День отца

Когда Кенни Аккерман познакомился с племянником, то решил, что он отстает в развитии. Маленький мальчик, только похоронивший мать, мало говорил, почти не ел и боялся спать один. Из его спальни доносились то хныки, то завывания, а порой и вообще крики. Дядя малыша же не знал, как реагировать. Леви шарахался от него, как от прокаженного и начинал дрожать, стоило подойти к нему. И Кенни понимал почему. Тем периодом жизни нельзя гордиться. С него сняли судимость, но правоохранительные органы все еще наблюдали за ним. Мужчина то бросал пить, то снова уходил в запой. Жил в хибаре на окраине, кишащей тараканами и соседями-наркоманами. Находился на грани увольнения. Никто не знает, что генеральный директор Райсс инк. в нем разглядел, но он продолжал давать ему новые шансы после каждого провала. В одну из ночей Кенни проснулся посреди ночи с похмелья и пошлепал по грязному полу к холодильнику за пивом для опохмела. Судя по хрусту, по пути он передавил несколько тараканов. Его внимание привлек свет из ванной и звук льющейся воды. «Блядь, если малой играется, я ему всыплю», — подумал мужчина и решил проверить. В ванной на табуретке стоял его племянник в одной пижамной футболке и застирывал в раковине простыню. Слышались его тихие всхлипы. При виде дяди его глаза расширились в ужасе, он быстро утер слезы и принялся извиняться. — Прости. Я за собой все уберу. Прости меня. Не злись, — лепетал Леви тонким голоском и накрыл маленькими ручками свою маленькую голову. Кенни отключил воду, положил простыню в стиральную машину и запустил ее. Спросил нужно ли помочь с умыванием и, получив отрицательный ответ, вышел из ванной и достал чистые пижамные штанишки. Леви вскоре вышел и испуганно озирался по сторонам, продолжая держать руки на голове. Он слегка вздрогнул, когда увидел, как Кенни идет на него, но расслабленно выдохнул, ведь дядя лишь поднял его на руки и понес на диван, на котором спал, так как отдал комнату племяннику. — Малой, что случилось? — спросил он, уложив ребенка, а сам взял подушку и устроился на полу. Леви выглядел крайне смущенно, и Кенни полагал, что тот не ответит, поэтому удивился, когда племянник заговорил: — Мне приснился плохой сон. — Да, бывает. Мне порой тоже снятся плохие сны. И ты решил сам постирать простыню. Почему не разбудил меня? — Не хотел злить тебя. — Ну разозлился бы я. Матюкнулся чуток. Потом выпил и успокоился бы. Что такого? Мамка твоя никогда не злилась на тебя? Леви помотал головой: — Не мама… но иногда к нам приходил дядя. Он часто злился. Кричал. Обижал маму и меня. Кенни понял, почему мальчик закрывал голову руками — ожидал удара. Сердце мужчины заныло. Как Кушель могла позволить такое? Разве они сами не намучались в детстве? — Он тебя бил? — спросил он и с силой сжал кулак. Ему в ответ кивнули. — Маму тоже? — очередной кивок. «Эх, сестренка, во что же вляпалась?», — посетила его мысль. Кушель росла активной и боевой девушкой, не давала себя в обиду и могла в морду дать при необходимости. Хоть она не смогла получить образование, но у нее была работа, которая кормила ее и сына. Тогда почему же терпела такое отношение? Почему не надрала ему зад? Почему не ушла от кухонного боксера, который к тому же поднимал руку на ее сына? Затем Кенни подумал, куда она могла пойти? К нему? В их последнюю встречу они страшно поругались, побили посуду, и Кушель хлопнула дверью и пообещала, никогда его больше не беспокоить. Наверно она чувствовала себя взаперти. «Какой же я дурак, — обругал себя Кенни, — подвел младшую сестренку, — затем взглянул на ее сына, — обещаю, Кушель, сына твоего не подведу». — Когда мне снились плохие сны, — продолжил Леви, — я спал вместе с мамой. Дяде это не нравилось. Однажды, когда я пришел к ним в комнату, то увидел, как они боролись, и мама проигрывала. Она кричала и просила закончить поскорее. Затем дядя увидел меня, обозвал плохим словом и выбросил из комнаты. Мама потом сказала, когда он дома, я не должен заходить в ее комнату. Иногда запирала меня на ночь. Кенни