𝓡ompilo.

Начало сентября — это особенный момент, пронизанный сложной палитрой чувств и тонких переживаний, особенно острых в том году, когда неизбежно предстоит прощание с родной школьной жизнью. В воздухе витает что-то одновременно тревожное и нежное, словно сама осень вступает в свои права — мягко и беспощадно одновременно, оставляя позади пылкое лето и светлую юность. Учитель, с привычной ему степенью серьёзности и едва заметной суровостью, занимает своё место за кафедрой в классе, где начинается очередной урок. С привычной тщательностью повторяет он: этот учебный год будет самым трудным из всех, будто прошлые давались без усилий и забот. Предостерегает он об множащихся препятствиях и трудностях — словно в прошлом году их было недостаточно! — и тем не менее с неизменной уверенностью в голосе повторяет: верит в своих учеников, с той же верностью и надеждой, что горят в его глазах уже много лет. А экзамены… Кто сейчас, в этот самый момент, вспоминает о них? Они ещё не нависают тяжёлой тенью над головами, не давят своей значимостью и одновременно неотвратимы, поэтому можно позволить себе глубокий вздох, почувствовать вкус последнего глотка свободы. Солнце по-прежнему горело ярким, нежным огнём в бездонном, кристально чистом сентябрьском небе, словно стараясь выжать из своей тёплой ладони последние драгоценные капли летнего тепла, прежде чем уступить место прохладе и тихой меланхолии осенних дней. Маленький городок Блэкмор в этот утренний час жил своей неспешной жизнью: повсюду разносились звуки неторопливых прогулок, звонкий детский смех и приглушённый, мягкий гул разговоров взрослых, складываясь в живую, многоголосью наполненную симфонию раннего осеннего утра — момента, когда всё кажется одновременно близким и бесконечно далёким. Под звоном чёрных каблучков, чётко цокнувших по ступеням, Зип неспешно спускалась с крыльца школы, каждое движение выверенное и плавное. Латексные сапоги мягко касались холодного камня, а руки перебирали складки одежды, которую настойчиво подобрала для неё приёмная мать, Шарлотта — тёмно-коричневая рубашка, приталенные чёрные брюки и изящный галстук-бабочка того же оттенка, придававшие образу строгую элегантность. Чёрно-белые волосы были собраны в небрежный, но в то же время предельно аккуратный хвост, из которого свободно вырывались волнистые локоны, мягко обрамлявшие лицо — скромно и утончённо. Шарлотта не раз повторяла, что дочь должна выглядеть идеально — ведь, как встречаешь учебный год, так и проводишь его. Вдохнув влажный осенний воздух, ещё хранящий тепло уходящего лета, Зип уловила тонкую, едва уловимую свежесть цветочных ароматов, что сочилась из зелёных уголков школьного двора. Взгляд её медленно скользил по рядам одноклассников, внимательно изучая знакомые фигуры и новые лица, пока внимание на мгновение не задержалось на нежно-сером тоне чьей-то макушки. Внезапно наблюдательность Зип спутало резкое прикосновение — чья-то рука легла на её плечо, заставив сердце екнуть от неожиданности. Это же... — И, что же нам теперь делать? — С лёгкой тенью раздражения скинул Оливер чёрную ветровку, навязанную ему матерью, и небрежно повязал её вокруг пояса. Ярко-красная рубашка с расстёгнутым воротом играючи колыхалась на ветру, открывая бледную грудь, а свободно ниспадающая на белоснежные брюки ветровка принимала плавные изгибы, подчёркивая его раскованную легкость. Длинные белоснежные волосы, вызывавшие зависть у многих девушек, были собраны в небрежный пучок, придавая облику обаяния и лёгкой небрежности. С игривой лукавостью и намеренной сладостью в голосе он продолжил: — Есть какие-нибудь идеи? Или вы, мадмуазель, в глубине души всё же не знаете, как скоротать день столь благородного кавалера, как я? — Let's go в магазин! — Внезапно вырвался крик Эдварда, который с такой энергией мчался между друзьями, что едва не сбил их с ног. В отличие от них, он, казалось, презирал всю важность этого дня, для него едва ли значимого. На нём была потрёпанная белая рубашка, поверх которой развевался лабораторный халат с подпаленными и почерневшими краями — как шутил Оливер, будто родители не могли позволить новую вещь. Свободные белые брюки и чёрные сапоги лишь дополняли картину немного забытого богемного учёного из дешёвого фильма. Волосы, по привычке растрёпанные и беспорядочно торчащие во все стороны, словно