит ничего хорошего.

***

Энид сидела, уставившись в дальний угол класса, где Уэнсдей, как всегда, вела себя будто из другого мира — холодная, сосредоточенная, недосягаемая. Сегодня рядом с ней сидела Оливия, и это странно резануло где-то внутри. Обычно Уэнсдей выбирала одиночество — первую парту у окна, где свет падал мягко, но мимо, словно и он знал: ей не нужно внимания. Она любила тишину, упорядоченность, контроль. Никто не смел нарушать её покой. Никто, кроме Энид. Иногда Энид садилась рядом, притворяясь, что просто некуда больше. На самом деле — просто чтобы быть ближе. Она терпеть не могла биологию: цифры, схемы, термины — всё это путалось в голове. Уэнсдей же, с её вечной прямотой и принципами, презирала любые попытки списать. Но стоило взгляду Энид задержаться на странице чуть дольше, как тонкая рука скользила к ней под партой, передавая аккуратно сложенный листок. Или лёгкое движение пальцев — почти незаметное, как тень — подсказывало правильный ответ. Уэнсдей могла отрицать многое, но не то, что внутри неё тоже есть слабость. Только эта слабость носила розовый свитер и улыбалась, когда не следовало. Сегодня же всё было иначе. С самого утра Уэнсдей не отходила от Оливии. Они вместе завтракали, вместе вошли в класс и теперь сидели рядом. Что ей нужно от Оливии? Почему она с ней? — мысль тихо, но неотступно грызла Энид изнутри. — Эй, Энид, ты в порядке? — чей-то голос пробился сквозь шум мыслей. Она вздрогнула, повернувшись к Йоко, сидевшей рядом. Та тревожно вглядывалась в её лицо, потом опустила взгляд и осторожно коснулась её руки. — У тебя... синяки, — шепнула Йоко. — Что случилось? Кто тебя трогал? Энид вздрогнула. — Никто, — выдохнула она слишком быстро и тут же спрятала руку, натянув рукав рубашки. Сердце гулко стукнуло. Как она могла так облажаться? Ведь всегда была осторожна… Она отвела взгляд, глотая ком в горле. Уэнсдей всё так же сидела впереди — неподвижная, собранная, чужая. Энид глубоко вдохнула, заставила себя выпрямиться и уставилась на страницу учебника. Слова расплывались перед глазами, а мысли упорно возвращались к одной и той же картине: Уэнсдей рядом с Оливией.

***

Энид вышла из школы вместе с Йоко и Дивиной. Подруги смеялись, переговариваясь о пустяках, но для Энид их голоса звучали где-то далеко, как сквозь туман. Всё её внимание было приковано к Уэнсдей — той самой, что шла впереди, с идеальной осанкой и холодной уверенностью в каждом шаге. Казалось, Уэнсдей следует за Оливией. Той самой Оливией, что шла первой, не оглядываясь. Уэнсдей остановилась у чёрной машины, сверкающей в лучах вечернего солнца. Та же машина, что всегда ждала её после уроков, будто тень, неотступно следующая за хозяйкой. Энид невольно замедлила шаг. Йоко и Дивина переглянулись, уловив перемену в её взгляде, и тоже притихли. Уэнсдей обменялась парой слов с шофёром. Тот коротко кивнул и снова сел в машину. Она на секунду обернулась — и их взгляды встретились. Холод и тепло столкнулись где-то посередине. Это длилось всего мгновение, но для Энид оно растянулось на целую вечность. А потом будто по негласной договорённости обе отвели глаза. Уэнсдей двинулась вперёд, вслед за Оливией. Энид — в противоположную сторону, утопая в вопросах Йоко и Дивины. Она машинально кивала, но мысли её были далеко. Через плечо бросила последний взгляд — Уэнсдей всё ещё была видна. Маленькая тёмная точка среди уличного света. Энид тихо выдохнула, словно отпуская что-то важное, и отвернулась. А Уэнсдей, дойдя до перекрёстка, остановилась. Лямка сумки скрипнула в её пальцах, когда она сжала её сильнее. Внутренний порыв заставил её почти повернуться — почти. Но «почти» никогда не было её стилем. Она подавила желание и пошла дальше. Только через несколько минут поняла: Оливия исчезла. След оборвался внезапно. Лёгкая складка раздражения прорезала её лоб. Уэнсдей ускорила шаг, потом почти побежала. Ветер ударил в лицо, рассыпая чёрные пряди по плечам. Впереди — развилка. Не раздумывая, она свернула налево. Сделала несколько шагов и резко замерла. К её шее мягко, но безжалостно прижался холодный металл. Уэнсдей не вздрогнула. Только перевела взгляд на отражение лезвия, где на миг мелькнули её собственные глаза. Затем — на Оливию. Та стояла напротив, с нахмуренными бровями и злым блеском в