смахнул слезу. Кому сейчас они помогут? Сестры больше нет, ее сын с ним, а тот уебок наверно поколачивает другую девушку. — Слушай, малой. Можешь забираться ко мне, если приснится плохой сон. На маленьком лице отразился весь мыслительный процесс, происходивший в голове. — Мама сказала, если дяди будут предлагать спать с ними, я должен отказаться. Иначе меня могут обидеть. Но… ты же не обидишь? — большие серые глаза смотрели на него с надеждой. — Не обижу, — Кенни растрепал волосы племянника. — Тогда ляжешь со мной? — Раз уж ты настаиваешь, — мужчина поднялся на диван и обнял племянника. Мальчик принялся мять его локоть, как и Кушель когда-то, — слушай, малой, ты же не вшивый? — Нет. — Тогда все хорошо. Даже если я сплю, всегда приходи ко мне, если что-то случится. Я же твой дядька Кенни. В ту ночь он пообещал себе, что возьмется за ум. Так и случилось. Отказаться от алкоголя было очень сложно, но в конце концов ему удалось. Оформить полноценную опеку же оказалось даже сложнее. Не счесть, сколько справок Кенни отнес в органы опеки, сколько часов просидел в очереди на пятиминутное собеседование. Но вскоре и эта ступень осталась позади. Он потравил тараканов в квартире, вымыл полы впервые за долгое время, стал чаще мыться и опрятно одеваться. Даже на работе заметили его перемены. Мистер Райсс, узнав о Леви, повысил ему зарплату и начал относится еще более лояльнее. Кенни перестал подводить его, а потом и вовсе закрутил с ним роман. Так из мистера Райсса тот вскоре превратился в просто Ури. Их отношения развивались столь стремительно, что вскоре они съехались. Страх того, что Леви будет трудно принять нового члена семьи, не оправдался. Он сразу же поладил с избранником Кенни. Порой казалось, что Ури нравится ему гораздо сильнее, чем он сам. Вместе гуляли по парку, рисовали открытки и лепили поделки. С ним мальчик никогда не капризничал и баловался. Ангелочек, а не ребенок. К тому же при обращении использовал «дядя Ури». — Вообще-то я твой дядя, малой, — говорил Кенни и трепал волосы племянника. Такие же темные, как у него. Леви лишь морщил свой маленький носик и топал ножкой — вел себя совсем не так, как когда они только познакомились. Ему удалось привыкнуть к новому городу, освоиться в школе, завести друзей и даже «парня», да не простого, а сына учителя. Перестал мочиться во сне, правда порой все еще видел кошмары. Тогда он забегал в комнату взрослых и ложился между ними. А со временем стал зубки показывать и научился хлопать дверью. У него пропал страх наказания, поэтому Леви спокойно будил дядю: — Кенни, я забыл сказать, нам велели завтра принести в школу шишки, — сказал он в двенадцатом часу ночи, и Кенни отправился в ближайший парк за шишками. — Кенни, мне к завтрашнему дню нужно нарисовать плакат, но у меня не получается, — он стоял рядом с кроватью, держа в руках бумагу и фломастеры. Кенни встал, обматерил все, что можно и нельзя, и пошел рисовать с племянником злосчастный плакат. — Кенни, у нас завтра чаепитие. Каждый должен принести какую-нибудь выпечку. Собственного приготовления. — Блядь, — протянул Кенни, уткнулся лицом в подушку и проорал, — завтра перед школой заедем в кондитерскую и закупим маффинов. Какой дебил придумывает всю эту хуету? Точно не классрук, у него от вашего класса волосы выпадают. — Но мисс Стивенс сказала, что мы должны сами приготовить. Кто еще это мог быть, если не через чур активная учительница рисования? — Передай мисс Стивенс, чтобы пошла на ху… — Кенни, — послышался голос Ури, даже во сне предостерегающего своего парня от мата. — Художественную самодеятельность, если ей так нужны чаепития. Завтра возьмем с собой контейнер, заедем в кондитерскую и положим маффины в него. Никто не узнает. В жизни иногда приходится привирать. Понял, малой? — Понял, — кивнул Леви и приблизился к дядиному лицу. Кенни наивно подумал, что его чмокнут перед сном, но мальчик тихо сказал на ухо, — а я знаю, какое слово, ты хотел сказать, — и убежал к себе. Следующим утром после кондитерской, Кенни решил начать