см. список литературы

Джисон аккуратно сложил стопку печатных материалов к семинару. — На сегодня всё. «С меня на сегодня тоже всё», — пронеслось в голове. С недавних пор гул, который раздавался от взволнованных студентов, начал оглушать его; и не только гул; даже их шёпот при обсуждении вопросов, поставленных перед ними, как будто был слишком громким, чтобы не замечать его. Странно, потому что всё это удавалось раньше: и способность концентрироваться никогда не подводила, и уровень раздражения регулировался достаточно эффективно, чтобы это не пересекало границы разумного. — Учитель Хан? — донеслось до него. Возле стола стоял Ким Сынмин, и у него, похоже, как и всегда, был вопрос. Обычно Джисон не был против вопросов, но не тогда, когда они выталкивали из собственных мыслей так неожиданно, в то же время кидая тень на собственный профессионализм. На профессионализм во всём, что касается работы преподавателем, у Джисона был отдельный пунктик. — Вы что-то хотели, Сынмин? — Эм-м, да, — студент, похоже, был немного удивлён. — Я только хотел уточнить — вы, кажется, этого не упоминали, — можно ли в список источников в этот раз включать не только китайские и корейские, но и англоязычные, например? Я понимаю, что работа о взаимопроникновении китайского языка в корейский, но уверен, что на английском кое-что написано по этой теме. — Ах да, — спохватился Джисон — он и правда забыл уточнить про источники, — ну-ка все, ещё кое-что! — обратился к группе студентов. — Вы можете использовать источники на любом знакомом вам языке. Главное — предоставить адекватный перевод. И чтобы они, конечно, полностью соответствовали тематике вашей работы, так что выбирайте с умом. Хотя — кому я это рассказываю. В магистратуре вы должны уже и сами это понимать. У него действительно были яркие, умные студенты. И из-за этого он казался себе ещё большим недоразумением в последнее время. Ну потому что — а чего ещё может просить от жизни и от университета, в котором работает, молодой преподаватель прикладного литературоведения и языкознания? Только таких же увлечённых, как и он сам, студентов и студенток — которые бы не садились на шею, давали бы достаточно личного пространства, чтобы заниматься своей научной деятельностью, и вдохновляли его быть тем преподавателем, с которым он хотел бы заниматься и сам в свои студенческие годы. Научная деятельность, как подразумевалось, должна была вдохновлять. На новые свершения, на более тщательные изыскания, на то, чтобы, в конце концов, приходить на работу утром и с чувством выполненного долга уходить домой вечером. Только вот определения этих понятий он позабыл. Ни про долг, ни про вдохновение он как будто бы и понятия больше не имел. Может, это пресловутое эмоциональное выгорание? В любом случае, ещё чуть-чуть — и студенты начнут замечать, что что-то не то. С тем уровнем самокритичности, с каким Джисон относился к себе, он удивился бы, если бы до сих пор никто ничего не заметил. Он не чувствовал, кажется, вообще ничего. Даже желания отдохнуть не проблёскивало. Огромное пустое ничего — снаружи и внутри. Нужно дотерпеть. Эти слова должны поддержать его до конца учебного семестра. Ещё пару недель. Возможно, вдохновение придёт от прочтения отчётных семестровых работ его группы — это было промежуточной стадией написания магистерских. Каждый год так, вспоминал Джисон: небольшой кризис в его середине, который уменьшался или вовсе сходил на нет, когда намечалось какое-то движение. Тут же Джисон усмехнулся: интересная жизнь, когда в почти тридцать единственное веселье, то самое движение, о котором он думал, предполагает километры научных текстов. Ну, хотя бы в их научности не приходилось сомневаться. Джисон выходил свою группу и позволил ей расцвести. Он вёл у них ещё с последнего курса бакалавриата. Сначала казалось, что завоевать уважение будет сложно: всё-таки он не слишком превосходил их по возрасту, и кто знает, как молодые люди относятся к вынужденной и присущей университетским стенам иерархии. Но возраст сыграл ему на руку: без излишнего братания, но со стабильным уровнем доверия и искренности — отношения удалось выстроить крепкие, полные взаимного уважения и даже, иногда, тепла. Это были хорошие ребята, в основном девушки. Всё-таки здесь сохранялся ощутимый перевес. Гуманитарными науками занимались девушки, а парни выбирали что-то, что им самим казалось серьёзнее. Это было большим упущением, как считал сам Джисон, влюблённый в словесность. Он свободно говорил на трёх языках и чуть менее свободно, но всё-таки говорил — ещё на четырёх. Он был влюблён в литературу — и до недавнего времени это казалось большущим благословением — иметь возможность изучать и преподавать то, чем сам безмерно и неоспоримо увлечён. Он чувствовал себя со словами как рыба в воде. Хотя это было небольшим преувеличением, одёргивал себя Джисон. В том, что касалось внешнего мира, ему часто было трудно подобрать нужные слова. Он не умел говорить о чувствах — даже в тех редких случаях, контекст которых это предполагал. Порой самому Джисону казалось, что он намеренно и целенаправленно избегал всего, что подразумевало под собой нормальное течение жизни. Или то, что ему самому казалось нормальным, а именно — чего он избегал. Получался замкнутый круг. Естественным казались карьера в бизнесе, семья, отпуск дважды в год, умеренное количество чтения, повышение квалификации с единственной целью — укрепление собственного дохода. Но что у него было? — спрашивал он у себя. Были, конечно, группы студентов, периодически сменяющие друг друга. Был набор из более и менее приятных коллег — в основном тех, с кем он находился в близких отношениях. Был близкий друг Чан, к которому Джисон не испытывал ни капли зависти, что странно, потому что у того, казалось, всё в жизни как раз приняло нужную траекторию. А также Чанбин, без траекторий как концепции, но зато полный свободы и безбашенности, влюблённости в жизнь. Эти два человека держали на плаву тогда, когда это не удавалось текстам. А в последнее время перестало получаться и у них, и Джисон просто… Не делал ничего. Или даже хуже — продолжал выполнять свои действия, но будто автоматически, не вкладывая в них ни положительных, ни отрицательных эмоций и никак их для себя не оценивая. Это и было самым пугающим. Это было то, как Джисон для себя определял депрессию. С приходом депрессии у взрослого и состоятельного человека — каким, он это признавал, всё же являлся Джисон, — внешняя оболочка остаётся такой же, как и до. Только вот внутри всё идёт трещинами, словно маленькое зеркало, которое не пережило падения с высоты. Смотреться в него по-прежнему можно, но всё кажется каким-то вне-реальным, неправильно размещённым. В депрессии ты