глазах. Детская игра. — Почему ты следуешь за мной? — раздражённо спросила Оливия, убирая с лица прядь. Молчание. Уэнсдей смотрела прямо, не моргая, словно её это вовсе не касалось. — Отвечай, когда я спрашиваю! — повысила голос Оливия. — Сначала завтракаешь за моим столом, потом садишься рядом на уроке... Что тебе нужно? Я не собираюсь участвовать в ваших идиотских забавах! Лезвие приблизилось — холод коснулся кожи. И тогда Уэнсдей двинулась. Левой рукой она схватила запястье Оливии, резко провернула его, заставив нож выскользнуть. Тот упал, глухо звякнув о землю. Короткий вскрик боли — и Уэнсдей уже толкнула Оливию в грудь, перехватывая оружие. Оливия осела на колени, пытаясь восстановить дыхание. Её волосы упали на лицо, тёмным водопадом закрыв глаза. Было непонятно, плачет ли она или просто скрывает ярость. Уэнсдей стояла напротив, всё ещё держа нож. Зрачки её сузились, дыхание оставалось ровным. Она следила за каждым движением Оливии. Как хищник, внимательно следящий за добычей, которая вдруг решила показать зубы. Оливия тихо рассмеялась — едва слышно, будто сама не верила звуку, вырвавшемуся из её груди. Смех рос, дрожал, и с каждым мгновением становился всё тревожнее — не от радости, а от какой-то внутренней надломленности. Она медленно поднялась с земли, откинула прядь волос за плечо и расплылась в широкой, почти безумной улыбке. Сделав шаг к Уэнсдей, она продолжала улыбаться. Не понимая, что та замышляет, Уэнсдей машинально отступила назад. — Ты ведь умеешь драться? — протянула Оливия, взглядом скользя от своей ноги к лицу собеседницы. — И ножом владеешь… Я знала, что однажды найду кого-то вроде себя. Уэнсдей молча бросила нож в землю. Металл глухо звякнул о камень. Оливия подошла ближе, дотронулась до её руки и Уэнсдей отступила снова. — Не так сразу… не так сразу поняла, — прошептала Оливия, и вдруг, будто наказав саму себя, начала бить себя по голове. Её движения становились всё резче, пока Уэнсдей не перехватила её запястье. — Что ты делаешь? — голос её был ровен, но в глазах мелькнула тень беспокойства. — Прости… прости, я не хотела, — выдохнула Оливия, опуская голову и пряча лицо за волосами. — Больше не повторится. — Всё в порядке, — спокойно сказала Уэнсдей. — На самом деле, я просто хотела подружиться с тобой. Оливия медленно подняла взгляд. На её лице вновь появилась улыбка — странная, искренняя и пугающе открытая. — Подружиться? — переспросила она. Уэнсдей кивнула. — Тогда… научишь меня, как ты это сделала? — Научу, — коротко ответила Уэнсдей. Оливия подняла нож с земли. Металл блеснул в лунном свете. Они пошли вместе, в сторону её дома. Оливия без умолку говорила — сбивчиво, торопливо, словно боялась тишины. Иногда повторяла одни и те же слова, будто застрявшая в собственной голове. Уэнсдей слушала молча. Её взгляд то и дело поднимался к луне — к молчаливому свидетелю бессмысленного разговора. Потом она посмотрела на часы. Два часа. Потрачено впустую. Была бы она дома, уже закончила бы несколько дел. Но если хочет добыть от Оливии нужную информацию — придётся терпеть. Они подошли к дому. Тусклый свет из окна едва касался тропинки. Уэнсдей окинула взглядом улицу — от школы сюда не больше часа. Оливия солгала. Завела её нарочно. Просто чтобы говорить. — Пойдём ко мне, — вдруг предложила она, хватая Уэнсдей за руку. — Как раз научишь меня драться. — Твой отец дома? — прямо спросила Уэнсдей. — Да. А что, это мешает? — голос Оливии дрогнул, будто в нём скользнул страх. — На самом деле… да, — спокойно ответила Уэнсдей. — Я не чувствую себя комфортно при взрослых. Это была ложь. Ей просто нельзя было допустить, чтобы её отец узнал об их общении. Это могло разрушить всё. — Да-да, я понимаю, — пробормотала Оливия, теребя край рубашки. Потом резко подняла голову, и улыбка снова осветила её лицо. — Тогда приходи завтра. Он уедет утром. — Договорились, — кивнула Уэнсдей. — До свидания. И… не забудь прийти. Пожалуйста. Я не хочу потерять единственную подругу, — сказала Оливия с отчаянной надеждой. — Конечно, — ответила Уэнсдей, чувствуя, как уголки её губ едва заметно дрогнули. Внутри зарождалось удовлетворение — план начинал действовать. Она коротко кивнула и развернулась. Ночь сгущалась вокруг, словно сама тьма ждала продолжения этой странной, опасной игры.