серьезный разговор: — Малой. Всегда заранее предупреждай, если тебе что-то нужно к школе. Будь то канцелярщина, лепестки, шишки-хуишки или прочее дерьмо. Ты понял меня? — с ними не было Ури, который мог бы пресечь сквернословие. На секунду увидев свое отражение в зеркале заднего вида, Кенни заметил, что заметно поседел за последнее время. — Понял, — кивнул Леви. — Ну вот мы и приехали. Смотри, твой дружок уже заждался тебя, — Кенни увидел читавшего на скамейке Эрвина. До чего же умный мальчишка. И Леви по математике подтягивает. Золотце, — передай Эдику привет. — Он не мой дружок. И его зовут Эрвин, — Леви с лицом красным как помидор вышел из машины и с силой хлопнул дверью. Дядя его лишь похохотал. Когда они с Ури заехали за ним несколько часов спустя, то увидели, как их племянник все с тем же Эрвином сидят на той же скамейке. Низкий темноволосый мальчик выглядел подавленным, а его более высокий друг старался его подбодрить. Они держались за руки и не расцепили их, даже когда пришла пора садиться в машину. — Эрвин, — Ури, как всегда, спас положение, — подвести тебя до дома? Твой папа не будет возражать? — Нет, он в командировке. Спасибо за предложение. — С кем ты живешь? — обеспокоенно спросил Ури. — Один. Не волнуйтесь, мистер Райсс, я умею готовить. И ни разу не проспал школу, — последнее было сказано с нескрываемой гордостью. — Давайте тогда поедем в кафе, — предложил Кенни, смотря на грустное лицо племянника, от которого его собственное сердце обливалось кровью, — мы давно всей семьей не выбирались никуда. Срочных дел у нас нет, так, Ури? — Нет, мы в вашем распоряжении. Эрвин, весь засиявший от того, что стал членом их семьи, пристегнулся, а Леви бесстрастно смотрел в окно, сложив руки на груди. В кафе Кенни отправил Ури и Эрвина выбирать десерты, а сам решил переговорить с племянником: — Что случилось? И не говори «ничего». По глазам вижу, что-то стряслось. Ну… не доверяешь своему старику. После некоторого колебания, но все еще не поднимая глаз, Леви заговорил: — В школе будут праздновать день отца. И каждый должен рассказать о своем отце и по возможности привести его в школу. Ребята обсуждали своих пап, какие они крутые и сильные. А у меня папы нет. Про кого я буду рассказывать в классе? Кого приведу? Кенни, несмотря на свои больные колени, сел на корточки и взглянул в лицо мальчика. Его глаза раскраснелись, из носа угрожала вытечь сопля, а губы сошлись в тонкую линию. Так же выглядела Кушель в детстве, когда грустила. Мужчина обнял племянника: — Знаешь, малой, не все семьи такие, как по телевизору. Где мама, папа, дети и собака. Бывают семьи с одним родителем, бывают и вовсе без них, бывают даже, где родителей много. Твой Эрвин ведь живет с одним папой, без мамы. И помнишь, ведь сколько родителей было у Зика на родительском собрании? Есть люди, которые усыновляют детей, которые не родные им по крови, и они становятся семьей. Возьми Ури, к примеру. Вы с ним не связаны по крови, но все мы семья. Потому что мы… кхм… как бы так сказать… да к черту… блядь… любим друг друга. — Вы меня любите? — Леви поднял взгляд. Во взгляде читалась вся его наивность. — Разумеется. Думаешь, почему я собирал шишки посреди ночи и рисовал эти твои плакаты. Люблю, потому что, дурачок, — чтобы не переборщить с нежностью Кенни растрепал волосы ребенка, — напиши про Ури или меня. Мы ведь по закону твои опекуны. Однако, если захочешь, можем разыскать твоего донора спермы. Как раз вернулись Ури и Эрвин, чьи подносы ломились от еды. — Леви, смотри, мистер Райсс взял мне пирожное Монблан. Спасибо, мистер Райсс. Двое мужчин с двумя детьми сели за стол. Эрвин, как воспитанный хороший мальчик положил салфетку на колени. Леви решил повторить, затем взглянул на взрослых и ошарашил их вопросом: — А что такое донор спермы? *** Разыскать биологического отца Леви оказалась довольно просто. Мужик не менял своего имени, телефона и даже места жительства. Так и остался начинающим музыкантом, игравшим в дешевых барах в надежде, что его заметит продюсер крутого