Гаптофобия

      Цукишима уже не помнит, как его закрутило во все это.

Я не хочу.

Он помнит, как учился в школе, готовился к экзаменам, — благополучно сдав их. Сохранил в памяти, как поступал в престижный универ, то как проучился там все шесть лет, — или пять? — это был медицинский.

Вроде.

Что было дальше?

А ты, помнишь?

Кей смотрит на парня в капюшоне, из под него выглядывают темные, — наверняка жёсткие, — неаккуратные волосы, а ещё уродская рожа. Уродская и хитрая. — Можно у вас тут погреться? – улыбается гадко, нос у него красный и прямой; глаза сужаются в щелочку и он зачем-то, снимает капюшон. Показывает нелепую причёску? Цукишима хочет заорать ему : «Я не дал тебе положительного ответа, проваливай!»       В ответ лишь говорит : — Конечно, проходите.       И сжимает кулаки, потому что: — Спасибо, высокий красавчик, – подмигивает. На часах четыре часа утра, а Цукишима Кей — между прочем, порядочный гражданин, — ведёт какого-то незнакомца, — у которого рожа выглядит так, будто он состоит в розыске в пятидесяти странах, а от «красоты» его причёски, кажется, можно повесится; Кей скоро этим займётся, — на второй этаж церкви. — Красиво тут у вас, – подмечает тот, будто оценивал что-то, хотя всю дорогу смотрел в затылок Цукишимы, прожигал взглядом, бесил этим, — и тепло. Парень поворачивается, смотря на раздражающего его типа, тот в свою очередь словно кот : удовлетворенно улыбается и почти прикрывает глаза, руками обхватывая плечи. Щас замурчит. Цукишиме кажется, что у него развивается аллергия на котов. Чёрных и хитрющих : такие обычно, после того, как поели идут и выпрашивают у хозяина ещё, настойчиво так ещё, мяукают на всю квартиру до победного. — А у вас, кстати говоря, нет ничего тёплого? – продолжает монолог сам с собой, будто не обращая внимание на молчание. Может он идёт не слишком близко? Если бы подошёл его бы ударило бы током, настолько все наэлектризовалось. Аж мурашки под двумя слоями одежды, а еще волосы на затылке встали. — Меня, если что, можешь звать Куроо, – говорит виновник всего этого, нагоняя. Они наконец-то поднимаются по лестнице и у Цукишимы пропадает навязчивая идея столкнуть его, чтобы насмерть убился и никогда не разговаривал с ним. Чтобы башку так хорошенько потрясло. В голове почему-то возникает картина, как этот Куроо подходит со спины и проводит пальцами по коротким волосам. Кея передёргивает. — А тебя? Сглатывает, жуёт щёки. — Иди за мной. — Ого, как интересно, – хмыкает, — а ты не особо разговорчивый, Иди-за-мной. Они идут по красным коврам с белыми узорами, проходят по узкому коридору, мимо парочки дверей, — ему не интересно куда они ведут, — стеллажей, где стоят иконы и фотографии. На белых стенах они тоже висят, но не в таком большом количестве; там в основном, молитвы — написанные золотой краской. Молитвы, чьи они? На потолке черные люстры, они свисают и Цукишима почти бьётся о них головой. — Куда мы идём? Кею хочется убиться о них. За несколько минут, что они знакомы, тот болтает без обстановки и с такими расстановками, что «боже-мой-прекрати-говорить-так-будто-мы-в -каком-то-дешёвом-порно» — так и рвется наружу. Вообще-то Цукишима хотел спать в гребанных четыре утра, а не заниматься каким-то незнакомцем, который Куроо. Он достаёт связку ключей, — я закрыл церковь? — перебирая их и ища нужный ключ. Справляется довольно быстро и открывает деревянную дверь, окрашенную также в черный цвет. Они заходят в небольшую квадратную комнату, где еле-еле умещаются шкаф, двухместная кровать, тумба и двое людей. Точнее, один человек и Куроо. Проходя сразу внутрь комнаты к шкафу, он кидает одежду на кровать и ему наконец-то удаётся повернуться, чтобы посмотреть в глубины янтарных глаз. — Переодевайся. Его лицо вытягивается будто в удивление, он ухмыляется, поднимая одну бровь и заводит одну руку в волосы. — Прям при тебе? Я и не подумал, что ты из тех, кто любит стриптиз от незнакомцев, – а потом снимает толстовку вместе с футболкой. — А я и не подумал, что ты стриптизер, который готов предлагать свои услуги каждому встречному, ещё и без оплаты. Цукишима Кей — порядочный гражданин, старается контролировать себя, чтобы не отвести взгляд; не пойти рассматривать тело, — наверняка, оно холодное. — Предлагаю свои услуги только красивым и высоким, с именем иди-за-мной. Хочется фыркнуть, но он подходит ближе. У Куроо плечи широкие, а ключицы аккуратные. Грудь, —видно, — накаченная и на животе пресс заметный. В голове возникают тупые картинки, как он занимается спортом, выполняет упражнения и с него градом стекает пот. По этим кубикам пресса, рукам — мышцам. Представляет, как его съедают взглядом девочки, жадно, вылизывают практически. Кей облизывает свои губы сухие, понимает, что он отвел взгляд. У Куроо в руках одежда, которую сжимает так, что на руках проявляются вены.

