Bittersweet

— Просто признайся, — Мартин посмотрел на него в упор. — Ты пришёл ко мне, чтобы я отговорил тебя. На самом деле ты никогда этого не сделаешь.       Джон замер. Но не потому, что он не знал, что сказать, а потому что впервые увидел Мартина. Блэквуд смотрел на него совершенно незнакомыми глазами. Это не были глаза того человека, который готовил ему чай и изо всех сил пытался помочь с какими-нибудь заданиями. Это не были глаза человека, который извинялся перед ним за то, что оставил их с Тимом в тоннелях во время атаки Прентисс, и который так мило смущался, когда Джон предложил ему свою комнату в архивах.       Нет, это были глаза кого-то совершенно незнакомого, кого он никогда не видел, с кем никогда не говорил. Словно Мартин внезапно сбросил какую-то маску, под которой прятался всё это время, и показал ему своё истинное лицо. Он не узнавал Мартина, больше нет.       «А может быть, ты на самом деле никогда и не знал его?» — подсказал ему язвительный внутренний голос.       Джон мотнул головой, прогоняя подобные мысли. Он не может, не хочет так думать. Так думать слишком больно. — Одиночество уже захватило тебя, не так ли? — с горечью спросил он. — Может быть, я всегда был одинок, — резко ответил ему Мартин.       Мартин, которого он знал, никогда не сказал бы такого. — Может быть, мы все тут одиноки, Джон? Ты не думал об этом? Мы делаем вид, что мы друзья, тогда как на самом деле мы просто оказались в одной лодке, вот и всё, — Мартин отвернулся к компьютеру. — Что ж, меня вполне устраивает, куда меня несёт течение. Я уверен, ты тоже не слишком хочешь взять весло в свои руки. — Да, ты прав, — тихо откликнулся Джон.       Развернувшись, он направился к двери как можно медленнее. Сам не понимал почему. Ведь Мартин не кинется за ним, не остановит его и не скажет, что согласен. Его слишком поглотило Одиночество.       «А может быть, он всегда был таким? — вновь возник язвительный голос в голове. Джон почему-то был уверен, что так звучит Одиночество. — Может быть, ты просто всегда видел лишь то, что тебе хотелось видеть? Обманывал себя в надежде, что иллюзия милого и доброго друга станет реальностью? А на деле оказалось, что нет никакого доброго друга. Ты всегда будешь один…»       Джон взялся за ручку двери, на миг прикрыл глаза. — Мартин…       Мартин не откликнулся, хотя Джон откуда-то точно знал, что он слушает. Проклятое Око. — Если я тебе понадоблюсь, то я… я здесь. В общем, как и все мы, — тихо сказал он. — Хорошо, — ровным голосом ответил Мартин.       Джон открыл дверь и вышел в коридор. Ему хотелось обернуться, хотя бы взглянуть на Мартина ещё раз, но он заставил себя не делать этого. Увидеть, что Мартин не обернулся, было бы невыносимо больно.       Он направился дальше по коридору. Был уже поздний вечер, и никого в архивах не осталось. Дэйзи, Басира и Мелани, должно быть, уже разошлись по своим углам — там, где они все теперь ночевали. Наверное, надо рассказать им о том, что он узнал. Джон не был уверен насчёт Дэйзи и Басиры, но знал, что Мелани точно воспользуется этим способом побега из архивов. Это будет к лучшему. Она заслужила возможность уйти.       Он медленно шёл по тёмным пустым коридорам. Его шаги глухо отдавались от стен, окруживших его и не выпускавших наружу. Это и его собственное дыхание были единственными звуками, которые он слышал. В остальном тут царила полная тишина. Одиночество поглотило не только Мартина. Оно теперь властвовало над всем институтом.       Джон остановился и посмотрел вперёд, в темноту. Какое-то время он совершенно не двигался, вглядывался в неё, как будто ожидал, что кто-нибудь сейчас выйдет ему навстречу. Не потому ли люди боятся темноты и не потому ли появилась Тьма? Люди не боятся самой темноты. Они боятся того, кто может скрываться в ней.       