подчёркивали «психологический» образ. Зип с Оливером бросились на друг друга взглядами, синхронно вздохнули, будто разделяя невысказанное понимание, и, не отказывая другу, медленно последовали за ним. — А если серьёзно... — Фыркнул Оливер, обращаясь к товарищам с заметной долей иронии. Три давних друга, покинув пределы школы, прошли сквозь тяжёлые, угрюмо чернеющие железные ворота и, игнорируя строго регулируемый пешеходный переход, смело свернули с тротуара, выбрав кратчайший путь к супермаркету. Сам магазин уже маячил неподалёку — огромное здание, фасад которого был искусно украшен причудливыми мозаиками из разноцветной плитки, а вместо привычной крыши вершился величественный стеклянный купол, отражающий в себе безмятежную синеву ясного небосвода. Шагая в его сторону, Оливер, словно не замечая гудков и пролетающих мимо машин, продолжал рассуждать с лёгкой насмешкой в голосе: — Давайте честно признаемся, чем мы занимались всё это, казалось бы, бесконечное лето? Да, по сути, ничем особенным, совсем уж неинтересно! Ну вот ни-ху-я! Эдвард с лёгкой театральностью постучал пальцем по подбородку, будто взвешивая важность предстоящего ответа, пока трое друзей неспешно протискивались меж рядами припарковавшихся на просторной стоянке автомобилей. Его глаза искрились озорным огнём, отражая радостное возбуждение, и вот, когда они уже почти достигли массивных стеклянных дверей супермаркета, он неожиданно вырвался с ярким озорством: — Мы катались на роликах всю ночь напролёт и ночевали под открытым небом у самого леса. Было круто. Толкнув дверь, они вошли внутрь. Внутренний мир магазина развернулся перед ними, будто маленький живой город, полный суеты и постоянного движения. Высокие потолки, украшенные холодным блеском стальных балок и белоснежных светильников, придавали помещению воздушность и простор, а мягко приглушённая палитра бежево-голубых стен с зелёными акцентами создавалась непринуждённую и уютную атмосферу. Ряды широких металлических полок прозрачными линиями тянулись вдаль, уставленные всевозможными товарами — от аккуратно сложенных коробок с крупами и макаронами до ярко упакованных сладостей и свежих сочных овощей. Особое внимание притягивали витрины с фруктами: яблоки и апельсины были выложены по-царски — словно бархатный ковёр из разноцветных шёлков, нежно приглашающий к свежести и спелости. Возле стен с продуктами тихо звенели тележки и корзины покупателей, неспешно переливаясь с места на место, наполняя пространство мягким звуковым шорохом. В углах стояли охлаждающие витрины с молочными продуктами и нежнейшими сырами, над которыми мягко мерцали неоновые таблички с ценами и скидками. В воздухе витал тонкий аромат свежей выпечки, доносящийся из пекарни у самой задней стены, где опытный пекарь ловко сыпал муку и с любовью формировал мягкое тесто; тепло работающих духовок придавало помещению особый уют и домашнее тепло. У касс царила оживлённая суета: кассиры в ярких жилетах быстро и ловко сканировали товары, а покупатели, улыбаясь и в то же время слегка уставшие, аккуратно упаковывали покупки в сумки. Оливер, озарённый лёгкой улыбкой, быстро схватил тележку, но Зип, как всегда неугомонная и озорная, весело вскочила внутрь и удобно устроилась, словно это был её личный трон, возведённый специально для неё среди бескрайних рядов магазина. Сердце её радостно билось в такт шумному гулу супермаркетного мира, а глаза сияли игривым огоньком. Троица бесшумно двинулась прямиком в сторону отдела, где красовались яркие пакеты с хрустящими чипсами и звонкие бутылки с пенящимися газированными напитками. — Помню... — тихо усмехнулся Оливер, и в его голосе нежно прозвучала ностальгия по тем светлым, наполненным безудержным азартом и юношеской беззаботностью мгновениям. Его глаза на мгновение померкли, хмурь налегла на брови, словно тучи, скрывшие на минуту ясное небо. — Тогда ночью было ужасно холодно, да ещё эта назойливая белка умудрилась укусить меня прямо в коленку! — Сам виноват! — раскатисто рассмеялся Эдвард, уверенным шагом направляясь к отделу выпечки, где его уже ждали любимые булочки с сосиской, ароматных и румяных, едва слившихся с теплом свежеиспеченного хлеба. — Не стоило размахивать перед ней палкой! Зип и Оливер прекрасно понимали, что Эдвард ни за что не упустит возможности насладиться своими любимыми лакомствами, и