Что, нервничаешь?

— Цукишима Кей, – выдыхает почти в ухо, смотрит, как собеседник выдыхает, а после идёт в сторону двери. — Тебе бы помыться, – добавляет он, перед тем, как выйти, чтобы оправдать себя. Свой взгляд изучающий. Ну, знаешь, я точно не представлял, как ты качаешься и то, как по твоему телу течёт пот. — Может, перестанешь говорить так двусмысленно? – кричит тот в догонку и дверь хлопает слишком громко.

***

Ему хочется сбежать.

Куда-нибудь; потому что, больше невозможно. В руках у него свеча, что пахнет воском слишком сильно, — и это скоро сведёт его с ума, — а в голове мыслей слишком много.       Что делать?      Как мне быть? Раз, два, три.       Надо уходить.      С ним? Раз — Два — Три.       Что будет?      Пиздец.

Раз.

Два.

Три.

Куроо перекладывает свечу в левую руку, второй роясь в кармане брюк. Достает сигареты, зажигая их прямо об церковную свечу. Он не курит, честно, просто это поможет расставить мысли по порядку. Месяц назад он пришёл «погреться» и месяц назад его почти сразу чуть не выгнали отсюда. Цукишима наверное думал, что не видно, — как он сжимает кулаки, вздыхает тяжко и напряженно смотрит, но Тецуро видел, именно поэтому, старался проявить своё обаяние, как можно больше. Короче, Кей оказался проворнее, когда пригвоздил его к месту свои цепким взглядом. Будто трахнул, — смеётся от своих же мыслей, давясь, а потом и вовсе кашляя сигаретным дымом. Так он и поселился в церкви. Изначально, это казалось обычной церковью. Высокое, но в целом, по объемам небольшое здание, купала золотые, двери широкие и статные. По бокам стояли фонари, освещая. А в самой церкви горел свет лишь в одной из комнат на втором этаже, — точнее, только там были окна. На улице в тот день лил сильный дождь, а Куроо в одной толстовке. Грузные капли мочили все вокруг, не давая возможности даже нос высунуть из под капюшона. В этот момент ему хотелось проклинать всех и вся, — а особенно Дайшо, придурок, — но не в церкви же, думалось ему. В кармане был один телефон, с двумя процентами заряда, пять рублей, а ещё какие-то чеки. Негусто, в общем. На многое не надеялся, лишь на то, что включи он свою харизму, получится выпросить погреться. И помолиться, за одно. Но, когда тебе двери открывает не маленькая бабушка, которая работает в этой церкви всю жизнь, а высокий, стройный блондин, надежд вообще не остаётся. Мозг просто затуманивается, подгоняя мысли на тупые подкаты, типо : «Это что, сама икона ко мне вышла? Просто, я уже готов вставать на колени и молиться.» или «Я конечно не бог, но для тебя готов исполнить любую просьбу». Ну, а когда этот мальчик, ещё и делает вид, — да, именно делает, ну, как вы можете не любить Куроо Тецуро? — что ненавидит его, башка вообще слетает, а вместо подкатов на язык прекрасно ложатся подъёбки. Или комбо из этого. Но, не суть важно. Вы спросите, как так получилось, что ты пришел погреться и пригрелся на месяц? Ну, во первых, в церкви можно пожить абсолютно бесплатно и это — с душем, едой (не всегда вкусной, но пойдёт), а ещё мягкой кроватью. Главное делать работу по церкви, ну типа, убирать или стоять на кассе, или дежурить / охранять; вы поняли. Во вторых, ему показалось это очень крутой идеей, — а кто не хочет, блять, жить в церкви?! Хотя бы как опыт? Это же ахуенно! — он буквально убьёт трёх зайцев одним выстрелом! Утрет нос Дайшо — раз, потому что, пошёл в жопу, придурок, я и без твоего жилья выживу. Поживёт в церкви — два, святым станет! А третий заяц, это и есть