продолжаешь делать всё то же, чем была наполнена твоя жизнь и раньше, но это перестаёт иметь большую ценность или осознанное содержание. Он больше не чувствовал осмысленности своих действий, их важности, их, в конце концов, одухотворённости и возвышенности. Ведь когда-то, ещё совсем недавно, то, что Джисон изучал, казалось ему таким зыбким, но важным. Таким периферийным для внешнего мира, но основообразующим для его жизни. Таким его. Джисон не верил в распределение ролей на небесах, в судьбу, в высшие силы. Но он верил в душу текста и языка, в то, что мир вокруг него — это и был текст. Все его переплетения казались ему такими прекрасными, а все совпадения — хоть и совершенно случайными, но до странного наполненными смыслами разной степени сткрытости. Ведь то, как всё складывается в мире, случайно и поэтому неслучайно по определению. Если Джисон и верил во что-то, то именно в это: в способность наполнять свою жизнь значением, даже — особенно — тогда, когда это кажется неподъёмной задачей. Он верил в бережность этой своей философии, в её целебность. Для его сердца. И далее — для жизней окружающих его людей. Ещё у Джисона была несостоявшаяся красивая любовная история. Влюблённость в коллегу с другого факультета, преподавателя археологии. Но тот, несмотря на то, что казалось вневременным текстом, связывающим их, выбрал не его. Джисон, как водится, справился. Потому что ты учишься уметь — уметь справляться. Продолжать жить несмотря ни на что — это навык. Продолжать работать, освещать свой маленький мир, покрывать свои базовые потребности. Только вот это всё больше казалось бессмысленным. Всё было тем же — но цвета будто отсутствовали. Он словно смотрел на то, как происходила с ним жизнь, со стороны, и история ему совсем не нравилась. Переплетения узоров раньше казались умелыми, даже заманчивыми, они заставляли тебя хотеть узнать, что же будет дальше. Но искусность перешла в пресность, а интерес поблёк настолько, что выполнение любого действия только добавляло мрачных красок в картину бессмысленности, в которую превратилась его университетская жизнь, то есть просто — его жизнь. Но Джисон кое-как справлялся — и будет справляться. По крайней мере дотянет до конца семестра, отдохнёт и снова войдёт в колею, в привычную рутину. Он верил в самодисциплину, и жизнь с померкшими красками обещала вернуть себе вдохновение лишь усилием воли. Джисон правда верил и надеялся на это.

✨✨✨

Новый семестр начался как обычно. За маленьким исключением. Переводы между группами случались редко — так же редко, как могли случаться конфликты между взрослыми людьми, объединёнными одной целью — выпуститься. Переводы между университетами — ещё реже. На кафедре в первый день второго семестра Джисона предупредили, что в группе, которую он ведёт, прибавление: перевёлся новенький. Профиль такой же, поэтому выбрали ему в преподаватели именно Джисона, но перевёлся из Сеульского национального. Судя по тому, что ему сообщили, это было достаточно распространённой практикой в целом, а их университет пытался влиться во всю эту движуху с академической мобильностью. Судя по тому, что у Джисона это был первый случай, его альма матер была только в самом начале этого пути вхождения в современные образовательные тренды. В общем и целом, это ничего не меняло. Да, программы, пусть даже и по одному предмету, могли слегка отличаться, но взрослые студенты были тем и хороши, что не требовали к себе особенного отношения и повышенного внимания. Джисон чувствовал себя правда лучше. Депрессия отступила, говорил он себе обнадёживающе. Даже если не полностью, он твёрдо намеревался продолжать работать над своей кандидатской диссертацией и довести свою группу до отличной итоговой аттестации. Они по-настоящему горели тем, что изучали, и Джисону нравилось думать, что его заслуга в этом тоже есть, что он не зря часто оставался допоздна в поисках подходящих и актуальных работ для своих студентов, был максимально внимателен к каждому и каждой из них, оставался доступным для имейлов и даже телефонных звонков в нерабочее время. Он свято верил в то, что стоит только подать достойный пример — и все они превратятся в преуспевающих и многообещающих молодых учёных. И Джисон будет — должен — ими гордиться. Как собственными детьми. Как кем-то мыслящим и дышащим, к чьему росту он приложил свои старания. Как смыслом своей жизни, своим призванием. Ведь что это было, как не призвание? Порой Джисону было даже страшно думать о чём-то вне контекста равнозначности, равенства своего жизненного и карьерного путей. Если в конце концов окажется, что это вовсе не его, — что тогда делать? Как перейти в жизнь вне стен университета? Существует ли она вообще? Джисон твёрдо стоял на том, что нет, жизнь у него одна и он проведёт её, как и должен, погружённый в академическую деятельность. Уж что-что, а чувство долга у него было — стабильное и крепкое. Даже если и есть что-то там, за пределами университета, в котором он провёл уже практически десять лет, Джисон со временем научился убеждать себя в том, что это того не стоит. Настоящая жизнь, чем бы она ни была, не стоит того, чтобы рисковать всем ради неё. Брак был для него чем-то невозможным с имеющимся законодательством, по крайней мере. Детей он тоже не хотел. Единственное, что было у него из той самой пресловутой нормальной жизни, — почти что уже выплаченная ипотека. Своя собственная квартира, пусть и небольшая, без какого-то заоблачного уюта; без домашних растений, зато с огромной библиотекой; без домашних животных, но брось, говорил себе Джисон, ты и о себе-то не всегда способен позаботиться. С его графиком это правда оставалось хоть сколько-нибудь осуществимым — всё. И растения, и домашние животные, и, что уж говорить, какое-то подобие семьи. Но чёртовы сомнения начинали проскальзывать тут и там, пробегать маленькими трещинками на безмятежном зеркале стабильности и установившегося, с годами наработанного душевного спокойствия. А вдруг — вдруг есть что-то большее? Где-то там? Где-то за пределами его рабочего кабинета, аудиторий, выдвижных ящиков с идеальным порядком в рабочих столах, чистоты их поверхности без тени пыли. Бесконечные «а вдруг», «не стоит всего», «бессмысленно». Во всяком случае, скучать здесь точно не приходилось. Нового студента звали Ли Минхо, и в первый раз они встретились на вводной лекции. Он не казался стеснительным, а наоборот быстро влился в круговорот вопросов и возникших вслед за ними обсуждений, предлагаемых Джисоном для группы. Казалось, он даже завоевал этим уважение среди новых одногруппников. Этим — и своей непоколебимой уверенностью, мягким и уверенным спокойствием в том, как он на эти вопросы отвечал, не загоняя оппонента в тупик, но и высказываясь