***

Уэнсдей взглянула на часы — стрелки замерли на девяти. Weathervane уже должен был открыться, а значит, Тайлер, скорее всего, был там. Это упрощало задачу. Она медленно огляделась — улица дремала в утренней тишине. Ни прохожих, ни машин, только лёгкий ветер шевелил сухие листья у обочины. Уэнсдей вытащила из сумки шпильку. Металл приятно холодил пальцы. Её губы едва заметно дрогнули — в подобном занятии было что-то умиротворяющее. Замок щёлкнул послушно, будто и сам устал от одиночества. Она вошла в дом, тихо прикрыла дверь и замерла. Воздух внутри был тяжёлым — запах пыли, сырости и старого дерева смешивался с чем-то более горьким, будто дом давно перестал дышать. Половицы жалобно скрипнули, когда Уэнсдей сделала шаг. Мебель выглядела усталой, словно годы наблюдения за чужими тайнами высушили из неё жизнь. Она прошла в узкую комнату и сразу поняла — это логово детектива Галпина. На столе громоздилась гора бумаг, газетных вырезок и отчётов. Некоторые листы были испачканы кофе, другие — скомканы, будто после бессонной ночи. Возле кровати стояли бутылки, наполовину пустые, с потёками по стеклу. Пахло дешевым виски и одиночеством. На краю стола стояли несколько фотографий в рамке. На двух — улыбающийся юный Тайлер и его отец. Уэнсдей задержала взгляд: оба выглядели по-настоящему счастливыми, что казалось странным в этом сером, пропитанном грустью доме. Третья фотография лежала лицом вниз, частично скрытая под стопкой документов. Уэнсдей осторожно взяла её, стряхнула пыль. На снимке были трое: молодой детектив, женщина с усталым взглядом и ребёнок, сжимающий пальцы матери. Женщина выглядела болезненно бледной, будто свет из неё уже начал угасать. Это, должно быть, мать Тайлера… Но почему она не с ними? Умерла? Или просто ушла? Она задержала взгляд на фото, словно пытаясь выудить ответ из застывших лиц. Затем достала телефон, бесшумно сделала снимок и аккуратно вернула фотографию на место — точно так, как стояла. Больше ничего интересного в этой комнате не оказалось. Тогда Уэнсдей направилась дальше. Следующая дверь вела в пространство чуть просторнее — очевидно, это была комната Тайлера. Здесь всё дышало странной стерильностью. На стенах висели детские фотографии — улыбающийся мальчик с веснушками, школьные портреты, дешёвые рамки. На полках — ряды потускневших медалей и кубков, запылившихся от забвения. В комнате царил порядок, но этот порядок казался слишком выверенным, слишком правильным — как будто кто-то специально вычистил из неё прошлое. Все следы давно исчезли, — отметила про себя Уэнсдей, медленно оглядываясь. Но внезапно её взгляд зацепился за что-то неуместное. На тумбочке, между книг и старого будильника, лежала карта социального обеспечения. Social Security Card. Такую вещь обычно прячут, а не оставляют на виду. Уэнсдей подняла её, провела пальцем по выцветшей поверхности. Эта крошечная карточка могла рассказать куда больше, чем фотографии и награды. С её помощью можно было узнать, где он работал раньше, какие записи остались в его досье… и, возможно, как он познакомился с дочерью Гейтсов. Сначала она думала, что они встретились в Weathervane. Но владелец кафе уверял: Тайлер устроился туда баристой всего пятнадцать лет назад. Разговорить его оказалось просто — достаточно пары осторожных комплиментов и показного интереса к "трудолюбивому юноше". Мужчина и сам выложил всё, не подозревая, что делится нитями чужой тайны. Белла Гейтс умерла семнадцать лет назад. Значит, они пересеклись раньше… Возможно, на фабрике Гейтсов. Эта мысль застряла в голове, холодная и колкая, как осколок стекла. Уэнсдей нахмурилась. Ей нужно было подтверждение. Она уже собиралась уходить, когда вдруг — тихий, едва различимый скрип двери. Сердце болезненно дернулось. Не думая, Уэнсдей метнулась под кровать. — Опять этот