третья причина. Цукишима Кей, потому что, станцевать стриптиз перед ним, это теперь цель. Но, кажется, во всем есть подвох. Все началось с работы (нет, подвох не в том, что надо работать) ; из всех предложенных вариантов, он выбрал кассу. Сам не знает почему, просто наугад. Но, Куроо не прогадал, — считать деньги, это явно его, — сидеть на кассе и продавать разные вещи бабушкам это явно его. Заметив, что приходят одни и те же люди, он решил провести расследование. Потому что, решил, что это не нормально, когда каждый день, в определенное время, приходят и уходят одинаковые граждане. Нет, понятно, бывают постоянные клиенты, но, когда с этими постоянными клиентами больше никто не ходит, становится интересно. Расследование началось с того, что Куроо, как обычно продал свечки за десять рублей бабуле, которую видит каждый день в 17:45, а потом, не как обычно, закрыл кассу и поставив табличку о перерыве, ушёл за этой женщиной. Он не особо понимал, что делает, просто хотелось убедится. Сейчас, вроде, служба скоро. Сначала не было ничего подозрительного, она просто ходила к разным иконам, молилась и после ставила свечку. Но, потом, бабуля зачем-то два раза повернула голову, а после прошла в закрытый коридор, быстрым шагом. В голове вертелись разные мысли: «Секта? Может, что похуже?» Шел за ней, предусмотрительно медленно, но стараясь не терять её из вида. Пока они шли, минуты тянулись бесконечно, будто специально нагнетая. Куроо делал вид, что все под контролем, — если себе что-то внушать, так оно и будет! — разодрав себе заусенец, он засунул руки в карманы. Нахуй. Когда женщина зашла в комнатку, то ускорил шаг. Она не полностью закрыла двери и в щелочку было видно, как она подходит к какому-то мужчине в рясе. Оглядев быстро комнату, понял — ничего необычного, столик, зеркало, кровать, шкаф, ковер. Стены белые, стандарт, короче. Куроо даже не извиняясь мысленно, начинает нагло подслушивать: — …Больше не могу, пожалуйста, – дрожащим голосом говорит она. — Мидори-сан, – «успокаивает» в ответ. — Твой сын хотел этого, хотел чтобы ты искупила грехи. — Но я искупила! Я уже искупила! Отпустите меня, прошу, – женщина хватает его, за эту рясу черную, опускается ниже. Встает на колени практически. — Мидори, сядь на кровать. Командует и та слушает. Садится, слёзы ей на колени падают, мочат ткань белоснежной юбки. — Я же сказал, Мидори, твой сын, сам хотел этого, ты тоже хотела этого, искупить грехи. — Что?! Нет, не было! Не было такого! — Мидори-сан, – говорит он и лезет под юбку, хватая, видимо, за бедро. Женщина всхлипывает сильнее, дёргается, отодвинуться пытается. — Ваши молитвы будут услышаны. Женщину трясёт, — явно не от холода. — Сын вернётся, а твоя душа очистится. Уже кричит на него, а слова нескладные такие, что Тецуро удаётся лишь выхватить : «Зачем вы мне врете?!» — Я не вру, с моих уст вы слышите лишь слова божья. Шепчет на ухо что-то, Куроо не видит, не может по губам прочитать: он вообще застыл, по его спине бегут мурашки, а в горле пересохло. Она берёт сумку, что до этого висела на плече и достаёт оттуда, — что?! — кошелёк, отсчитывает десять тысяч йен, отдавая прямо в руки. Мужчина не выражает на лице ничего, складывает в кулаке, а вторую руку убирает из под юбки. Когда женщина-бабуля ( Куроо не определился) встаёт, приходит осознание что нужно как бы уходить.

***

 Свечи, — сильно пахнущие воском, — нестройный вой голосов, повторяющий молитву. Кто-то одними губами, а кто-то практически кричит.

