вечная мерзлота.

— какого хуя это сейчас было?! — тяжёлая входная дверь в их небольшую мюнхенскую квартирку со скрипом хлопается, холодный свет в коридоре загорается за одно движение руки и вот: они только вдвоем, в холодной, одинокой квартире, и оба знают, что сейчас произойдёт.   в помещении безнадёжно морозно, даже слишком. молочный тюль рябит из-за ветра, задувающего из-под настежь открытого окна. на дворе зима, жестокая и одинокая.  любимые мартинсы все в снегу, что опадает на коврик около входной двери. они до сих пор её не закрыли. громадный шарф греет ещё не согревшееся лицо. все красное, от холода, и пересохшие губы, пухлые и персиковые.   в голубых и по-океански глубоких глазах виднеется злоба. такая мерзкая и тоже ледяная. михаэль не пытается согреться, ему не нужен ни алкоголь, ни свитер, наверное, ему поможет только возможность сорвать свой ужасный гнев на ком-то безнадёжно мягком и нежном. на ком-то, кто его простит. нессу, видимо, нигде не сбежать от вечной мерзлоты в его словах, сердце и руках.  глупый, вышел без перчаток. он точно не понимает причину злобы своего партнёра. он снимает пуховик и вешает его в шкаф, стоящий в коридоре. на нëм остаётся лишь страшно тонкая водолазка и старые джинсы, они, видимо, тоже кайзеровские. висят на худом, бледном теле слишком свободно, или несс втягивает и без того плоский, крепкий живот.   михаэль грозно хмурится, показательно цокает, и он точно на грани. лекси—ох уж этот лекси. сам того не желая доводит каждого рядом стоящего до невыносимой агрессии или постыдной эрекции. такой хорошенький, кошмарно, просто до дрожи и разбитых коленок.   развязно улыбается каждому прохожему, смазанно целуется с незнакомцами в туалетной кабинке, красит волосы самой дешёвой темно-розовой краской для привлечения мужского внимания. образцово не замазывает засосы и укусы, громко смеётся, оголяет плечи и делает блять все, чтобы в ближайшем будущем оказаться где-то на трассе.  никто не отрицает: нессик самый красивый, самый милый. он настолько омерзителен, инфантилен и туп, что у кайзера ломается карандаш. то ли пятый, то ли десятый.   — я не понимаю о чем ты, микки? — точно притворяется, делает вид, играет тупенького и нихуя не осознающего. он точно всë понял, он уже видит своë ближайшее будущее. он должен бежать, блять, за вазелином—а может, упасть на колени и молить.  он, сука, точно всë понял: хочет лишний раз взбесить михаэля.   — а то-то он не понимает, блядь. ты тупой? — он не ожидает ответа, единственного правильного по его мнению, он ждёт раскаяния и может тогда, не придётся искать на верхней полке кухонных шкафов короткие жëсткие верёвки.   — кайзер, прости, я правда не понимаю.   сука, сука, сука — невозможно. кошки скребут глотку, разрывая мышечные плсстинки, и михаэль не знает что ответить — ну, помимо матов и пожеланий смерти.   — ты...сука конченая. сам не видишь, как к йоичи лезешь. может тебя в блядушник отправить, там то мужики точно на тебя внимание обратят, да? мразь. — его тирада заканчивается, даже нет, обрывается на оскорблении, и из речевого аппарата ничего членораздельного больше не изрыгается. он настолько омерзителен. до тошноты. до расцарапанных в мясо ладоней. михаэль видит, знает и чувствует, как его слова, грубые и жёсткие, влияют на несса, не привыкшему ещё к такому отношению.  ему ведь роднее игнорирование: пытки, далёкие от прижиганий утюгом. несса в детстве не избивали, не душили и воровать не заставляли. он жил в уюте, комфорте и с едой. в одиночестве, да, но разве это может сравниться с проблемами, которые переживал михаэль?  алексис тупой и неблагодарный нытик. безнадёжно пытается привлечь внимание к своей персоне, пустой и посредственной. если бы не встретил кайзера, то точно сдох где-то на члене жирного мужика.  — йоичи? это абсурд ведь какой-то... я его ненавижу, зачем мне к нему...лезть? — или это жалкие оправдания, или он реально тупой. возможно все вместе, лекси не останавливается на чём-то одном.   