чётко и прямо. Так, как, помнил Джисон, он сам отвечал ещё пару лет назад. Ему понравился Ли Минхо. Чувство такта и условности требовали, чтобы тот остался после занятий. Именно после занятий, потому что начало нового семестра у студентов выдалось насыщенным. В итоге, они смогли встретиться в кабинете Джисона только после всех своих семинаров и лекций. Минхо постучался к нему тихо, но уверенно. Пока что он всё делал именно так, и это импонировало Джисону. Он любил яркие умы, но не любил выскочек, а эти два качества часто сочетались. Сам он проходил свой путь настойчиво, но без лишнего шума, потому что не любил его и всегда избегал любых резких и громких — звуков и людей. — Здравствуйте, учитель Хан. — Минхо, добрый вечер, — на часах было уже пять. Джисон встал со своего места, чтобы выказать собеседнику уважение и чтобы указать ему на стул напротив его рабочего стола. — Вы часто так поздно остаётесь на работе? Не поймите меня неправильно, я просто хочу понимать, что меня ожидает, когда — если — я выберу этот путь и тоже решу стать преподавателем, — заинтересованно и всё так же вежливо произнёс Минхо. — О, — спохватился Хан, — я вовсе не каждый день остаюсь так поздно, вы не подумайте. Да брось оправдываться, это ещё совсем не поздно, пронеслось в голове. Вот накормишь его ложными надеждами, и он будет думать, что на кафедре всё блёстками усыпано, а жизнь похожа на идеально выверенный пастельного цвета планер с зачёркнутыми пунктиками из ту-ду листа. Минхо улыбнулся так, будто всё в этом ответе ему было понятно — и под «всё» имелось в виду намного больше, чем готов был раскрыть перед незнакомым пока студентом Джисон. Они какое-то время внимательно изучали друг друга, и Джисон вспомнил о своей задаче ввести нового подопечного в курсе дела. — В общем, Минхо, вы знаете, зачем я вас пригласил. Я куратор вашей группы, и путь до вашей выпускной работы нам предстоит пройти вместе. Это вовсе не значит, конечно, что я должен стать вашим научным руководителем. Так как вы пришли совсем недавно, у вас пока ещё есть время приглядеться, и вероятнее всего, вы сумеете среди моих коллег выбрать того преподавателя, под чьим руководством захотите продолжить работу, — Джисон сделал небольшую паузу, пока Минхо его внимательно слушал и смотрел не отрываясь с лёгкой улыбкой. — Но так как я в большой степени несу ответственность за вас и ваших коллег, я должен быть в курсе того, что у вас уже готово, и того, над чем ещё предстоит работать. Повторюсь, даже когда вы выберете научного руководителя, вы должны будете время от времени ставить меня в известность по поводу хода написания работы. Можем ли мы договориться о том, чтобы вы, как только устроитесь на новом месте и выберете наставника, сразу же дали мне знать? — Я же могу выбрать и вас, правильно я понял? — спросил Минхо. Это не было неожиданным, но в то же время немного поставило Джисона в тупик. — Да, конечно, я тоже свободен в качестве научного руководителя для магистрантов. Но я бы посоветовал вам не принимать решение так быстро. — Я понял вас, учитель Хан, тогда я ещё какое-то время попытаюсь освоиться, а как только сделаю свой выбор, сразу же дам вам знать. Также я подготовил презентацию, в которой выделены объект исследования, методы и части, которые уже готовы и над которыми ещё предстоит поработать. Я отправлю вам презентацию сегодня же, если вы не против, только дайте, пожалуйста, свои контакты. Минхо был подготовлен, как будто проделывал это не в первый раз — менял университеты. Как оказалось после недлинного разговора, это было его вторым высшим образованием, поэтому разница в их возрасте была вовсе не большой. Минхо закончил бакалавриат в сфере менеджмента и финансов, и это было вдвойне странно, по мнению Джисона. Быть настолько подготовленным к настоящей жизни, иметь в высшей степени ценную для общества специальность, но вдруг захотеть вступить на стезю, максимально далёкую от практичности? Джисон одёрнул себя, ведь если он думал так, то как будто бы предавал себя самого и обесценивал свою работу и работу коллег. То, что он делал, было так же важно, как и любая другая профессия. И пусть, если бы в какой-то из вселенных он решился бы на смену пути, это у него не получилось бы. Есть вещи куда более важные, чем быть полезным для общества, — прежде всего, уважать самого себя и свой выбор. Только вот кризис Джисона настигал по обоим параметрам, но он пока не готов был всерьёз поговорить с собой на эти темы. Вечером Джисон получил более чем исчерпывающую информацию о процессе подготовки Ли Минхо к защите своей финальной работы и обо всех стадиях его проделанной работы. Надо отдать студенту должное: он и правда умел управляться с текстом, по тому, что уже было написано, стал очевидным тот факт, что Минхо был талантливым писателем и читателем. По крайней мере в том, что касалось выбранной им темы. Минхо выбрал изучать влияние Японии на корейскую поэзию эпохи аннексии после русско-японской войны, а в частности, любовную лирику и её отголоски в быту и культуре того времени, и Джисон не ожидал, что есть ещё так много того, чего он не знает в своей сфере. Он также не ожидал, что заинтересуется работой Минхо настолько, что проведёт следующие несколько дней и ночей в исследовании темы. Так он был устроен, и это было тем, что держало его на плаву и в то же время было гарантом успеха, — умение и страсть к тому, чтобы в любом случае запасаться всей нужной информацией. В ответ на письмо, полученное от Минхо, Джисон составил список литературы, которую сам студент мог пропустить, и так началась их совместная работа. Обмен сообщениями не прекращался, и скорее тем, кто не соблюдал рамки приличий в том, что касается рабочих часов, был Джисон, потому что он часто оставался в библиотеке на ночь для того, чтобы согласовать ссылки и проверить источники. Минхо всегда был вежлив и отзывчив, но, судя по всему, ценил свой сон и личное время куда больше Джисона. Поэтому в какой-то степени не стало сюрпризом, когда в один вечер после всех занятий он услышал стук в свой кабинет и увидел в дверях Минхо. — Учитель Хан, добрый вечер. Прежде всего, хотел поблагодарить вас за вклад и такую заинтересованность в моей работе, — начал Минхо. — И я пришёл сообщить, на самом деле, что хотел бы продолжить работу с вами. Джисон улыбнулся и согласился. Он по-настоящему полюбил их изыскания и уделял им куда больше времени, чем у него было, но ни капли не жалел, потому что это стало тем, что вытягивало его из бездны сомнений и страхов в одинокие вечера, из бездны, которая ощущалась как звенящая неизвестная и глубокая пустота. Так и началась их совместная работа — этим дождливым сентябрём второго семестра, который уже плавно переходил в октябрь.