А ты, почему так смотришь? 

Цукишима видит застывшие в ужасе глаза Куроо, у него лицо бледное, а черная водолазка смята. Цукишиме хочется его схватить за неё, чтобы рук не касаться, — холодных, теперь он знает, — а потом к себе подтянуть в ухо спросить : «Что? Что не так?!»

???

***

      На службе стоять тяжело; с правого бока Цукишима и он смотрит на него, спереди бабуля-женщина, которую зовут Мидори, а ещё трясёт. Человек, который читает молитву, это тот, кто пять минут назад — грубо хватал под юбкой. Он не знает, что тяжелее. Цукишима сбоку начинает какое-то движение; Куроо без скрытно смотрит. Хватает его за руку, и : — Что с тобой? Его голос почти неслышно в этом хоре, руки горячие и Куроо все понимает по губам, поэтому отвечает : — Цукки, давай уйдем отсюда. Тот хмурится, спрашивает громче: — Что? Куроо выдавливает из себя кривую улыбку, какую может, говорит ему: — Тут мошенники! Людей зомбируют, обман, слышишь?! Они все ещё держатся за руки, Тецуро сжимает эту руку скрепче: — Тецуро, ты свихнулся? Тецуро умоляет : — Пожалуйста! — Я всё расскажу! —Только, пожалуйста!

Давай уйдем отсюда.

***

Мидори-сан уже собирается уходить, её останавливает рука на плече : — Извините, сигаретки не будет ? – Куроо улыбается мягко. — Ой, да, конечно, только давайте выйдем за пределы церкви! – у неё голос больше не дрожащий, лишь внешний вид показывает усталость. Волосы собраны в косичку и среди блондинистых волос проскакивают седые. На ней бежевое пальто, сумка через плечо, юбка белая. Все как и вчера. — Вы сюда так часто ходите, почему? Как вы нашли нашу церковь? — Грехи искупляю, как нашла?… –думает долго, смотрит на тлеющую сигарету, — Я не помню. Думает и добавляет : — Я до смерти своего сына, вообще мало, что помню. Куроо губы поджимает, говорит тише: — Сочувствую, как же так получилось? Женщину начинает потряхивать, а парень жалеет, что спросил. — М-мой Садао, был ещё совсем мальчиком… Я не хотела этого, его отец был ужасным человеком… но Сао любил его, даже не знаю почему, они с ним не общались практически, тот бил его даже, – когда она переходит к следующей части рассказала, слезы начинают беззвучно катиться по щекам, — я с ним развелась и… господи, – слова прерываются на вздохи и выдохи, — м-мы очень сильно поссорились с Сао, он сказал, что без отца не видит смысла жить, я н-на эмоциях была, – она начинает всхлипывать, — с-сказала, вот, если не видишь, – трет рукой глаза, — когда я спустя двадцать минут зашла в комнату, мой Садао.. был такой бледный, а кровь такая красная, я-яркая… — Знаешь, он ведь б-был, таким хорошим мальчиком, красивый, спортом занимался, оценки были хорошие у него, будущее светлое должно было быть, я-я просто не понимаю… Куроо прижимает её к себе, даёт проплакаться в одежду. — Я думаю, он не хотел, чтобы так вышло, ваш сын был просто на эмоциях, хотел вас напугать, не рассчитал, – сглатывает, — не вините себя, пожалуйста, вы не виноваты, – гладит её по спине, смотрит в небо темное. Оно не усыпано звёздами, там одна луна. — Слушайте, иногда, нужно просто отпустить, чтобы стало легче.

***

Тецуро докуривает, смотрит на свечу, сильно пахнущую воском, думает, что уже ненавидит этот запах. Выкидывает сигарету в мусорку, а свечку топчит ногами. Когда он поднимается по второму этажу, в ту самую комнату, где Кей когда-то дал ему одежду, а еще подарил стояк, он чувствует желание умереть, а потом восстать, а потом опять по новому. Мидори рассказала ему очень много, он даже не ожидал такого, думал, в двух словах расскажет. Наверное, этой женщине нужно было кому-то выговориться и Куроо своим вопросом открыл ей возможность это сделать. Он также понял, что: 1) Тот мужик манипулирует ей как-то, давя на больное. 2) Её нужно как-то вытащить отсюда. 3) Скорее всего, люди которые сюда ходят на постоянной основе, в похожих ситуациях. 4) Он влюблен в Цукишиму Кея.