негодяй оставил дверь открытой, — раздражённо пробурчал знакомый голос детектива Галпина. — Сколько можно ему напоминать закрывать за собой? Тень его ног скользнула по полу, медленно приближаясь. Половицы протяжно застонали под тяжестью шагов. На секунду Уэнсдей показалось, что он задержался у кровати, и в животе неприятно сжалось. Но вскоре шаги удалились — он ушёл в другую комнату. Пять долгих минут тянулись, как вечность. Потом хлопнула дверь — и тишина вновь окутала дом. Выждав ещё немного, Уэнсдей осторожно выбралась из-под кровати. Дверь оказалась заперта. Конечно, она могла вскрыть замок за секунды, но это оставило бы следы. Она вернулась в комнату Тайлера, открыла окно и, не колеблясь, спрыгнула вниз. Приземлилась тихо, как кошка. Во дворе гулко завёлся двигатель. Машина детектива медленно выехала со двора. Уэнсдей спряталась за кустами, наблюдая из-под их ветвей. Сердце билось спокойно. Она уже знала, что эти двое хранили тайну. И теперь у неё было достаточно причин, чтобы её раскрыть.

***

Уэнсдей сидела в своей машине, незаметно припаркованной неподалёку от дома Оливии. Тишина окутывала район, лишь слабый шелест листвы нарушал спокойствие. Вдруг телефон в её руке завибрировал. — Я наконец смог определить, какой тип у них система умного дома. Ты должна мне больше, чем мороженое. — Обсудим потом, — мысленно сказала Уэнсдей, быстро набирая ответ. — Ты наконец свободен. Я отправлю тебе карту социального обеспечения Тайлера, узнай его историю работы. Она сфотографировала карту, отправила сообщение и отложила телефон. Через мгновение пришёл ответ: — Ладно, ладно, босс. И тут же новое сообщение: — В принципе, можешь войти. Подай сигнал, когда будешь готова. Уэнсдей включила телефон, убедилась, что всё готово, и спрятала его в карман брюк. Машина осталась позади. Она вышла, уверенно шагнула к воротам дома, и её пальцы сжали звонок. Пять минут тишины, и ворота приоткрылись — перед ней стоял дворецкий с хмурым взглядом. Без лишних слов он отступил, пропуская её на территорию. Территория дома оказалась скромнее, чем можно было ожидать: рядом стоял гараж, от ворот вели аккуратные тропинки к дому и к гаражу. Дворецкий молча отворил дверь, и Уэнсдей шагнула внутрь. В прихожей её встретили служанки, спешащие помочь, и сама Оливия, светившаяся необычным, почти ослепляющим счастьем. Но Уэнсдей лишь покачала головой, снимая куртку и обувь с точной, спокойной грацией. Оливия быстро подхватила её руку, словно боясь упустить момент: — Ты не пришла на уроки, поэтому я думала, что сегодня тебя не будет, — произнесла она, сжимая руку Уэнсдей. — Но ты пришла. Уэнсдей отстранила её руку, едва прищурив глаза. Её терпение уже испытывалось на прочность, грани срыва были близки. — Ты выглядишь сегодня необычно, — сказала Оливия, аккуратно убирая волосы за ухо. — Не думала, что будешь распускать их так сильно. Чёрная спортивка, брюки и распущенные волосы, слегка закрывающие лицо, действительно выглядели непривычно. Даже для самой Уэнсдей это было странно. Она не знала, что ответить, поэтому просто прошла внутрь, оставив Оливию наблюдать за каждым её движением. Служанки тихо указали путь в гостиную. В гостиной её уже ждал огромный стол, ломящийся от самых разнообразных блюд. Ароматы свежеприготовленной еды мягко заполняли комнату, создавая уютную, почти домашнюю атмосферу. — Я знаю, что пригласила тебя ради практики, — сказала Оливия, осторожно указывая рукой путь к столу и смущённо опуская глаза. — Но давай сначала поедим. Я уверена, что ты ещё не ужинала. Уэнсдей кивнула и направилась к столу. Оливия с сияющей улыбкой следила за каждым её шагом. Служанка отодвинула стул и мягко указала Уэнсдей на место. Пробормотав "спасибо", она села напротив Оливии, рядом с главой стола. Было ясно, что место во главе предназначено