✨✨✨

Джисон сам не заметил, как влился в работу — и она поглотила его с головой. Не сказать чтобы это не было чем-то естественным для него, и именно в этом году количество вопросов, требующих разрешения, радовало. Ведь именно они держали на плаву, удерживали его от падения в пустоту своих сомнений. Она ощущалась по-новому, потому что прежде Джисон был привычен к тому, чтобы заполнять свои сомнения текстами. Если он чего-то не знал, он умел задать нужный вопрос — книге или ноутбуку. Если о чём-то горевал, то находил в себе силы поискать целительную строчку, ведь иногда одной метафоры было достаточно для того, чтобы путь проглядывался отчётливее, а цель становилась яснее. Но иногда навыки стирались, как уяснил Джисон, и становилось тяжелее. Эти мысли облетали жухлой поздненоябрьской листвой, которая уже не хрустела живительно по-сентябрски под ногами, а отдавала болотной мутью под ногами. Они не грели, как не греет привычная за тёплые месяцы футболка в период, когда ещё не дали отопление, а наоборот — холодком поднимали волоски на руках, опадая похожими на сыпь мурашками. Они грузили и огорчали в те пока ещё редкие моменты, когда Джисон позволял себе к ним обращаться. Он был правда благодарен своей группе за то, что те не давали ему скучать — ни в самом начале, ни под конец осени. Он помогал им, чем мог, и делал гораздо больше других преподавателей на кафедре. По крайней мере, к такому выводу можно было прийти, проанализировав их тёплое отношение к нему. Ли Минхо был тактичен и внимателен, и в какой-то момент они решили, что гораздо продуктивнее будет иногда объединять усилия и садиться за работу в библиотеке вместе, тихо перешёптываясь, когда находишь актуальные материалы, и помечая важные отрывки из стихов стикерами. Минхо взял в привычку иногда зачитывать вслух особенно драматичные строчки из любовных стихов, и их смех не раз и не два заставлял строгую библиотекаршу недовольно смотреть на них. Эта совместная работа ощущалась очень успокаивающей и тихой. Минхо никогда не был слишком назойливым, но сохранял нужный уровень энтузиазма. Всегда слушал с большим вниманием, часто хлопая большими глазами, а если не соглашался, то делал это максимально тактично, будто знал, что Джисону нелегко бывает признавать собственные ошибки. Впрочем, дело шло быстро, и работа перевалила за треть. По своему собственному опыту Джисон знал, что на таком этапе может настичь небольшой кризис и вызвать приостановки в плавной работе, но Минхо, кажется, это вовсе не волновало. Он был всё таким же увлечённым, внимательным к деталям. Привилегированное положение преподавателя кафедры и его студента позволяло им в процессе работы регулярно обновлять термокружки с кофе или чаем, и скоро они уже были экспертами в чайно-кофейных вкусах друг друга. Минхо часто замечал, что напитки подходят к концу, и скоро сделался тем, кто отвечает за их обновление в кружках. Себе он чаще брал кофе, а Джисону приносил зелёный чай — такой же бодрящий, но куда более успокаивающий. Будто знал, что запасы энергии Джисона иногда испарялись быстрее, чем он этого хотел, и заботился о том, чтобы тот хотя бы был в безмятежном состоянии. Их переписка поначалу была сугубо профессиональной, но иногда в ней проблёскивали яркие шутки, инициатором которых, как ни странно, стал сам Джисон. Его юмору было непросто показывать себя, но как только он начинал с человеком чувствовать себя налегке, то не мог не шутить. Так Минхо стал почитателем его тонких шуток, но никогда не объектом насмешек. Юмор же Минхо был куда более язвительным, но он редко позволял себе превратить его в комментарии по поводу окружающих, поэтому оба оставались пока что на стороне тактичности, как будто проверяли свои границы друг с другом. Как ни странно, именно Джисон стал тем, кто придумывал и запоминал их локальные шутки. Однажды вечером, просматривая новый отрывок текста Минхо в гугл-документах, он, на правах редактора и комментатора, оставил ему маленькое послание. Под цитатой одного очень страстного и прочувствованного монолога мужчины, направленного на его возлюбленную, Джисон оставил комментарий, состоящий из вопросительных знаков и зелёнолицего эмодзи. Он почти сразу же получил сообщение: «Слишком напыщенно, да? Может, и хорошо, что мне не нравятся женщины, в противном случае, возможно, я стал бы писать такую же безвкусную поэзию». Кажется, его студент только что сделал намёк на то, что ему тоже нравились мужчины. Джисон усмехнулся. Это было весело — вот так вот внезапно узнать о ком-то столь важную деталь. Он также поразился смелости и открытости Минхо, но это было приятным открытием — и его любовь к мужчинам, что, вообще-то, их объединяло, и его открытость и доверие к Джисону. У Джисона были хорошие отношения со всеми студентами и студентками из своей группы, и раньше уже случалось, что общение с подопечными становилось чуть более близким и доверительным, чем это было необходимо. Но Минхо делал так, что развитие их академического сотрудничества иногда сверкало кристалликами дружбы, и это радовало. Минхо был тихий, но яркий. Резкий в своих комментариях об окружающем их мире, но тактичный в соблюдении личных границ. Они были похожи: оба умели зарываться в работу со всей страстью, не отвлекаясь на внешний мир. И им было комфортно молчать друг с другом, что являлось самым ценным качеством любых отношений для Джисона. Порой, после утомительного рабочего дня, зарывшись в книгах в университетской библиотеке, единственное, что было нужно обоим, — это уютная тишина, прерываемая шелестом страниц и лёгкими толчками в плечо, когда оба находили что-то ценное для их работы.