алексис до последнего не верит, что он, кайзер, любит его, желает по-настоящему. лекси умело сосёт ему после тяжёлых дней на работе, изнурительной и скучной, совсем не такой, как он. невинный петтинг, анальный секс в переулке, невесомые поцелуи куда то в шею, ключицы, подбородок — куда угодно, только в не в желанные, такие сладкие, персиковые губы, сухие и со слабым привкусом вишневой гигиенички, который он их увлажняет. чтобы целовать ими кого угодно, только не михаэля.   страдать от дружбы с привилегиями — отвратительно, слишком не по человечески, бездушно и погано.   от лекси слабо пахнет сигаретами и какими-то приторными духами. его кудряшки беспорядочно лезут в глаза: он не стриг их слишком долго.   — хочешь меня выставить сумасшедшим? да ты йоичи и в подметки не годишься, шалава. — колко-едко-неестественно больно. на подсознательном уровне хочется начать отрицать, спорить, но физически не выходит. язык онемел, он, словно, в момент стал инвалидом.  алексис, видимо, и впрямь не годится йоичи даже в подметки.   — я не хочу тебя никак выставлять... просто...ты ревнуешь? злишься? — если бы несс умел закрывать ебальник в нужный момент, то, наверное, их разговор закончился на нужной ноте.   взмах ладони, раз. замах, два. удар, сопровождающийся острой болью в щеке, три.  опять, опять не выходит ничего сказать. здоровый человек на его месте сразу бы ушёл, не забыв захлопнуть дверью, но он, несс, не здоровый и точно не адекватный. это всего лишь пощëчина, в ней нет ничего такого, просто несс не привык. просто несс у нас тепличный ребёночек, не знакомый с физическим насилием—ему психологическое роднее, ему так легче.  но кайзер не тот, кто будет заботиться о чужом комфорте.   — сука, — последнее, что нервно выпаливает кайзер, и после этого поспешно хватается за пушистые кудряшки, за самое основание волос, ещё пока тускло-русое, желая выдернуть то ли вместе со скальпом, то ли вместе с мозгами — правда, там мало чего выйдет. разве что его выплаканные глазницы выпадут и укатятся куда-то далеко, куда-то к его мужикам.   почему-то он не кричит, совсем не брыкается и недовольство своë не высказывает невербально, без слов. словно его устраивает проигрыш в их бесконечном перетягивании каната.  несс отпустил ещё в самом начале. за волосы дотащив парня в их теоретически и притянуто общую спальню, михаэль пренебрежительно кидает тушку к батарее. она не греет промëрзлое сердце где-то там, в грудной клетке—оно не растает.  молчи, нессик, в тряпочку. молчи так же образцово, как какая-то женщина, жертва мужа-тирана. молчи так же, как когда сосешь член — не михаэля, чей то другой, чужой.   лекси лежит и смотрит в пустоту во все глазки, большие такие, и глупенько хлопает длинными ресничками. отдалённо слышит тяжёлые, громкие шаги—это михаэль не снял свои грязные после снежной улицы мартинсы.  глупый мой, а кто же полы потом будет мыть? кто же полы будет мыть, если лекси не доживёт до завтра. помимо шагов слышна какая-то непонятная возня в соседней комнате, вроде бы на кухне, может, в ванне: сложно что-то разобрать сквозь гул в ушах и за окнами. там, далеко, гудят машины, люди. несс не в состоянии самостоятельно размышлять своей безнадёжно тупой головой, его мысли заняты тем, что где-то далеко в нем что-то сильно-сильно болит. кошки посдыхали ещё в мае, сейчас декабрь... блять.   он, видимо, ударился и без того пустой башкой о батарею. перед глазами плывёт один лишь высокий силуэт, стоящий рядом с ним и презрительно прожигающий его ненавистным взглядом.  глаза, голубые и чистые, выражающие такую вселеннскую тоску и адскую злобу, смотрят только-только-только на одного лишь него.   в руках старый, длинный такой ремень. точно не алексиса, точно кайзеровский, видно по небольшим блестящим шипам.  в сентябре они привязывали его запястья им к изголовью скрипящей кровати. сегодня, наверное, он тоже сыграет не малую роль.  