потому сдержанно улыбаясь, не стали отвлекать друга, непринуждённо продолжая путь к тому отделу, который проходящая мимо старушка с явным пренебрежением нарекла «вредной едой». «Взрослые... фу» — едва слышно обменялись тихой насмешкой они, чувствуя невозмутимую лёгкость свободы юности. Оливер остановил тележку у витрины с чипсами и с ловкостью хищника быстро схватил две большие упаковки крабовых Lay’s, две — с сырным вкусом и одну — с пикантным ароматом жареного лука. Между тем Зип умело взяла в руки две бутылки кока-колы и, словно направляя их в надежную гавань, добавила к ним свой неизменный зелёный чай — напиток, совсем не характерный для царства газированных угощений. Не забыла она и пару упаковок нежнейших мармеладных маршмеллоу, словно мелодия сладости среди шумного бала закусок. Было ясно, что Оливер оплатит все покупки — так почему бы не побаловать себя, тем более что его родители всегда щедро одаривали его уютной заботой и свободой выбора? Возможно, даже слишком много свободы... — Ладно, было действительно весело, — с неохотой признал Оливер, и в его голосе дрогнула тень сожаления. — Именно поэтому я и не хочу возвращаться к учёбе. Что, в конце концов, мы должны делать на занятиях? — У нас есть наше “яблочко”, — улыбнулась Зип, в её голосе проскользнули едва уловимые, зловещие нотки. Речь шла о Эбби — хрупком, тихом мальчике с заикой, который долгие годы служил для них мишенью и живым объектом издевательств. Его мучительная история началась ещё в шестом классе: сначала безобидные насмешки и случайные подножки, постепенно перерастая в всё более жестокие и болезненные преследования. Эбби был идеальной жертвой — скромным и робким, неспособным постоять за себя или защитить свои права. Год за годом они отнимали у него еду, избивали, кидали его портфель из окон, а иногда даже самого Эбби — правда, только со второго этажа и всегда вне стен школы. Он попадал в ловушки, когда их заманивали обманом в заброшенные здания, и однажды они даже нашли его домашний адрес и номер телефона, превратив его жизнь в непрерывный кошмар. Истинная ненависть горела лишь в сердце Оливера. Он испытывал к Эбби глубокое презрение, считая его «педиком» и испытывая болезненный отталкивающий страх перед теми, кто отличался от него. За этой неприязнью скрывалась давняя рана, больная и неразрешённая тема, о которой он упорно молчал. Зип же была всего лишь ведомой — она следовала за компанией, не вкусив всей жестокости по-настоящему. Что же до Эдварда, то он лишь редко принимал участие в насмешках и издевательствах и всегда сохранял некоторую дистанцию от этого зла. — Да, но, бля, мы уже всё перепробовали на нём, — выдохнул Оливер, глубоко затягиваясь воздухом, который внезапно стал таким густым и вязким, словно стягивая грудь невидимой пеленою. Его взгляд лениво пробежал вдоль рядов полок, усеянных яркими, словно заманчивые огни, упаковками чипсов и других закусок. Внезапно, словно поддавшись порыву необъяснимого импульса, он схватил несколько пачек и с лёгкой резкостью бросил их в тележку. Затем, без малейшей задержки, уверенно толкнул заполненную тележку вперёд, направляясь к отделу с выпечкой. Пришло время найти Эдварда — пора было завершить их совместный поход за покупками и отправиться на долгожданную прогулку. Но вдруг его шаг замедлился; проходя мимо отдела канцтоваров, что-то невидимое будто остановило его. Зип, ничего не заметив, подняла на Оливера любопытный взгляд. Тот же, не произнеся ни слова, лишь едва ощутимо кивнул головой в сторону, словно приглашая её взглянуть внимательнее. Зип медленно повернула голову и вскоре заметила застенчивого Эбби, пригибавшегося к высокой незнакомке, скрытой в полумраке за тенью полочной перегородки. Его прикосновения были наполнены такой едва сдерживаемой, трогательной нежностью, что каждый взмах руки и лёгкое касание словно говорили о глубокой, едва уловимой связи — гораздо более глубокой, чем простая дружба. Эбби... не гей? В душе Зип промелькнула лёгкая волна удивления и тёплого любопытства. Имя той девушки начало пробуждаться в её памяти — она сосредоточенно напряглась, стараясь извлечь его из тумана забвения. Внезапно в сознании вспыхнуло воспоминание о светло-серой макушке, мелькнувшей в толпе у выхода из школы, и нежный, почти шёпотом произнесённый голос памяти проговорил: «Лана». Да, именно она.