✨✨✨

— Учитель Хан, расскажете про свой опыт магистратуры? — однажды спросил Минхо. — Это было… одиноко, — Джисон смутился, когда осознал, какие именно слова вырвались из него. — Это и сейчас бывает одиноко, — продолжил он, смирившись с тем, что Минхо будто располагал к сокровенной беседе. — Правда? Почему? Ведь тут так много всего интересного, — этот ответ, кажется, искренне удивил Минхо. Джисон правда не смог бы сейчас найти нужные слова, но почему-то это не саднило неприятно царапиной на коже. Он, кажется, давно смирился со своим одиночеством, разбавляемым только редким общением с друзьями и со своими студентами. Он уже начал погружаться в свои мысли, как его прервала новая реплика Минхо: — Хотя, учитель, я понимаю вас. У нас одинокое призвание: только мы и буквы — те, что читаем, и те, что записываем. Но иногда я думаю, что найти человека, который разделяет эту страсть, по-особенному важно — и это способно развеять одиночество, растолкать грусть. Знаете, как летний дождь. Как будто ты сидишь в спёртой комнате, но тут сквозняк открывает окно. Так я чувствую себя сейчас. Это было неожиданной откровенностью, которая немного смутила Джисона. Ещё больше он смутился, когда произнёс, почти не осознавая этого: — Я тоже сейчас себя так чувствую, Минхо. Один раз Минхо спросил его: — Что вы чувствуете, когда читаете? Джисон не сразу ответил, мысли заняли у него несколько тянущихся патокой минут. — Как будто я алхимик на пороге нового открытия. Как будто становлюсь свидетелем чего-то, что происходит только однажды за время нескольких жизней. Как будто пространство вокруг меня оживает и говорит со мной, наполняет силами. Минхо на это лишь довольно хмыкнул, и Джисон понял, что тот чувствует то же самое, но слова были не нужны, так что ничто не прервало продолжающуюся между ними уютную привычную тишину. Однажды Джисон и правда сделал неожиданное открытие и сразу же написал Минхо по почте, но только потом осознал, что было уже три часа ночи. Он был дома, завален бумагами, записями и стикерами, с отметками, вопросительными и восклицательными знаками на местах, что требовали уточнения. Он только что отметил один пассаж, особенно важный для работы Минхо, самым жирным восклицательным знаком, что не могло не вызвать у него прилив радостного возбуждения. Минхо должен был как можно скорее узнать ответ на вопрос, над которым они бились последние несколько недель. И ответ был на самом виду — в домашней библиотеке Джисона. Это заставило его задуматься о том, что, возможно, всё это время они словно искали сокровище, спрятанное прямо у них под носом, и не нужно было пренебрегать коллекцией материалов, собранной им собственноручно. Джисон не ожидал ответа примерно до утра, но каково же было его удивление, когда он получил сообщение через пару минут. Минхо прислал два имейла, и в первом из них были лишь восклицательные знаки, что заставило Джисона улыбнуться: они разделяли одни и те же эмоции. Второе же удивило: «Я хочу приехать к вам прямо сейчас». Это было бы почти что неуместно в любых других обстоятельствах, но то, каким за эти месяцы совместной работы стал их тандем, заставило Джисона согласиться не задумываясь, и уже на личный номер Минхо в мессенджере он отправил адрес. Без контекста в чате — но Минхо должен был понять, от кого сообщение, и предпринять немедленные действия. Убирать, на самом-то деле, было нечего. Джисон был аккуратен и даже щепетильным во всём, что касалось окружающей его жизни, а также — и он был благодарен себе за это, так как давно не принимал гостей — придерживался принципов минимализма, поэтому пыль смахивать было практически не с чего. Тем не менее он волновался. Не то чтобы его беспокоило небольшое смещение в границах их взаимодействия, но это был первый случай в его опыте, когда к нему приезжал студент, да ещё и посреди ночи. Но Джисон был экспертом в том, чтобы засовывать беспокоящие его мысли в долгий ящик, поэтому решил по законам классических романов подумать об этом завтра — уже послезавтра, поправил он себя. Минхо приехал в течение получаса, который Джисон, кажется, провёл в прострации: отчасти из-за осознания, что они скоро увидятся, и отчасти в предвкушении. — Я так вам благодарен, учитель Хан! — начал он, ещё не успев разуться. — Минхо, я давно думал над этим, — начал Джисон. Он соврал — как и многое, что он делал в последнее время, эти слова были спонтанными и необдуманными, чем-то совсем не похожим на старого Хана. — Мы могли бы перейти на ты? — несмело произнёс он. — Тогда, когда дело касается работы вне стен университета, более, если можно так выразиться, неформального общения. «Да и какая разница, в университете все слишком заняты своими делами, чтобы кого-то заботило наше обращение друг к другу», — мысленно закончил свою мысль. — Я заранее прошу прощения, если я что-то не так понял и усложняю ситуацию, — Джисон всё же не мог изменить своей природе и начал оправдываться. — Тогда я могу называть тебя хён, когда мы общаемся с глазу на глаз? — спросил Минхо с тёплой улыбкой. — Да, это будет… хорошо. — «Хорошо? Что это вообще значит, Хан Джисон?», — последовал укор в мыслях, но их заглушило бешено бьющееся от радости сердце. Неловкий разговор был прерван делами — всё-таки они здесь собрались не для того, чтобы налаживать неформальную коммуникацию, а для ночных штудий. Оказалось, что у Минхо тоже порой бывает бессонница, особенно когда он охвачен порывом мыслей. А такое, как он рассказывал прямо сейчас, за чашкой чая после нескольких часов работы, когда дело уже приближалось к утру, случалось с ним всё чаще по мере приближения первых этапов предзащиты финальной работы. Они, помятые, но довольные, тихо сидели на кухне Джисона, и он устало, но счастливо рассказывал о том, как решился на покупку квартиры. — На самом деле это моя большая гордость. Иногда я думаю, что это единственное нормальное, что у меня есть, — собственное жильё. Как будто, если университет вышвырнет меня на