лейбла. Правда такие не ходят в бар, где пиво на вкус хуже мочи. Кенни после нескольких так называемых концертов оказался не впечатлен. Группа не попадала в ноты, солист пел криво и забывал каждое второе слово. А их сальные патлы и узкие джинсы, которые перетягивали кровеносные сосуды, вышли из моды лет десять назад. Посетители бара не возникали лишь из-за того, что сами были в стельку пьяны. Мужчина проследил за отцом своего племянника, узнал его адрес, пораспрашивал о нем по округе. Ничего сложного. Соседи либо не знали о его существовании, либо характеризовали его скорее отрицательно. Несколько раз к нему приходила полиция из-за ночного шума. Обсудив этот вопрос с Ури, Кенни решил поделиться собранной информацией с Леви: — Если хочешь, можем поехать и посмотреть на него. Так они и поступили. Выкроили время и поехали в город, где Леви родился и жил до недавнего времени. К тому же мальчик давно хотел повидать друзей там. Кенни отпросился на работе (чему способствовал роман с начальником). Дорога на автомобиле заняла два часа, полтора из которых он наслаждался песнями из мультфильма. Они уже от зубов отскакивали у обоих, но Леви продолжал включать их на повторе и старался вытянуть все высокие ноты титульной песни, пока его дядя проклинал всех тех, кто решил адаптировать Снежную королеву. — Ну вот мы и приехали, — объявил Кенни, остановившись у неогороженного многоквартирного дома, — идем, малой. — Идем, — Леви расстегнул ремень безопасности и вышел из машины. Дождался, когда к нему подойдет дядя, и подал ему руку. Вместе они поднялись к нужной квартире. Младший Аккерман предвкушал встречу с родным папой, которого представлял то космонавтом, то шпионом, то пожарным. Казалось, хватит одного взгляда, чтобы понять, что это — его отец. А ему хватит взгляда, чтобы узнать сына. Все свое детство он представлял, как тот придет к ним, прогонит дядю, который обижал их с мамой, и они заживут все втроем долго и счастливо. Кенни чувствовал, как вспотела ладонь его племянника. Глаза расширились в предвкушении знакомства, а сердце на секунду замерло, когда раздался стук в дверь. Открыл ее мужчина лет тридцати-сорока. Невысокий и коренастый, со светлыми редеющими волосами и сломанным носом. От него за версту пахло перегаром и куревом. Еще не протрезвевший взгляд остановился на звонившем мужчине. — Чего надо? — заплетающимся языком спросил он. — Ты блядь вообще кто такой? — У меня тут твой сын. Поздоровайся, — Кенни опустил взгляд на племянника. Леви же застыл от страха, его глаза наполнились слезами, — малой, что стряслось? — Э-это он, — пролепетал мальчик, — тот дядя, который обижал нас с мамой. Мужчина же понял, кто перед ним стоит. Но не успел сказать и слова, как кулак прилетел ему в лицо. Наконец-то Кенни понял, почему Кушель не ушла от своего абьюзера. По той же причине, по которой бросила школу и сбежала из дома. Потому что полюбила этого уебка и поверила его словам. «Отец» Леви упал, запачкал кровью пол и молил о прощении. Закрывал голову руками, когда в нее прилетали удары. Заливался слезами и даже обмочился. Кенни отпрыгнул от него в омерзении. — Прости. Я сделаю, все что скажешь. Я заплачу алименты. Прости меня. Не бей только, — лепетал он, — сынок, родненький, скажи ему, чтобы прекратил. Я дам денег, сколько захочешь. Ну, чего молчишь. Скажи что-нибудь. Недомерок блядь. Ай-ай-ай-ай. Плохая идея — плохо отзываться о ребенке в присутствии его опекуна. Пока малыш Леви не мог найти слова, его Кенни стал угрожать его биологическому отцу: — Помнишь, что ты обещал моей сестренке? Золотые горы. И где они? Мало того, что ты на нее руку поднимал, так ты еще и сына своего колошматил! За такое, дорогой зятек, на зоне опускают. Ты был на зоне? А я был. И друзья зоновские у меня сохранились. Но звать я их не буду, сам справлюсь, мы же все-таки семья. Ну, зятек, берегись. Каждое слово сопровождалось то пинком, то ударом. Кенни и не думал останавливаться, пусть мерзавец заплатит за то зло, которое причинил его семье. — Кенни