И хочет вытащить его отсюда.

Куроо не знает причину, по которой тот здесь, в основном говорил всегда Тецуро: «я-тут-кстати-из-за-одного-придурка-по-имени-Дайшо!», Кей отмалчивался. Сейчас он собирается это исправить. Стучит три раза, громко, четко, так чтобы точно услышал, так чтобы он даже если бы спал, проснулся. Куроо знает, что тот не спит. Он по ощущениям никогда не спит. На часах четыре утра, а он смотрит на парня, который ещё месяц назад был просто привлекательным незнакомцем и хочет его вывести. Подальше. — Привет, – голос севший, но оно и понятно. — Тебе бы помыться, – говорит Кей, как в первую встречу, из-за этого пронзает мурашками. — А тебе бы, перестать говорить двусмысленными словами, – «иначе я буду переходить к действиям», недоговаривает, подходит ближе, улыбаться перестает. — Цукишима, пойдем со мной. — Куда? Вы бездомный, – хочется закатить глаза, но сейчас не время. — Хей, вместе мы что-то придумаем, только уйдем отсюда, пожалуйста, – шепчет в конце зачем-то, стыдно просить. — Я не должен куда-то уходить с вами, – ударяет в то самое, по-больному. — Ты не должен, – кивает, — но я тебя прошу. Цукишима губы поджимает, очки поправляет на нос обратно, глаза отводит.

Пожалуйста.

— Почему? — Знаешь Мидори-сан? — Лично, нет. Куроо проходит в комнату, садится на кровать; она скрипит. Сердце тоже скрипит, когда приходится пересказывать все заново. Тецуро скоро сам заскрипит, хотя скорее заскулит, от того, как меняется лицо Кея. — …Ты тут уже долго, мы можем заявить в полицию. — Нет, не можем, у них больше полномочий. Куроо сжимает в кулаке простынь. — Я понимаю, ты хочешь как лучше, но мы сделаем хуже всем. —Хорошо! Давай просто уйдем! Цукишима кривится. — Зачем тебе я? Говорит тихо, еле слышно, будто боится. — Что за тупые вопросы?! – бесится, руками разводит, шеки кусает и смотрит. Высматривает, пытается понять. — Просто ответь. — Да, потому что, я хочу с тобой! Быть с тобой, ты не понимаешь? — Не понимаю, – подходит ближе, противореча своим словам. — Мне хочется, просто уехать подальше, – понижает тональности, наблюдая как Цукки наклоняется к нему, — давай снимем квартирку, маленькую, где только мы вдвоём еле помещаться будем, диван такой же, м? — У нас нет средств на это. Наклоняется ближе нос к носу. Дышит, глубоко, очки на нос съезжают окончательно. Куроо не спешит их поправить. За губами следит, его ведёт, просто крышу сносит. — Для тебя, все что угодно. Кей выпрямляется, губы кусает так, что белеют. — Куроо, нет, я не пойду.

***

Тецуро пытается еще неделю.

Злосчастную неделю наблюдает, как с каждым разом у Цукишимы лицо все серее. Как Мидори-сан не перестаёт приходить.

Ему тяжело.

***

Куроо уходит тогда, когда Мидори-сан перестаёт появлятся. Это происходит в четверг, на улице дождь. После того, как Цукишима обо всём узнал, он стал разговаривать с ней. Говорить слова, которые считает правильными, женщина ему улыбалась. Тецуро на это смотрел сначал издалека, потом подходил и пытался разговаривать уже с ним. Мозг в голове твердил: «Заткнись, заткнись, уходи уже». Сердце скрипело. В голове вместе с этим «зактнись», также были мысли о маленькой квартирке, губах Куроо, а ещё тесном диване. Грубо говоря, о мечтах, которые не сбудутся. Он не мог себе объяснить, чего именно боялся: Куроо, снятия жилья с Куроо, поцелуя с Куроо, или себя. Все вместе, наверное. Но, когда Куроо ушёл, он почувствовал ещё больший страх и отчаяние. Он даже не попрощался. На часах было не четыре утра, что было бы символично. Был вечер, темно и дождь. Морось. Было тяжело. Что-то незаконченное заполняло изнутри. Тоска.

А ты, почему уходишь?

Он смотрит в спину черной толстовки, которую обсыпает дождём, а ещё ему хочется закричать.