улицу, я хотя бы смогу какое-то время спокойно переждать шторм здесь. — Почему ты думаешь, что тебя вышвырнут, — обеспокоенно спросил Минхо. Джисон вздохнул. Разговор принимал обороты, которые он предпочёл бы избегать, но всё же решил быть честным. — Иногда мне кажется, что я разыгрываю большое представление, где главная роль — моя — роль самозванца, мошенника. И это так пугает на самом деле… То, что единственное, что я знаю как свои пять пальцев, на деле такое зыбкое и почти что неопределяемое — работа в академии, работа со словами, с текстами. А вдруг я оступлюсь? Вдруг я на самом деле не так хорош, как они обо мне думают? — Но ты хорош, хён, — Минхо нахмурил брови, будто правда ничего не понимал. — Ты так помогаешь мне, что я даже не знаю, как мог бы выразить тебе свою благодарность! — Это моя работа, так что оно того не стоит, Минхо, — устало улыбнулся Джисон. — Нет, как раз-таки стоит! — Минхо настаивал. — Твоя работа — быть моим научным руководителем, но я что-то сомневаюсь, что это предполагает полуночные посиделки со студентами, — усмехнулся, попытался свести всё в шутку. — Ну, я вроде как и не против, — прыснул смехом в ответ Джисон. — А на самом деле, Минхо, — ему почему-то нравилось произносить его имя как можно чаще, — я так тебе благодарен. Нет, не перебивай — я вижу, ты хочешь, — тебе удалось то, над чем я бился как бабочка о фонарь уже какое-то время, — зажечь во мне радость открытий. Я работаю и учусь, учусь и работаю почти десять лет уже, и ты сам понимаешь, что это может не то чтобы наскучить, но начать терять все оттенки, которые были, я помню, в начале моего пути. Не подумай, что я не благодарен, — напротив! Вы все просто замечательные, ты замечательный, яркий, как и вся ваша группа, и все группы до вас. Но когда это ставится на поток, то начинает смешиваться, блёкнуть. Я как будто уже слишком много трофеев забрал себе на полку в качестве отличных защит, похвалы от профессоров, благодарностей от студентов. Во-первых, у меня проблемы с самоопределением и принятием благодарности, — не перебивай пока что, — а во-вторых, это всё просто перестаёт иметь какой-то смысл для меня. — Ты бы не советовал мне идти дальше? Продвигаться по академическому пути? — понуро спросил Минхо. — Кто я такой, чтобы помочь тебе сделать такой важный выбор, — удивился Джисон. — Ты важный для меня человек, хён. Ты ведь тоже помог мне. Я перешёл в другой университет, хоть и было боязно, потому что меня настиг такой же кризис. Но ты будто растолкал меня, мол, эй, вот она — радость учёбы, вот, прямо здесь, стоит только открыть книги. Но я уже давно решил, что хотел бы продолжить работу в университете. И во многом на этом пути мне хотелось бы ориентироваться на тебя. Ты вдохновляешь, Джисон. Это было так важно услышать именно сейчас, в начале пятого утра, после бессонной ночи, когда холодок, несмотря на включённый этим раннедекабрьским утром обогреватель, начинал пробираться сквозь домашнюю одежду. В этом междумирье, межвременье — в самой неожиданной компании, которую только можно было себе представить, со своим вчера ещё студентом, а сейчас… Другом?

✨✨✨

Они продолжали работу. Не только вместе, ведь всё-таки у Минхо были и другие предметы, а у Джисона — другие студенты. Но они переступили первоначальную черту неловкости, а заодно и несколько других черт, которые всегда разделяют двух людей. Это значило, что они начали узнавать друг друга получше, пусть это и оставалось в стенах университета и в редких случаях времяпрепровождения вне их. Джисона это не напрягало, потому что никакие границы не нарушались, всё происходило по обоюдному согласию — и даже больше, их будто бы естественным образом тянуло друг к другу. Он узнал, что Минхо легко замерзает, поэтому перед его приходом, что случалось теперь всё чаще — на выходных и по вечерам, — он включал обогреватель на полную мощь. Узнал, что Минхо любит кофе, но сознательно избегает его, потому что, в отличие от самого Джисона, ещё не оставил попытки сохранить режим сна. Узнал, что Минхо, как и он сам, часто произносит длинные, до этого несуществующие слова, иногда составленные из нескольких языков. Мир Минхо был ярким, как и его ум. Он обладал как будто неиссякаемым источником энергии — и не забывал делиться ей с окружающими. Он завёл дружбу с Сынмином, и те часто атаковали Джисона неудобными, но стимулирующими вопросами на их совместных семинарах. Джисон часто поражался, как этот источник не пересыхал, а его запал не кончался; так же и заботы Минхо хватало там, где у Джисона она заканчивалась. И это означало, что он часто приносил ему чай и перекус из университетской кофейни (Джисон сделал себе ментальную пометку, что иногда хочет возвращать тому услугу, — и начал делать то же самое для Минхо: они оба грешили тем, что забывали поесть, когда учились). Это означало, что несколько раз Минхо настаивал на том, чтобы закончить пораньше и разъехаться по домам, потому что, хоть работа ещё и не была завершена, но так же важно было заботиться о своём здоровье. «Никакая наука не стоит нашего хорошего самочувствия, хён», — по-доброму упрекал он. Жизнь Джисона и правда наладилась — по крайней мере в том, что касается его физического благополучия и хорошего настроения. Ведь он стал лучше спать и питаться, а ещё — чаще улыбаться и зависать в своих приятных мыслях. Однажды, через пару дней после того, как поделился с Минхо своей мечтой заботиться о каком-то растении, неприхотливом, но жизнестойком, тот подарил ему кактус. Его слова при этом были по-детски наивными, но он, кажется, с пылом готов был отстаивать свою позицию. — Он забирает плохую энергию, хён. Когда тебе паршиво, ты должен перенаправить гнетущие мысли в кактус, а он в свою очередь сам расправится с ними своими колючками. Это было трогательно — и подарок, и то, как в Минхо сочеталась суеверность и аналитический склад ума. Он небрежно, но аккуратно дотрагивался до Джисона, когда на подходе к одному из них домой