Но даже сейчас, когда Джон думал об этом, ему не было страшно. Одиночество, нависшее тяжёлым туманом над институтом, подсказывало ему, что никого тут нет. Он совсем один в кромешной темноте узких коридоров, из которых никогда не найдёт выхода.       Вспомнились Хелен и Майкл. Они тоже блуждали в коридорах, почти так же, как он сейчас. Побывав там, Джон понял, о чём рассказывала ему Хелен-человек. Постоянный гул, головная боль — назойливая, дотошная, мешающая сосредоточиться. Всё в том месте сводит с ума и не даёт найти выход. Но каким-то образом Хелен и Майкл все же отыскали его. Своеобразный, но выход. Правда, у Майкла была карта, однако Хелен нарисовала свою. Они нашли выход, потому что действительно старались покинуть то жуткое место.       Так, может, Мартин всё-таки прав и на деле Джон нисколько не пытается покинуть институт? Симс с горечью улыбнулся. Да, это было правдой. Он просто не мог покинуть это тёмное и мрачное место. Не мог перестать быть монстром. Жажда чужих страхов поглотила его, и он не мог ей сопротивляться. Ему необходимо было быть здесь, читать заявления, упиваться ужасом людей. Иначе он не смог бы существовать.       А может быть, ты лжёшь себе?       Джон прикрыл глаза, хотя это ничего не изменило: темнота всё равно была такой плотной, что ничего не было видно. Но так Джон хотя бы мог заставить себя взглянуть правде в глаза. Даже забавно: он впитывал чужие страхи, наблюдал за чужими страданиями, за тем, как люди погружаются в самые жуткие моменты своей жизни, смотрел на них в это время. Однако никогда Око не позволяло ему взглянуть в лицо правды.       Он мог прекратить всё это.       Конечно, мог. Он по-прежнему был Джонатаном Симсом. Тем, кто когда-то встречался с Джорджией и ходил есть мороженое с Тимом, Сашей и Мартином. Кто любил Адмирала и в принципе всех животных в округе. Кто читал книги так, как будто это было его жизнью, и кто любил горячий чай.       Он по-прежнему был человеком. Человеком, который мог выбирать. Просто он не хотел этого делать, а потому скидывал вину на Око. Но правда была в том, что Око не заставляло его упиваться чужими страхами. Это был его и только его выбор. Однако он всё ещё мог выбрать быть обычным человеком.       Он всё ещё мог покинуть это место.       Это осознание было почти что болезненным. Око определённо не хотело, чтобы он знал правду. Но даже несмотря на боль, Джону стало намного легче теперь, когда он осознал то, что от него скрывали.       Получается, у него всё это время был выбор. А если у него есть выбор, то… то что? Чего он хочет? Джон снова прикрыл глаза и заставил себя погрузиться в собственную душу. Найти ту часть себя, которая ещё не досталась Оку. Ту часть, которая ещё была человеком.       Хотел ли он остаться?       Конечно, хотел. Здесь были единственные близкие ему люди. Вне института у него не было друзей, даже знакомых не было, а тут были Мартин, Мелани, Басира и Дэйзи. Тут была его работа, у него никогда не было другой. Тут был его кабинет, его вещи, его дом. Тут были книги и заявления, тут он мог заниматься тем, чем действительно хотел.       Джон заставил себя сосредоточиться. Это не его мысли, это мысли Ока, которое хочет, чтобы он остался. Но сам он не хотел больше заниматься этим. Не хотел заставлять людей заново переживать травмировавшие их события, не хотел больше питаться их страхами. Он хотел навсегда оставить эту главу своей жизни позади.       Он хотел сбежать.       Выпрямившись, Джон стремительным шагом направился прямо в темноту. Так он и сделает. Он сбежит.