только для отца Оливии. Ужин стал для Уэнсдей одновременно рутиной и испытанием. Перед ней стояло пюре с рыбой. Она разрезала рыбу ножом, то подносила кусок к рту, то снова откладывала на тарелку, мастерски создавая иллюзию, что она ест. Оливия же с интересом наблюдала за каждым её движением, то улыбаясь, то слегка смущаясь. — Знаешь, ты моя первая подруга за все эти годы в Неверморе, — сказала Оливия, радостно жуя. Служанки тут же положили рядом с ней салфетку. Уэнсдей кивнула, не поднимая взгляда. — Понимаю, что тебе сейчас может быть неловко со мной разговаривать, — продолжила Оливия, улыбаясь самой себе, — но надеюсь, что со временем ты привыкнешь, и мы станем настоящими подругами. — Тоже надеюсь, — с трудом проговорила Уэнсдей, взгляд скользнул к часам на запястье. Идеальное время. — Прости, но мне сейчас нужно выйти. Не подскажете, где туалет? — Я помогу, — почти встала Оливия, но Уэнсдей мягко покачала головой. — Всё в порядке, я быстро, — сказала служанка, к которой подошла Уэнсдей, и та последовала за ней. Она дошла до туалета, кивнула служанке и тихо вошла внутрь. Уэнсдей заправила волосы за ухо и дважды коснулась наушника, спрятанного под густой копной. Именно эти распушенные пряди скрывали её тайный гаджет. — Я готова, — прошептала она, бросив взгляд на часы. — Тогда я буду действовать, — донёсся знакомый голос в наушнике. Она взглянула в зеркало в туалете, сосчитала до трёх вместе с голосом друга, и в тот же миг дом погрузился в темноту. Свет погас мгновенно, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Это была тщательно подготовленная операция: её друг заранее изучил систему умного дома, обнаружил уязвимость в облачном сервисе — старый сервер, не обновлённый API, дыра, о которой никто не знал. С помощью этой лазейки он получил доступ к базе данных пользователей, нашёл учётную запись дома Оливии и одним движением отключил весь свет. Уэнсдей надела чёрное: спортивный костюм облегчил движение и позволял скрыть голову. Капюшон натянут низко, она осторожно вышла из туалета. В доме воцарилась паника. — Мисс, куда вы ушли? Мисс, где вы? — раздались встревоженные голоса служанок. Это был её шанс. Глаза давно привыкли к темноте: контуры мебели и силуэты людей угадывались, хотя и неясно. Она тихо прижалась к стене и прошла мимо служанки, не вызывая подозрений. Куда идти — она не знала. — Иди прямо, — голос друга звучал в наушнике. Он отслеживал её по телефону и направлял через ноутбук. — Сверни налево, иди до конца коридора. Последний кабинет. Уэнсдей шла медленно и спокойно, пока не оказалась перед дверью. Она была чёрная, непробиваемая, открывалась только карточкой или отпечатком. — Сейчас открою, — проговорил друг, и дверь мягко приоткрылась. Она вошла, едва касаясь пола, и закрыла дверь за собой. Комната была окутана тьмой. Уэнсдей достала телефон и включила фонарик: свет выхватывал детали огромного кабинета. Шторы плотно задернуты, правый угол занимал массивный стол, где, вероятно, работал Картер. Перед ним стояли мягкие диваны — здесь, видимо, сидели его гости или партнёры. Слева — высокий книжный шкаф, забитый томами. Она обошла шкаф, проверяя наличие скрытых камер, но не обнаружила ничего. Медленно подошла к столу. На нём стояла фотография в рамке: Роберт и маленькая Оливия с медалью. Маленькая Оливия улыбалась шире, искренне и счастливо, совсем не так, как сейчас. Рядом лежали аккуратно сложенные документы. Уэнсдей не тронула их, Картер не оставил бы важное в таком месте; бумаги наверняка хранились в сейфе или скрытой комнате. Взглянув на часы, она поняла, что времени остаётся мало. Из кармана она достала жучки для прослушивания и прикрепила их под столом. Ещё два закрепила под маленьким столиком между диванами. Миссия была выполнена. Она тихо вышла, растворяясь в темноте коридора, и