они случайно проходили мимо разделяющего их столба, — чтобы не поссориться. Один раз Минхо забыл дома у Джисона наушники и ему пришлось вернуться. Джисон тогда даже не успел покинуть прихожую, поэтому, когда Минхо впопыхах снова постучался, он так и стоял в ней с глупой улыбкой на губах. Минхо тогда сделал это своей обязанностью внимательно вглядеться в зеркало. Это — и ещё заставить сонного Джисона сделать селфи в нём со словами: «Хочу, чтобы у нас были общие фотографии». Джисон тогда в первый раз подумал, что они и стали друг для друга родственными душами, хотя даже не говорили об этом. Но родственные души на то и родственные: им не нужно говорить о таких вещах, ведь всё и так понятно. Это не было тревожащей мыслью. По крайней мере, его симпатия, пока ещё не очерченная условностями и определениями, к студенту. Хотя тот факт, что в нём в принципе начали просыпаться приятно холодящие кожу и под кожей и вызывающие румянец чувства, немного пугал. Джисон, в конце-то концов, был женат на науке — или так он научился говорить себе, когда друзья спрашивали о том, что у него слышно в личной жизни. Последнее время слышно было несколько вещей: шуршание страниц, скрежет ручки по бумаге — и восторженный и высокий смех Минхо. Он врезался в мысли, и иногда Джисон не мог заснуть от того, что ему постоянно вспоминался этот смех и предшествующие ему шутки. То, как они привыкли переписываться и шутливо препираться-флиртовать в комментариях в гугл-документах. То, как Джисон подтрунивал над суеверностью Минхо. То, как оставляли друг другу рисунки на чашках с кофе и чаем — Джисон рисовал облака и солнце, а Минхо — котов и кактусы. И он улыбался этим мыслям, а потом засыпал. Больше всего Джисон боялся пустоты. Иногда — не фактической, а гипотетической. Иногда — пустоты из его воспоминаний. Той самой, что постигла его, когда он в последний раз осмелился открыться перед кем-то. Той, которая не давала спать ночами, а наоборот — заставляла не ложиться настолько долго, насколько возможно, лишь бы только бежать от навязчивых преследующих мыслей. Он не ощущал того чувства, которое казалось даром, что он потерял, — чувства принадлежности. Принадлежности месту, времени и своему выбору. Правильности своего принятого решения остаться в университете. Это теперь всё чаще казалось жертвой, а не свободным выбором. Обузой, а не вдохновением. Что, если было нечто большее? Он не осмеливался давать себе определение этого большего, но чувствовал, что чего-то недостаёт. С Минхо эти чувства уходили, хоть и возвращались почти каждую ночь. Кактус помогал, хоть и не всегда. Скорее, согревал мыслями о том, чьим подарком он был и какое значение хранил в себе. Присутствие Минхо в его жизни исцеляло, хоть и не было решением всех проблем и панацеей от всех страхов и накопившейся усталости. Однажды они так заработались, что Минхо, не задавая никаких вопросов, достал из рюкзака зубную щётку и направился в ванную. Он вышел, затем на пару минут покинул рабочий кабинет Джисона и вернулся, переодевшись в домашние шорты и футболку. Он выглядел смущённым, когда встретился с Джисоном взглядами, но только увидев удивление в его глазах, его смущение превратилось в смешное самодовольство. — Уже давно пора перейти эту черту в наших отношениях, хён, — с кривоватой зубастой улыбкой произнёс он, и Джисон тут же расслабился: если для Минхо это было чем-то естественным, то и он не собирался отставать. Умывшись и тоже переодевшись в домашнее, он присоединился к Минхо, и оба вернулись к работе. Время перевалило за полночь в последний раз, когда Джисон смотрел на часы. Переместившись на диван, он вяло водил глазами по строчкам, иногда отвлекаясь на макушку своего студента, которому было удобнее работать на полу. Его пальцы ходили по клавиатуре, но всё медленнее. И Джисон позволил себе отключиться на короткое время. Когда он проснулся в первый раз, комната, казалось, была расписана звёздами падающей на них галактики и оживала вокруг. В ней было всё — от приятного запаха Минхо до рассыпающихся лучей мёртвых звёзд. Но не было пустоты, что преследовала раньше. Он слабо отметил, что Минхо всё ещё читает, и это показалось до дрожи знакомым и привычным. И тут же снова упал в сон. Во второй раз проснувшись, Джисон увидел, что рядом с ним на диване уже дремал сам Минхо, но прежде чем заснуть, тот, очевидно, накинул на Джисона плед, и от этого защемило где-то около сердца. Джисон придвинулся к Минхо, укрыл их обоих и с чувством правильности, будто наконец нашёл недостающий кусочек пазла, снова заснул. Его разбудил негромкий, но настойчивый звон чашек на кухне: Минхо заварил им кофе. Это было приятное пробуждение, в кои-то веки не по будильнику — и ему уже давно не готовили завтрак. Не то чтобы это было какими-то кулинарными изысками, но завтрак, по скромному мнению Хан Джисона, был самым важным приёмом пищи, а у Минхо он получился особенно вкусным, хоть и состоял всего лишь из яичницы и кофе. Одной из радостей учёбы и работы не в бакалавриате, а в магистратуре и аспирантуре, было то, что по большей части их небольшое в масштабах всего университета сообщество оставалось незамеченным, а из-за возраста они сливались с массой студентов, поэтому оба посчитали нормальным показаться на работе с утра вместе. Было что-то естественное и знакомое в их молчании, потому что стадии узнавания друг друга они рука об руку проходили вместе и согласованно. Теперь Минхо знал, что Джисон иногда говорит во сне — в эту ночь он звал ёжика, — но пока решил оставить этот факт при себе. Он знал, что по утрам его преподаватель чувствует себя намного бодрее, чем в течение рабочего дня, хоть это никогда и не влияет на его профессионализм. И Минхо не мог бы сказать, что это знание не грело его изнутри, поэтому всё утро он ласково улыбался. Джисон продолжал говорить об их общем деле как ни в чём не бывало, но что-то и внутри него расцветало утренней зарёй, заставляя сердце биться чуть живее, чем раньше.