хватит, — взмолился Леви, схватившись маленькими ручками за него, — пожалуйста. Пойдем. Я хочу домой. Папа… — всхлипнул мальчик. Старший Аккерман плюнул на лежавшего на полу мужчину, умолявшего о прощении: — Только попробуй вякнуть, мои братаны о тебе позаботятся, — его голос смягчился при обращении к племяннику, — малой, прости, что тебе пришлось на это смотреть. Но иногда ублюдкам стоит надрать зад. Поехали домой. Купим мороженое? Мне что-то резко захотелось чего-то сладкого и холодного… *** День отца в начальной школе Митры вышел своеобразным. Подразумевалось, что дети будут рассказывать о своих отцах, их профессии и том подобном. Мисс Стивенс, пыша энергией, расставляла столы и стулья, пока мистер Шадис пил кофе и мечтал, чтобы вместо него был джин. Идею провести день отца он не до конца поддерживал, знал, что это щекотливая тема в их классе. Тем не менее к назначенному времени начали собираться учащиеся с родителями и опекунами. Классный руководитель сказал несколько приветственных слов, затем выступила учительница рисования — главный инициатор сего торжества. — Ну, ребята, кто хочет первым рассказать о своем отце? Давай, Эрвин. Будь первым. К доске вышел мальчик в вязаном свитере и с галстуком-боло. Кенни показалось, что геля в его волосах больше обычного. Текст его доклада напечатан мелким шрифтом и занимал несколько листов А4. С видом знающего оратора Эрвин отложил бумажки и устремил свой взор на слушателей. — Я хотел много чего рассказать о моем отце, но в последний момент решил, что буду краток. Все его знают, он учитель в нашей школе. В его кабинете висят портреты вдохновляющих исторических личностей. Он дает знания и воспитывает будущее поколение. Плохих учеников оставляет после учебы и заставляет писать эссе сто слов и больше. Однако не всегда мой отец работал там, где сейчас. Раньше он был ученым, проводил исследования и участвовал в раскопках. Его мечтой было узнать первопричины всего. Потом умерла моя мама, и ему пришлось бросить исследования и посвятить свое сердце воспитанию меня. Теперь отец довольствуется жизнью простого школьного учителя, ведь это стабильная зарплата, страховка и обеспеченная пенсия. Ради сына он отказался от своей мечты. Он умрет. У меня тоже есть мечта, и я тоже умру. Все люди смертны. Все наши мечты и надежды, все счастливые мгновения нашей жизни — все это погибнет. Значит ли это, что в нашей жизни нет смысла? Неужели все мы напрасно появились на свет? А все наши предки? Разве они жили зря? Никак нет! Ведь их жизнь обретает смысл в нас. Только мы можем вложить смысл в жизни наших отцов, какими бы горькими они не были. Только в наших силах это сделать. А когда мы умрем, то обретем смысл в памяти потомков. Ведь только там мы можем победить наш жестокий мир. Так что, товарищи, вперед! Товарищи, кричите! Товарищи, сражайтесь! — последние слова мальчик прокричал так, словно готовил солдат к неминуемой гибели. С самого начала все пошло не так. В неловкой тишине раздались несколько хлопков. Леви дернул своих дядь, чтобы и они присоединились. — Спасибо, Эрвин, — наконец произнесла мисс Стивенс, гадавшая, какие жизненные решения привели ее к такой жизни, — кто хочет выступить следующим? — Мой папа полицейский. Он работает в полицейском участке, носит форму, и у него есть пистолет, из которого он стреляет в плохих парней. Иногда я хожу к нему на работу и смотрю на плохих людей в клетках, то есть тех, кого папа еще не застрелил. Еще на работе он много сидит за компьютером. Говорит, что заполняет отчеты. Я не знаю, что это такое, но выглядит оно очень скучно. Из-за отчетов папа часто приходит поздно и ужинает без нас. Еще у него большая зарплата. Когда я вырасту, то тоже стану полицейским, буду богатым, женюсь на Мари, и у нас будет три ребенка. Выкуси, Эрвин. Но тот был занят чертежами в своей тетрадке. Мисс Стивенс пригласила следующего ребенка. Поначалу все шло довольно хорошо. Неловкость от первого докладчика сгладилась, дети говорили о своих отцах и том, как они их любят. Затем подошла очередь