направилась к туалету, где начиналась её безопасная эвакуация. Перед туалетом Уэнсдей заметила служанку с фонариком. Светлый конус фонаря скользил по стенам и полу, а сама женщина постоянно поворачивала голову, пытаясь разглядеть что‑то в темноте. Значит, её искали. Уэнсдей приняла безобидный вид и, будто случайно, слегка столкнулась с служанкой. Та вздрогнула, телефон выскользнул из рук и ударился о пол, но мгновенно был поднят обратно. — Где вы? Мы везде вас ищем! — голос служанки дрожал от тревоги. — Я хотела пойти к вам, — быстро выдала Уэнсдей, — но мой телефон отключился, и я заблудилась в темноте. Когда увидела свет, пошла сюда… и случайно столкнулась. Что произошло? — она говорила с видом полной растерянности. — Внезапно все огни погасли, — ответила служанка. — Мы не знаем почему. Но главное не это… Мы не можем успокоить госпожу. Уэнсдей подняла бровь, не скрывая интереса. — Идёмте, я покажу вам, — сказала служанка, и Уэнсдей тихо последовала за ней. Гостиная была полна служащих. Всякий фонарный свет мерцал на лицах, переполненных тревогой. Уэнсдей пробежала взглядом по комнате: действительно ли их так волнует Оливия, или кто‑то заставляет их действовать? Все они стояли рядом со столом, держали фонари и выглядели одновременно растерянными и встревоженными. И тут она заметила её — Оливию, сгорбившуюся под столом, словно хотела раствориться в темноте. Сердце Уэнсдей сжалось. Она вновь окинула взглядом служанок. — Она боится темноты с детства, — проговорила старшая служанка тихо, почти шёпотом. — Когда свет гаснет, всегда прячется под столом. Сидит там, пока его не включат, чтобы успокоиться. Уэнсдей кивнула. В тот же момент свет вновь наполнил дом. Служанки облегчённо переглянулись, улыбки растянулись на их лицах. Но Оливия оставалась на месте, словно спрятавшись от всего мира. Уэнсдей опустилась на колени рядом с ней. Девочка сидела, обхватив колени руками и плотно закрыв уши. Снова и снова шептала что‑то невнятное, повторяя одно и то же. Уэнсдей осторожно села рядом, не делая резких движений. — Пожалуйста… уйди… — повторяла Оливия, голос срывался. Сначала Уэнсдей подумала, что это к ней, но заметила: глаза девочки были плотно закрыты, и слова не имели к ней никакого отношения. — Джессика? Джессика! Где ты? — голоса раздались из другой комнаты. Маленькая девочка дрожала под столом, сжимая колени, пытаясь стать как можно меньше, чтобы её не нашли. — Джессика, не уходи от меня! Нам нужно поговорить! Ты всё равно не можешь убежать! Я твой муж! — кричал мужчина, и каждый звук его голоса отзывался холодом в её груди. Шаги мужчины звучали тяжело и неуклюже. Вскоре он вошёл в комнату: высокий, с отросшей бородой и усиком. Девочка ещё сильнее прижалась к стене, затаив дыхание, надеясь, что он её не заметит. — Джессика! — повторял он снова и снова, в руке покачивалась бутылка с алкоголем. Он подошёл к кровати и с силой сдвинул постель, чуть не потеряв равновесие, и вскоре покинул комнату. Тишина опустилась внезапно, гнетущая и полная угрозы. Девочка замерла, задержала дыхание, прислушиваясь к каждому шороху. Неужели всё закончилось? Она подождала, сколько смогла, и осторожно выглянула из-под стола. Тишина не нарушалась. Медленно, почти бесшумно, она продвинулась к приоткрытой двери своей комнаты. Оглядевшись по сторонам, девочка старалась понять, куда ушёл отец. Холодный ветер ударил ей в лицо, и она повернула взгляд направо: входная дверь была открыта. Видимо, он действительно покинул дом. Едва заметная улыбка скользнула по её лицу — наконец можно было вздохнуть и, возможно, хоть немного поспать. Но внезапно кто-то схватил её сзади. Пижаму сжали так сильно, что она застонала от боли и обернулась. Отец стоял перед ней, взглядом пронзая до костей, держа её за плечо. — Джессика, я же сказал: ты никогда не