***

— Итак, прошу прощения за небольшое отступление. — Голос учительницы прозвучал мягко, словно стараясь унять волнение в классе. Она медленно подняла руку, затем плавным, но в то же время распорядительным жестом указала на девушку, сидевшую на задней парте. Та, почувствовав на себе любопытные, оценивающие взоры одноклассников, нерешительно поднялась. — Перед вами новенькая, — продолжила учительница, слегка улыбаясь, — Лана. Лана Боннье.

Только теперь Зип остановила взгляд на ней, и перед ней предстала девушка с кожей такой бледной, что казалось, будто сама плоть напиталась молочным сиянием, согретым таинственным светом. Её лицо было удивительно спокойно, с мягкими, выверенными чертами, а пухлые губы нежно-розового оттенка излучали едва уловимую женскую утонченность и тонкий шарм. По всему виду можно было предположить, что ей на пару лет больше самой Зип — зрелая, но не потерявшая свежести и лёгкости. Светло-серые локоны струились каскадом, плавно ниспадая на лопатки и плечи, словно окутывая лицо воздушной вуалью из тончайших белых веснушек — маленьких звездочек, рассыпанных по её коже в причудливом беспорядке. Её глаза притягивали взгляд с необычайной силой. В их лисьем прищуре таилась хитрость и едва заметный отблеск чудачества. В бездонных глубинах тёмно-голубых радужек мерцали искры безумия — словно крошечные огоньки. Фигура девушки была скрыта под мешковатой, чрезмерно просторной одеждой, сквозь которую трудно было разглядеть её истинные очертания. Но Зип ощущала лёгкость, хрупкость и изящество, угадывая стройность и тонкость её силуэта — скорее всего, худощавость, почти незаметную под мягкой тканью. Свободный свитер, из-под которого выглядывал тёмный воротник чёрной рубашки, плавно сливался с чёрными мешковатыми джинсами, создавая резкий контраст с нежной кожей и серебристыми волосами. На руках девушки были чёрные кожаные перчатки, придававшие их образу определённую резкость; на правом запястье мерцали серебряные наручные часы. Внезапно её губы изогнулись в едва заметную, но оттого ещё более завораживающую улыбку, оголяя острые, словно клыки хищника, зубы. Что-то в этом взгляде и в её манере было странным — в ней словно жила душа сумасшедшей старухи, воплощённая в юном теле.

«Странная», — только и успела подумать Зип.

Зип невольно отозвала взгляд и устремила его к своим друзьям. Эдвард, едва заметно касаясь уголков губ лёгкой улыбкой, словно испуская тихий свет, явно испытывал симпатию к новенькой — в его глазах читалось искреннее любопытство. В то же время взгляд Оливера метался меж Ланой и Эбби, словно не находя покоя в этом невидимом танце внимания и эмоций. Зип невольно последовала за этим беспокойным бегством глаз и застыла, охваченная едва скрытым изумлением: Эбби смотрел на Лану с таким необычным выражением, которое сложно было подобрать словами — в его взгляде проскальзывало почти благоговение, тонкая смесь восхищения и трепета, словно Лана была для него не просто новой ученицей, а чем-то священным.