сегодня, наверное, будет очень-очень больно и не так нежно.   — не ори только, и без тебя голова болит.  правда, лишних звуков и телодвижений им не надо. послушание — вот ключ к крепким отношениям.  не будет никаких смазанных поцелуев, не будет выкуренных, в чужой постеле, сигарет, и не будет никаких мужчин.  михаэль Кайзер не так представлял свою идиллию в далёком, совершенно одиноком и мокром детстве. где не было никакого лекси. где был только он, отец, молоко и валяющиеся на полу пустые бутылки из под алкоголя. и мячик.  этот мячик тоже где-то в их квартире, стоит и пылится. михаэлю эти глупости чужды, они не для него: они бесполезны.  хотя, знаете ли, так тоже нормально. сойдёт.  неессик—неевероятно милый, красивый— лежит и тихо постанывает от ноющей боли в голове. он правда-правда самый волшебный и невероятный, это даже не вымысел, не пустые слова. у кого угодно спросите, вам ведь с уверенностью ответят: алексис несс охуенная дырка и сосалка.  слишком удобный. слава господу, он бросил всю идиотскую хуйню в его жизни. и магию, и футбол, и родителей - всë, что не вписывалось в их с кайзером быт.  антиутопия, бесчисленное количество окурков в милой пепельнице, скучная работа и времяпровождение в сомнительных компаниях — точно не его счастье, скорее, вынужденная, вымученная реальность, от которой не убежать.  можно, разве что, скрыться в своём любимом пряничном домике на шестом этаже, в центре мюнхена, на верёвке, у батареи и членом во рту. безусловно, такая реальность будет послаще, полегче.   а он лишь слабо эфемерно ощущает, как его дорогой михаэль хватает тонкие белоснежные запястья, смыкает их вместе.  и вот сейчас всë точно кончено. вот сейчас, карьера, любовь и возможности алексиса благополучно пошли все разом нахуй.  смылись в унитаз, вместе с блевотой и мочой.   в знак капитуляции, лекси никак не выражает свое никому нахуй не всравшееся недовольство. выражать недовольство не для него. это для людей, со своим мнением и принципами.  никому не ведомо, почему кайзер до сих пор не забашлял лекси на операцию по смене пола, пиздëнка ему как-то больше под стать. и ебать его в вагину будет поприятнее.  в груди есть это чувство - это мерзкое осознание неправильности происходящего, осознание мерзости и собственного бессилия. вроде бы михаэль тот, кто сейчас привязывает своего любимого своим старым брючным ремнем к ледяной батарее, только вот чувство дежавю пожирает изнутри. показательно мычит и раздражительно закатывает глаза, когда несси слабо кашляет. заболел, бедный, видимо.  ну ничего, пускай пару дней-недель-месяцев так полежит и осознает, у кого тут яйца.   у микки не уходит много времени на эту пыльную работу, поэтому уже через минуток пять тот может с гордостью посмотреть на свое творение.  справедливости ради, лекси и впрямь выглядит сейчас слишком-слишком привлекательно. лекси похож на взлохмаченного кошака в мартовский период, молоденькую нимфеточку-педовочку-нимфоманочку, пересосавшую члены в засранном туалете бара.  он, вроде бы, этим же и занимался в недавнем прошлом, кажется, на этих выходных, в субботу. вроде бы, с йоичи в компании. вроде бы, не одному человеку.   хочется плюнуть на эту картину, затоптать безжалостно ногами, задушить безо всяких мыслей, выместить всю свою обиду на несправедливую жизнь на этом теле. грязном, испорченном и промëрзлом.  если в него войти прямо сейчас, то не получится ощутить ничего, помимо холода-холода-холода. в нем слишком свободно, слишком бездушно.  михаэль кайзер гнался всю жизнь за тем, чтобы доказать, что он точно человек, точно живой и чего-то стоющий. он не мусор, не дерьмо и не унтерменш—нессик же ведь постоянно тихо шептал михаэлю на ушко, о том, какой он безупречный, самый-самый сильный, безоговорочно любимый.  почему-то в момент все эти лживо-положительные мысли испаряются, сами себя стирают из обезумевшего от агрессии мозга.   — люблю тебя. гадко, сука, прекрати. только не эти пустые признания в несущественной любви. только не нежность. только не убаюкивающий, прокуренный голосок.   — завали. не пизди мне, шваль. — не пизжу...пизду...бля, я честно не вру, микки. ну...если тебе будет легче так, то я не против. я на всë ради тебя готов. я всë ради тебя сделаю, любимый.  сука, сука! приторно и набожно до дрожи.   никому эти пустые разговоры не нужны. эрекция давит на мозг, сейчас он способен мыслить лишь головкой, точно не головой.  льнëт к тельцу, окутывает практически женскую талию своими пронырливыми ручками. он ими воровал в магазинах хлеб, значит, и до оргазма довести способен. не один же лекси у них такой грязно-умелый и способный. правильно ли умение сосать хуи называть талантом?  мячики же в ворота он забивать так и не научился, хоть в чём то в жизни приуспел.  — ненавижу тебя.  вот он, михаэль, не врет как это делает эта сраная педовка.  ему не хочется выцарапать глаза, не хочется избить до полусмерти. кайзер ненавидит, правда.  целует, обнимает, гладит по кудрявой неровности, шепчет на ухо самые сладкие слова, любит без остатка и безотказно, только вот ненависть преобладает над всеми этими позитивными факторами.   несс хнычет, практически рыдает, истерит, как баба. ему-то обидно, он-то думал, михаэль ещё не ненавидит его, не морщит нос при виде огромных розовых глаз. в его груди задохнулись все бабочки ещë весной, любая живность попала под дезинсекцию, под смертельный дым. сирень больше нельзя заправить за ухо с небольшой сережкой, в воздухе больше нет запаха сырости, последождевого зноя и табака.  один лишь холод пробирает до костей, обнажает плоть, отрывает клочки тонкой кожи.  кровь по вене, вроде бы, до сих пор бежит, значит он до сих пор любит.  алекс тянется к эгоистичному удовольствию: его стояк не скрыть, он бесстыдно выпирает из под джинс, ширинка растëгивается в одно ловкое движение татуированой руки.  весь открытый и беззащитный, мол: бери, кайзер, рви на части, оставь только пух.  по подбородку катится струйка слюны, иссохшие губы раскраснели и опухли от покусываний. тяжело дышит, узкая грудь вздымается от каждого рваного вздоха-выдох, и становится как-то слишком неправильно. его тоненькая водолазка задралась окончательно, вид на милый животик открыт идеально, в полной мере: он продолжает его втягивать уже бессознательно. пошло, грязно причмокивает губками, хлопает реничками, то скрещивает неестественно худые ноги, то в момент раздвигает — совсем чуток, немножко. хорошего всегда понемножку, он ведь самом деле сохраняет образ невинной овечки. не хочется поддаваться своему затуманеному разуму и бесконечному разврату. алексис, видимо, сам один большой разврат на ножках. красивых ножках. блядских.  наверное, где-то в глубине души, Михаэль желает оторвать эти ножки, раздробить суставы, разрезать нервы, выцеловывать спину и перерезать глотку. он просто хочет, чтобы несс был только его.  не в состоянии не клюнуть на дешёвую уловку, михаэль и впрямь глотает червячка на удочке. иметь несса — это точно какой-то особый вид селфхарма. это страшно больно, небезопасно, но против животных инстинктов не попрëшь. рядом с лекси любой человек будет похуже мальчика в пубертате.   он так не может. нехотя убирая ладонь с талии, переставая сжимать её до синяков, михаэль тянется к собственной ширинке. тянет за металлический бегунок и с характерным звуком расстëгивает ширинку. член уже больно упирается в трусы, хочется побыстрее освободить его. кайзер выглядит ужасно злым и возбужденым, его красно то ли от гнева, то-ли от жара лицо выглядит как-то по-особому красиво. михаэль отвратительно красив — устал уже отбиваться от недотраханных малолеток в директре инстаграма.   алексис сглатывает подступившую слюну, с предвкушением ожидая действий от кайзера, желая утопиться в оргазме и небывалом удовольствии. почему-то микки ничего, абсолютно ничего не делает с эрекцией лекси: член как упирался в джинсы, так и упирается, пачкая вискозу естественной смазкой. мозги окончательно взрываются, он постепенно и очень-очень медленно деградирует от собственного возбуждения. пытается достичь самостоятельно какого-то-самого слабого трения, дабы получить хоть что-то. но, увы и ах, не выходит.   