можешь уйти от меня. Она — моя дочь! Ты не имеешь права забрать её! — голос его взорвался гневом, толкнув девочку так, что она упала на пол, поранив плечо. Она медленно поднялась, поддерживая больное плечо. Слёзы текли по щекам, но она не издавала ни звука. Мужчина бросил на пол бутылку — та с треском разбилась рядом с ней. Девочка закрыла уши, продолжая тихо плакать. Он подошёл, схватил её за больное плечо и сжал ещё сильнее. — Ты моя дочь, поняла? — кричал он, а девочка сквозь слёзы лишь кивала, снова и снова. — Ты моя дочь! Повтори! — Я твоя дочь, папа… отпусти, пожалуйста… — шептала она, голос едва слышен. Он заставил её повторять это множество раз, пока, наконец, не устал. После этого девочка окончательно решила не выходить из-под стола, прячась там, в своём маленьком, но безопасном мире, где никто не мог её достать. Палец Уэнсдей лег на плечо Оливии с такой осторожностью, будто касался хрупкой паутины, готовой рассыпаться от одного неверного движения. Оливия вздрогнула и обернулась — её взгляд был пустым и отсутствующим, словно она и вправду возвращалась из иного мира. А потом в её глазах, налитых слезами, которые она отчаянно, до дрожи в губах, пыталась удержать, вспыхнуло осознание. И прежде чем Уэнсдей успела что-либо понять, её поглотило порывистое, почти отчаянное объятие. Хрупкие руки Оливии сжались на её спине, впиваясь в ткань, не желая отпускать. — Спасибо... спасибо... — её шёпот был горячим, прерывивым, как заклинание, как молитва, обращённая к единственному спасательному кругу в бушующем море. Уэнсдей застыла. Она не понимала причины этой благодарности, но считывала язык тела с лёгкостью хищника. Девочка в её объятиях была похожа на загнанного зверька, дрожащего от ужаса невидимого кошмара. И это состояние было Уэнсдей до мучительного знакомо. Чтобы отгородиться от нахлынувшей волны чужого отчаяния, её разум автоматически переключился на счёт: раз, два, три... Она отсчитывала секунды, превращая их в барьер между собой и бурей этой души. Спасительным знаком стало то, как объятие ослабло, и Оливия отстранилась, на её влажном от слёз лице появилась слабая, но искренняя улыбка. Две фигуры, притаившиеся под столом, наконец выбрались из укрытия. — Извини за всё... просто... так вышло, — голос Оливии всё ещё дрожал. Она провела рукой по лицу, смахивая непролитые слёзы. — Ты, наверное, вымоталась. Давай я провожу тебя. Урок перенесём. Молчаливый кивок Уэнсдей был всем ответом, что ей был нужен. Они двинулись к выходу. — Похоже, кто-то только что пережил драматичный момент, — раздался голос друга в наушнике. — Заткнись, — тихо прошептала Уэнсдей, не отводя взгляда от пола. Она надела обувь, застегнула куртку, и они вышли на улицу. Холодный вечерний воздух обжёг щёки. Оливия, как верный страж, проводила её до калитки, щёлкнул замок. Уэнсдей уже сделала шаг в сторону свободы, когда лёгкое прикосновение к плечу снова остановило её. Она обернулась. — Извини, если я была... навязчивой, — Оливия снова уставилась в землю, пряча покрасневшие глаза. — Я не хотела... — Всё в порядке, — отсекла Уэнсдей, и её ровный голос прозвучал почти как утешение. — Надеюсь, мы... мы останемся подругами? Я правда не специально, клянусь! — в голосе Оливии слышалась мольба. — Конечно, — хотела ответить Уэнсдей, но внезапно её опередил мужской голос. Она обернулась и увидела Роберта Картера. — Рада видеть, что у моей дочери появилась подруга. Я Роберт Картер, отец Оливии, — сказал он, улыбаясь и протягивая руку. Его костюм сидел идеально, волосы аккуратно уложены, а дорогой мужской парфюм добавлял присутствию заметный авторитет. Даже в простом движении руки чувствовалась сила и уверенность , он явно не был обычным человеком. Уэнсдей не взяла его руку. Она лишь слегка наклонила голову, коротко представившись: — Уэнсдей Аддамс.