Фу.

— Многие, пожалуй, уже и позабыли, — тихо произнесла учительница, на губах её играла лёгкая, едва заметная улыбка, — что Лана когда-то училась с нами, но покинула стены школы ещё в шестом классе. И теперь она возвращается именно сюда — чтобы завершить образование среди тех, кто остался на прежних местах.

Ах вот оно как... — усмехнулась про себя Зип, ловко скрывая смешок за лёгким движением губ.

Ещё более странная.

***

Эбби словно вот-вот растает под напором счастья; его объятия трепетно окутывали Лану нежностью, словно он стремился пленить её сердце своей любовью навсегда. Подняв голову, он взглянул на неё глазами, полными бездонной глубины и мягкой ласки, и этот взгляд вызвал у Зип неожиданный, почти физический отклик — лёгкий приступ тошноты, словно волна эмоций захлестнула её внезапно и с непривычной силой. Лана же отвечала лишь мягкой улыбкой, и её губы едва коснулись макушки Эбби, когда она тихо, почти шепотом, произнесла что-то своим тонким, почти неуловимым голосом. Её пальцы, окутанные тонкими перчатками, мягко разглаживали складки его школьной формы — простого, но аккуратного силуэта: тёмные брюки и белая рубашка. — Оливер, постой же! — воскликнула Зип, стараясь привлечь его внимание, пока он уже медленно отъезжал вперёд, увлечённый своими мыслями и без малейшего признака интереса к их разговору. — Неужели тебе совсем не любопытно, что творится между ними? Представь только: Эбби — с новенькой! Я до последнего была уверена, что он… ну, совершенный педик. А тут такой неожиданный поворот! Оливер лишь покачал головой, не торопясь остановиться, и ответил с невозмутимым спокойствием, словно хотел отсечь все домыслы одной фразой: — Зип, поверь, у меня на уме гораздо более важные дела, чем подслушивание сентиментальных признаний Эбби. Давай лучше скорее найдём Эдварда и наконец-то завершим эти бесконечные покупки. У меня есть план... И он не терпит ни малейшей задержки.

***

Они провели вместе целый день — наполненный звонким смехом, разговорными паузами и тихими, почти священными мгновениями молчания, когда слова казались излишними. Оливер же ни разу не осмелился приоткрыть Зип завесу своих планов; казалось, он хранил их словно драгоценный секрет, бережно спрятав в глубинах своих мыслей, недоступных постороннему глазу. Эдвард тем временем вовсе не догадывался о существовании этих скрытых замыслов — он стоял в стороне, вне круга невысказанных намерений и задумок друзей. Сначала Зип ощутила лёгкое, почти едва уловимое беспокойство, словно между ними возникла невидимая стена, преграждающая путь к откровенности. Но вскоре она прогнала тревоги, уверяя себя, что Оливер непременно откроется ей при следующей встрече. Когда же они, наконец, разошлись по своим домам, этот теневой разговор словно исчез из памяти, растворившись в суете повседневных забот и тихом благодушии вечерних часов. Постепенно сгущался вечер — небо пылало огненным факелом живого заката, мягко растворяясь в розово-фиолетовые дымки, которые словно нежные мазки рассыпались по бескрайнему простору и подчёркивали безграничную глубину уходящего вдаль горизонта. Дом величественно раскинулся перед глазами: деревянное строение с надёжной каменной крышей и массивным фундаментом, плавно переходящим в тёплую фактуру причудливо уложенных досок. Зип ступила на деревянное крыльцо, миновала аккуратный и скромный сад — наполненный цветами и изумрудной зеленью, — который заботливо выращивала её мать. Она уверенно открыла дверь и оказалась в уютном коридоре: стены и пол были облицованы тёмным деревом, а пол устилала мягкая белоснежная ковровая дорожка, пушистая и воздушная, словно облако. По обе стороны коридора разместились аккуратные тумбочки с зелёными горшками, наполнявшими пространство свежестью и лёгким, едва уловимым ароматом. На стенах висели картины, оживлявшие интерьер, а крючки для верхней одежды тихо ожидали своих хозяев. Коридор плавно вёл дальше: впереди возвышалась лестница с тёмными, отполированными ступенями, а под ней, затерявшись в мягком полумраке, притаилась маленькая дверца, ведущая в подвал. Рядом открывался широкий проём, приглашавший в гостиную — сердце дома. Но путь Зип лежал не туда: пройдя половину коридора, она свернула в боковой проём и оказалась на кухне. Осматриваться было не надо — это её дом, здесь каждое дерево и каждая доска знали её прикосновения. Она уверенной рукой подошла к чёрному, полированному холодильнику и заметила на его гладкой поверхности записку — послание от матери, в котором говорилось, что она с Чипом уехали на день рождения к друзьям. А её не взяли.