кайзер рвано, чрезмерно быстро водит рукой по стволу, желая как можно быстрее достигнуть оргазма, выстрелить белëсой жидкостью на торс алексиса, а после?  а после уйти.  да, так и с ним и надо.  до ушей доходят слабые, тяжёлые мужские стоны, какие-то невнятные ругательства и вздохи, ахи. пока что не крики — крики будут в постели. михаэль слишком сильно напряжëн для человека, который прямо сейчас дрочит на своего связанного полуголого друга. правда: ещё чуть, и его терпение лопнет. рук мало, нужно что-то большее, существенное и живое.  вот, микки, прямо перед тобой полуживая туша, находящаяся в бреду после нехилого удара головой о батарею, она-то точно не сможет сказать нет; она-то даже сопротивляться не в состоянии. едва ли алексис крикнет.  михаэль не хочет пачкаться в этом рвзврате ещё сильнее.  его моральные принципы канут в бездну, она безгранична.  она-то безгранична, по сравнению с его отупевшим сознанием, сосредоточеным на члене-члене-оргазме.  по детски тянется к шее. бледная, молочная кожа выглядит такой желанной, невинной, нетронутой. засосы его прошлых, уже бывших хахалей сошли на нет, остались лишь воспоминания. а как смешно михаэль косился на эти укусы на ключицах во время секса. а как мило михаэль злился и лез в телефон лекси в поиске бесполезных доказательств измены, которой как таковой и нет. они не партнёры, они и не друзья особо, они ебутся без чувств. то, что происходит между ними,— это не занятие любовью. это секс, ебля, трах — всë что угодно. такое безжалостное, холодное, злое. это не любовь. алексис на грани истерики, конечно, он обязательно поплачет-поноет в подушку как только они закончат. побежит к Михаэлю, прижмется к крепкой груди, всхлипнет и растворится. он не нужен никому в этом мире.  земфира была не права: его огромной любви не хватит им двоим с головой.  пронзает слабая боль в области сердца. неправильно, оно где-то выше. раздаётся высокий полустон, вроде бы, хрип. михаэль смотрит исключительно в глаза, ищет что-то особенное в цветении розовых георгин. он, помнится, дарил алексису георгины, на день рождения. он хихикал, улыбался, ëрзал на стуле. он тогда был таким любимым.  кайзер перестарался: прокусил нежную кожу до крови. между губами и шеей тянется ниточка слюны и крови, этот вкус слишком давит на нервную систему. облизывается как животное, прокусывает собственную губу от злости — он недавно хотел сделать пирсинг.   рука никак не остановиться. стимуляции слишком много. уже и не старается надрачивать головку, а просто неистово водит ладонью по всей длине, размашисто и грязно. небольшие капельки пачкают паркет.   прелесть интимной связи с алексисом нессом — с ним не надо любезничать. не надо долго-долго возится с ебучей анальной растяжкой, не надо тратить полфлакона лубриканта, а если натянуть его без резинки, он и вовсе спасибо скажет: ощущения с защитой, видите ли, не те. он точно должен был что-то подхватить за всë время своего бесконечного блядствования по раскатаному дешманскому дюрексу на жирном хуе левого дюссельдорфского наркомана, обычно, правда, без дешманского дюрекса. возможно, это кайзер чего-то не понимает — не начитался своих умных книжек о психологии, заебался перечитывать фрейда и достоевского, потому что до него не доходит, нахуя всë это. возможно, это эдакий способ сублимации лекси. мол, скажи спасибо, что не по вене и не на трассе. лекси просто никем не понятый и несчастный. лекси просто изнывает от желания кончить, но ему остаётся лишь со слюнкой у рта наблюдать за тем, как кайзер надрачивает свой член на протяжении пяти минут. пока не кончает, но уже на грани.   алексис очень смущенный: пухлые щёчки отдают ярко-красным, след от ладони до сих пор маячит на глазах, и от этого становится до одури хорошо. сука, сука — он точно скорострел.  