***

      В библиотеке к тому времени никого не осталось. Было совсем темно. Стеллажи книг перекрывали свет фонарей из окон, а больше света в помещении не было. Ровные ряды книг стояли на полках. Несколько лежало на столе для ремонта. Там же лежало шило, поблескивая своим острым металлическим концом в робком свете фонарей, порой проникавшем в библиотеку. Джон осмотрел всё это очень внимательно, словно старался запомнить окружение. Может, и правда старался. В конец концов, он видел всё в последний раз. — Ты готов? — спросила Мелани.       Джон протянул руку и дотронулся до одной из книг, которые подлежали ремонту. Шершавые страницы манили его. Неужели он больше никогда не сможет их прочесть? Внутри него что-то сжалось от такой мысли, но он не дал себе задуматься об этом. — Да.       Мелани посмотрела на него глазами, в которых смутно угадывались всполохи войны. Джон вспомнил, как они вытаскивали пулю из её ноги. Сможет ли Мелани когда-нибудь простить его за это? Она сказала ему, что нет. Но даже так он надеялся, что теперь ей будет легче жить. — Я первая, — неожиданно сказала Кинг.       Джон кивнул и молча отошёл, отвернувшись. Взглянул на часы. Басира должна вызвать скорую через пять минут. Им стоит поторопиться.       Он не смотрел, но услышал странный хлюпающий звук, когда шило вошло в глаз Мелани. Джон изо всех сил зажмурился, сдерживая порыв просто убежать подальше. И хотя он ничего не видел, он всё равно всё услышал. Услышал, как Кинг зашипела сквозь зубы, сдерживая крики боли. Услышал, как она вытащила шило и воткнула в свой второй глаз. Услышал, как её страдания усилились и как она закричала от боли. — Твоя очередь, — выдавила она и тут же снова закричала, зажимая рот и глаза руками. Звякнуло шило, упав на пол.       Джон на нетвёрдых ногах подошёл к ней. Он старался не смотреть на неё, но всё же успел увидеть, как Мелани осела на пол, прислонившись к столу. Всё её лицо было залито кровью, а на месте глаз теперь зияли кровавые дыры. Кровь хлестала из-под ладони девушки, пока она отчаянно зажимала раны.       Джон поднял окровавленное шило и поднёс к глазу. Всё его существо сосредоточилось на металлическом конце, который опасно поблескивал. Слишком близко, слишком жутко. Внутри него всё закричало об опасности. Нет, не надо! Нельзя! Отодвинь!       Как он вообще может воткнуть себе в глаз что-то? Это немыслимо! Это слишком больно, он просто не сможет! И ведь глаза, его глаза, они потом не вернутся! Он ослепнет на всю жизнь, никогда больше не сможет ничего увидеть, прочесть, узнать!       Око отчаянно билось, крича и требуя, чтобы он не вздумал делать этого. Джону показалось, что он может слышать его бессильные крики. И на миг ему почудилось, будто оно даже удерживает его руки, не давая ему воткнуть шило в собственные глаза. Но это было обманом. Око никогда не владело его телом. Он всегда сам делал выбор.       Джон глубоко вздохнул, собираясь с силами. А потом резко воткнул шило в левый глаз.       Ему почудилось, что он оглох, когда услышал резкий хруст глазного яблока в своей голове. Боль, вспыхнувшая в мозгу, пронзившая голову и глаз, заставила его закричать. Никаких мыслей не осталось совершенно. Только боль и муки, а потом кровь, которая моментально заструилась по лицу — горячая, обжигающая.       Но каким-то образом он вытащил шило из глаза, заставив его вновь хрустнуть, и закричал, держа его в дрожащих руках. Боль разъедала голову, не давая сосредоточиться ни на чём. Он мог только кричать и зажимать руками окровавленную глазницу.       Упав на колени, Джон запрокинул голову, словно пытаясь удержать кровь, не дать ей вытечь из головы. И именно в этот момент он увидел на потолке круг, напоминающий глаз. За ним наблюдали, его не отпускали. Он навсегда останется здесь, если не доведёт дело до конца. Тогда он поднял руку и воткнул шило в другой глаз.       Мир пропал.       Он ощущал лишь боль и видел только темноту. Больше ничего на этом свете не осталось. Да и света самого тоже не осталось. Боль и темнота теперь навечно окружали его.       Ему хотелось заплакать, но он просто не смог. Кровь хлестала из ран, и он зажал свои глазницы, выронив шило. Послышался только звук удара металла о деревянный пол, но он не увидел этого. Он больше вообще ничего не мог видеть.       Джон кричал и бился в агонии от боли. Кровь хлестала ему на руки — всё такая же обжигающая, такая же страшная. Она заливала его руки, рубашку и пол под ним. Палец случайно ткнулся в мясо глазницы, и Джон закричал от страха и боли с новой силой.       Что-то коснулось его, и он шарахнулся в сторону, ослеплённый, ничего не понимающий. Но это что-то крепко сжало его руку, и он понял, что Мелани. — Мы сбежали, — выдохнула девушка. — Ты чувствуешь?       Несмотря на боль, он постарался прислушаться к своим ощущениям. И лишь теперь понял главное. За ним больше не наблюдали. Пропало ужасное чувство, что на него смотрят, которое он испытывал каждую секунду с тех пор, как начал работать главным архивистом. И он больше не был голодным. Ему не хотелось слушать заявления и впитывать страхи людей. Никакой жажды больше не было.       Око оставило его, ослеплённого и потому бесполезного для него.       Боль всё ещё разрывала голову и глазницы, и ему казалось, что он сейчас умрёт. Но Джон запрокинул голову и всё-таки засмеялся, захлебываясь собственной кровью, которая стекала ему в рот. — Да! Да, я чувствую! Мелани, мы правда сбежали! Сбежали!