Обидно.

Зип медленно приотворила дверцу холодильника, и всплеск холодного воздуха словно нежным покрывалом обнял её лицо, мгновенно заставляя забыть о жаре уходящего дня. Внутри, среди аккуратно расставленных банок и бутылок, она без суеты взяла знакомую баночку колы, не обращая внимания на наваристый суп в глубокой кастрюле, заботливо приготовленный матерью и оставшийся нетронутым. Подойдя к чёрной мраморной столешнице, она поставила холодную банку на её гладкую и прохладную поверхность, ощущая лёгкое ознобленное прикосновение металла. Затем, вытянув свободную руку вверх к нависшему на стене тёмному шкафчику, Зип ловко и бесшумно открыла дверцу, чтобы достать пачку хрустящих чипсов. Рукой, освободившейся от упаковки, она медленно сжала металлическое кольцо баночки, и едва заметный звук шипения, наполненный обещанием освежающей прохлады, проник в тишину кухни — холодная газировка слегка перелилась через край. — Бля! — вырвалось у Зип с нарастающим раздражением, когда она поспешно схватила тряпку, дрогнувшей рукой схватив её с краешка раковины, и начала вытирать разлитую колу. Капли, словно хрустальные искорки, рассыпались по лощёной поверхности, мерцая в свете лампы мягкими бликами. В этот момент из глубины кармана её брюк донёсся нежный, мелодичный звонок. Зип мельком коснулась предмета, выловив телефон из ткани и с облегчением увидев имя Оливера на экране. Не раздумывая, она сжала в руках баночку, приняла звонок и уверенной, размеренной походкой направилась к кухонному острову — монументальному сооружению с чёрно-бело-мраморной столешницей, словно каменной лентой, обрамлённой изящными бархатными табуретками на высоких ножках. — Да? — тихо спросила она, мягко опускаясь на один из бархатных табуретов и мгновенно ощущая покой и уют, которые дарил этот знакомый уголок кухни, словно ласковое объятие дома. — Зип, угадай, кого я сегодня встретил среди ароматных букетов в цветочном магазине? — начал Оливер с задорной ноткой в голосе, но уже спустя мгновение его интонация смягчилась, проникнувшись лёгкой серьёзностью. — Не считай меня теперь сентиментальным балбесом, Алиса со смехом отвергает всякую эту романтическую чепуху. Просто зашёл поглазеть от скуки и вдруг наткнулся на знакомое лицо. — Эбби? — с лёгкой усмешкой переспросила Зип, чувствуя, как напряжение постепенно отступает. Скрестив стройные ноги, она оперлась локтем о прохладный, словно остывший утёс, мраморный кухонный остров, подперла подбородок мягкой ладонью. Телефон, аккуратно зажатый между плечом и ухом, не мешал ей свободной рукой медленно пригубить глоток холодной, искрящейся колы. — Да, именно он! Этот вечно юный расточает последние деньги на эту... — Оливер замялся, словно пытаясь выудить из памяти имя девушки. — Лия? Лена? Алена... Чёрт, как же её там... — Лана, — тихо и нежно поправила его Зип, лёгкая улыбка коснулась губ. — Ну, хватит томить — ближе к сути. — Короче, — начал Оливер, и в тот же миг по ту сторону трубки Зип отчетливо расслышала мягкий, чуть скрипучий звук открывающейся двери. За ней разливался ночной шум сумеречного города: отдалённые шаги прохожих, приглушённые голоса, словно шёпоты уходящего дня, едва слышное эхо вечерних улиц. Судя по всему, он уже вышел на улицу. — Эбби, похоже, по уши влюблён! А эта новенькая — искорка, способная осветить нашу серую и однотонную жизнь жаркими, ослепительными лучами… Представляешь только, как он будет разбит, если однажды она пошлёт его к чёрту? — Так… — задумчиво протянула Зип, снова поднося к губам баночку с колой, чувствуя