никакая порнушная блядина из черно-оранжевого ютуба не способна снести ему крышу так, как это делает заплаканное мужское личико и привкус металла на языке.   и вот: пару несдержанных движений руки. белесая сперма брызгается на всë-всë-всë рядом находящееся. спускает на плоский животик, и пара капелек попадает на грудь.  михаэль тяжело дышит: не может прийти в себя после охуительного оргазма на полу, в ебать какой холодной квартире. с привязанной шалавой рядом и болью в горле.  лекси смотрит во все глаза—видать от такого зрелища в сознание пришёл.   — я...блять, все. спокойной ночи. — по нему отчётливо видно, что всех слов на планете недостаточно для того, чтобы выразить все его чувства. слов рядом с лекси и не надо, он слишком понятливый и доходчивый. михаэлю достаточно просто задуматься о чëм-либо, и это будет стоять на полуразваленном книжном столике в их комнате. будь это кружка кофе или готовый раздетый алексис.  спокойной ночи. а стояк несса до сих пор маячит перед глазами, он, наверное, один из сотни нерешенных вопросов в их отношениях. как и ожидалось: никто с этим ничего делать не собирается.  все произошло так быстро, так грустно и без эмоций. абсурдно до жути, и как-то даже комично. микки заревновал, разозлился, привязал лекси к батарее, подрочил на него, ушёл спать, и всë это под звуковое сопровождение шума за окном и с минусовой температурой в помещении. воцарила тишина, стало немного лучше. стонов больше нет—нет и здравого смысла.  — всмысле? — недоумëнно вопрошает лежащий, смотря с непониманием. мол, какого хуя его личный, самый драгоценный хуй сам себя ублажил и оставил своего бедного мальчика в состоянии нестояния: с синяками на талии, прокушенной шеей и эрекцией в штанах совершенно одного. ей богу, алексису не было так обидно даже от сломанных снеговиков, разбитых грёз и сожжëнных сказок о магии.  взглядом указывает на собственный член, который изнывал слишком долго, чтобы это было выносимо. и самое гадкое, что эта ситуация возбуждала его с каждой секундой все жëстче.  получив в ответ только неоднозначное молчание, несс не успокаивается. просто холодно до обмороженных к утру конечностей. — развяжи меня хотя бы. пожалуйста, михаэль.  — да похуй мне. псинам вроде тебя, несс, место на полу, на цепи. подумай над своим поведением. — и несс обязательно подумает, много-много, трахнет своë подсознание без растяжки. ему не нужны фрикции для того, чтобы получить мозговой оргазм. несс обязательно подумает над своими поступками, моделью поведения и прочем, наверное, на утро нового дня проснётся самым-самым покладистым и хорошеньким, если конечно проснётся. может быть, и не захочет уходить из их маленькой мюнхенской квартирки.  алексис тихо вздыхает, обречённо так, с пониманием, какой же все это необъятный пиздец. что он сам виноват. что он заслужил. он так сильно любит кайзера, что даже не может обижаться, или что похуже, начать выëбываться.  кайзер раздевается чëрт знает как: кидает грязные брюки куда-то в угол комнаты, после чего тянет чёрную, облегающую и мокрую от пота чёрную футболку, оголяя идеальную белоснежную кожу и его обожаемую татуировку голубой розы— разве на ней всегда были шипы?  эту самую футболку он тоже откидывает от себя не глядя, попадая мастерским, баскетбольным броском на еле дышащую тушку алексиса на полу. плевать — михаэль не обращает на это внимание.  остаётся в одних лишь белых боксерах, следы кончи уже высохли, ему в общем и целом как то поебать — завтра утром в душе поменяет. его красивое идеальное тело выглядит страх каким сексуальным.  ну или несс ебучий спермотоксикозник.  выключается этот слабый, холодный свет. в комнате воцаряется тьма. всё как обычно: михаэль ложится на их общую двухместную кровать, накрывается нессовским пыльно-розовым объёмным одеяльцем и засыпает.  окно до сих пор открыто. на алексисе практически высохла сперма.