Зика. — Мой папа самый лучший. Его зовут Том Ксавьер. Он ученый, но все равно находит время для меня. Мы с ним играем в мяч и смотрим смешные видео с обезьянами. Это делает меня счастливым. В отличие от моего предыдущего отца. Тот все время заставлял учиться и смотрел с разочарованием. И очки подбирал не соответствующие моему диоптрию. А еще он откусил голову кукле моей родственницы. Так что я рад, что он ушел, и теперь у меня другой папа, лучше предыдущего. Слышишь меня, Гриша Йегер, я тебя не люблю больше, — и мальчик, заливаясь слезами, выбежал из класса. За ним поспешили оба его отца. Кенни, который успел заскучать, мгновенно взбодрился. Он радовался тому, что у его племянника не самый странный доклад. Тем временем доклады становились все более и более «интересными». — У меня нет папы. Мама сказала, что он вышел за молоком, и еще не вернулся. Наверно, все еще ищет его. — Мой папа сидит в тюрьме, потому что бил меня. Служба защиты детей сначала поместила меня под временную опеку, потом под постоянную. Теперь я живу с тетей и хочу, чтобы он сгорел в аду. — У меня тоже нет отца. Мама сказала, что родила меня от донора спермы. Она долго выбирала, и наконец нашла походящего. Умного и красивого. А через девять месяцев родилась я. Точнее не родилась, у мамы были осложнения, поэтому врачи вскрыли ей живот и вытащили меня. У нее теперь такой огромный шрам. — Спасибо за такое подробное и красочное описание со всеми визуальными материалами. Садись, дорогая. Кто следующий? — у мисс Стивенс дергался глаз. Такими темпами, она начнет прикладываться к бутылке за компанию с классруком и трудовиком. — А что такое донор спермы? — послышался голос одного из детей. — Я знаю. Это такая штука, которая из писи… — Леви, — оборвала его учительница рисования. Ури стал красным как вареный рак, а Кенни с улыбкой растрепал мальчику волосы. Мистер Шадис скрыл свою улыбку за чашкой, — выходи к классу. — В отличие от других детей у меня два отца. Точнее они опекуны, потому что моя мама умерла. Когда я увидел Кенни впервые, то принял его за моего отца. Я хотел такого папу — большого и сильного. Правда он тогда плохо пах. Затем он стал пахнуть лучше, и появился дядя Ури. Я их очень люблю, и вроде как они тоже любят меня. Ради меня Кенни вытравил тараканов в прошлой квартире и ходил в парк ночью, когда мне понадобились шишки. А дядя Ури всегда покупает самые вкусные десерты и гуляет со мной. Еще он никогда не путает имя Эрвина. В отличие от Кенни. Но мне кажется, что делает он это специально, его веселит моя реакция. То же самое, когда он треплет мне волосы, хотя мне не нравится. Еще Кенни сказал, что в жизни иногда нужно привирать, а ублюдкам — надирать зад. Например, он побил человека, который обижал меня, заставил ползать по полу в собственной моче. Дядя Ури потом сильно ругал нас, ведь мы могли поступить более по-умному. Например, подать на него в суд на алименты или заявить в полицию, чтобы его посадили. А у Кенни много зоновских друзей, которые бы его опустили. Я за это их очень люблю. Хоть они мне и не доноры спермы, зато нас связывает гораздо большее — любовь. — Кенни, — тихо сказал побелевший Ури, — а я тебе говорил, что следует проверить доклад перед выступлением. — Блядь, реально стоило, — ответил красный Кенни. Он чувствовал, как все уставились на них. — С-с-спасибо, Леви. Очень информативно. Иди к своим родным, пожалуйста. Мальчик с широкой улыбкой подбежал к дядям и взглянул с надеждой. Он показывал доклад лишь Эрвину и Ханджи, которые его очень похвалили. Кенни, выровняв дыхание, взял племянника на руки и потрепал его волосы: — В следующий раз показывай доклад заранее, иначе у меня так сердце прихватит. — Тебе не понравилось? — Очень понравилось. Давай поскорее уйдем, побережем мисс Стивенс. Можем и друзей твоих позвать. Их небольшая группа медленно направилась к выходу, воспользовавшись переключением внимания к новому докладчику. Перед тем как закрылась дверь до них донесся тонкий детский голос: — А что все-таки такое донор спермы?