лёгкий холодок на пальцах. — Мы её соблазним, — внезапно и решительно перебил её Оливер, не дав доплыть мыслям до конца. Внезапно Зип поперхнулась — резкий вздох сорвался с её губ, и она поспешно отставила холодную банку на гладкий мраморный остров, сердце словно пронзила неожиданная стрела. Несколько долгих секунд ей приходилось тяжело и прерывисто кашлять прямо в трубку, словно всё внутри взывало к свободе, а разум пытался осмыслить внезапно ворвавшееся в поток разговора смятение. Это было совершенно непредсказуемо — как холодный воздух, обрушившийся на раскалённое стекло, нарушивший привычный ход мыслей и расшатывающий невидимые грани её самообладания. Проще говоря, она ахуела. — …Что? — перебила Зип, поднимая бровь с лёгкой иронией и оттенком замешательства в голосе. — Оли, я ещё не стала лесбиянкой, если что. — Да ну тебя, дура! — воскликнул Оливер с заразительным смехом. — Просто прикольнёмся над ней и вдоволь подзадорим Эбби. В последний раз и по-крупному, так сказать. — А откуда ты вдруг уверен, что она вообще клюнет на кого-то из нас? И уж тем более — на меня? — Зип скептически покачала головой. — Эбби постоянно тусуется с Энгелем и Клэр, значит, и Лана там же. А Клэр у нас кто, напомни? — театрально, словно раскладывая по буквам загадочное слово, произнёс Оливер: — Ле-сби-ян-ка. Тут уж Лана, уверяю, пропиталась этой заразой по самые уши! Зип тихо рассмеялась, мягко качая головой: — Оливер, это не так просто работает... — А ты откуда знаешь? — заиграла в голосе шутливая насмешка, и Зип словно через сам телефон могла почувствовать, как он закатывает глаза. — Ну давай же, Зип! Или ты боишься? Лёгкие кончики пальцев Зип тихо и ритмично постукивали по безупречно отполированной поверхности стола, словно пытаясь унять взбудораженный рой тревожных мыслей, вортившихся в её голове потоком. Она замерла, погружаясь в глубокое молчание, которое растянулось почти на минуту, наполняя пространство невысказанной напряжённостью. По ту сторону трубки Оливер также молчал; сквозь приглушённые шаги и редкие звуки было слышно, как он неспешно передвигается, терпеливо ожидая её ответа, словно сам воздух затаил дыхание. Внезапно в её сознании всплыло суровое лицо матери — холодное и непреклонное, с неумолимым «нет», звучащим немым упрёком. Нет, в нём не было злобы, но пронзала едва уловимая, болезненная искра, которой не было возможности избежать. Эта мысль, как пламя, жгла ей сердце: обида, несправедливость и горечь сплелись в молчаливом крике, затаившемся где-то в глубине души. И всё же — это был шанс... — Не слабо… — наконец раздался в голосе Зип лёгкий вызов, словно искристый огонёк, зажёгшийся среди теней сомнений. — Но если я справлюсь… — она сделала паузу, подчёркивая вес своих слов, — с тебя крупная сумма. Очень крупная. Оливер ответил ехидной усмешкой, которая скользнула по его губам, словно вызов и лёгкая насмешка одновременно. — Оу? — протянул он, будто уже готов был отказаться от затеи, однако мгновенно сменил выражение лица. Его родители были чрезвычайно состоятельны, и это словно добавляло ему уверенности. Он наигранно медленно растянул слово: — Хо-ро-шо, дракоша. А если сделаю это я… — тут он замялся, как будто искал подходящее условие, при этом искренне не зная, что вообще можно попросить. — Ты… ты выполнишь любое моё желание! — Банально, — тихо улыбнулась Зип, отпуская слова легко и непринуждённо, — но… по рукам. В самый неожиданный момент, словно тёмная тень, мелькнула в глубине души тревожная мысль: «Я, пожалуй, об этом пожалею».