✨✨✨

Приближалось время предзащиты, и большая часть работы была уже готова. Им обоим нужно было отвлечься, но оба пренебрегали своими желаниями, поглощённые работой. Минхо сдался первым. Однажды, уже в новом году, он громко захлопнул книгу, которую читал. — Хён, — прогремело над ухом Джисона так звонко, что тот вздрогнул, — прости, — уже тише продолжил Минхо. — Пойдём на выставку? Глупое сердце Джисона слегка заныло от осознания, что это будет первый раз, когда их бы не связывал рабочий контекст, но Минхо быстро прервал его размышления. — В Музее истории Сеула новая выставка с манускриптами эпохи Чосон, и да, это не совсем наша с тобой тема, но я бы очень хотел сходить, отвлечься. Я видел фотографии — это что-то невероятное. «Это могло бы быть свиданием, если бы только мир чуть-чуть сместился и в нём кое-что бы переменилось», — подумал Джисон. И согласился. Всё-таки его мир смещался и менялся прямо сейчас, и он не хотел этому препятствовать. Не тогда, когда сердце начинало оттаивать в порыве смелости, которые он уже успел позабыть, закрывшись от людей после предыдущего душеразбивательного опыта. Они выбрали свободную от дел ясную январскую субботу и выбрались в город. Джисон купил для них сливочно-имбирный кофе — не совсем по сезону, но ему хотелось, чтобы оба чувствовали себя в тепле, чтобы тепло, возможно, придало ему смелости — смелости хотя бы не закрываться от Минхо. Отследив цепочку своих мыслей, Джисон немного напрягся, потому что всё это начинало приобретать неожиданный поворот. Их отношения будто развивались по параллельному изначальному плану пути, и радовало только то, что Джисон не чувствовал, что навязывается, а только искренне и с восторженным теплом отвечал на знаки внимания Минхо — и оказывал такое же бережное внимание в ответ. Или на то, что он, в каком-то из гипотетических параллельных миров, мог бы назвать знаками внимания, тут же мысленно поправил себя Джисон. Он узнал, какой Минхо бывает восторженный. До этого момента он радовался, когда наблюдал энтузиазм и ликование своего студента в контексте их совместной работы, а теперь, хоть это и была выставка, напрямую связанная с их университетом, он увидел другую грань эмоций Минхо. Он походил на ребёнка: был таким же громким — иногда это даже смущало Джисона, — и непосредственным. Людей было достаточно много, но не настолько, чтобы сделать их визит некомфортным. Они держались вместе, подолгу останавливались у каждого экспоната. Вместо покупки аудиогида они предпочитали читать описания к свиткам, старались расшифровать надписи, которые иногда были не слишком удобочитаемыми. Оба знали китайские иероглифы, которые также встречались в свитках и на манускриптах, и часто гадали, как лучше всего было бы перевести то или иное выражение. Минхо долго пил свой кофе, а потом, когда они уже вышли из музея, купил им обоим черничный смузи. Джисон до этого никогда не пил смузи зимой, но это было весело — и было приятно увидеть лиловые губы Минхо, которыми он смешно причмокивал, попивая свой любимый напиток. Они зашли в кафе, чтобы пообедать, а потом прогулялись. — Я очень хочу остаться у вас на кафедре, — рассказывал Минхо. — Уверен, что не пожалеешь? — бережно спросил Джисон. — А ты жалеешь? — и над ответом нужно было подумать. Не потому, что это было неуместным вопросом, и не потому, что Джисон не доверял Минхо. Просто он не смог бы ответить быстро даже сам себе. — Я чувствую, что многое упустил, — аккуратно начал он. — Чувствую иногда, даже вижу как будто, как жизнь проходит мимо меня. А я всё сижу в своих записях, пытаюсь заставить себя вернуться к докторской. И ведь знаю, что время есть, но мне уже почти тридцать. И кажется, что всё интересное проходит мимо меня. А потом вспоминаю, что я и есть в центре всего интересного — того, по крайней мере, что интересует и захватывает именно меня. И это уже больше, чем многие могут сказать о себе — даже здесь, в академии. Но есть какое-то чувство… Недосказанности, незавершённости, что ли. Будто я что-то упустил. Будто кого-то или чего-то всё это время мне не хватало. Оно отступает, когда я с тобой, но не до конца. Я всё ещё чувствую, что обманываю тебя и себя тоже. И я хочу попросить прощения. Потому что ты говорил, что вдохновляешься моим путём, а меня самого он уже не вдохновляет. Я не хотел бы быть тем, кто склонил тебя к тому, чтобы остаться работать в университете. — Но почему ты думаешь, что это ты склоняешь меня? — Я имел в виду… Ты же говорил, что я являюсь примером для тебя, вот я и подумал. — Хён, — мягко начал Минхо, и в его словах не было того, что Джисон боялся услышать, — осуждения. — Я и ты взрослые и свободные люди, ведь так? И мы очень молоды. И ты, и я можем в любой момент передумать, изменить свою жизнь, сделать шаг в сторону, в другом направлении. Есть ограниченное число вещей и людей, которые мы выбираем для себя и которые остаются с нами навсегда или очень надолго. Мне нравится думать о том, что я нашёл такую вещь, учёбу, и такого человека, — на этих словах Минхо запнулся. Но не было нужды в том, чтобы объяснять что-либо или продолжать. — Это было хорошее почти что свидание, хён, — внезапно продолжил Минхо. — Спасибо тебе за такой тёплый день. Нам обоим есть о чём подумать, правда? Джисон не знал, было ли это шуткой. Но ему бы очень хотелось, чтобы Минхо и в этот раз был серьёзен. Потому что его чувства были не шуточными, довольно окрепшими и совсем не пугающими.

✨✨✨

Так, в чуть ощутимой недосказанности, мягких проявлениях заботы, шорохе страниц в домашнем полумраке — оба не любили яркий свет — прошли последние несколько недель перед предзащитой, где у студентов уже должно было быть готово около девяноста процентов работы. Минхо справлялся со своей работой всё так же хорошо, а Джисон всё так же старался быть достойным научным руководителем и близким другом — или кем-то большим, но оба пока что не поднимали эту тему. Из-за последних правок в работах других студентов Джисон не оставался до конца предзащиты. Он подождал, пока выступят его студенты, включая Минхо, и ретировался в свой кабинет — доработать то, что ещё предстояло остальным группам. Все выступили отлично, и Джисон еле мог удержаться от того, чтобы не захлопать после того, как выступали его подопечные. Это было то самое. Чувство хорошо выполненной работы, значимости, принадлежности. После того, как все они освободились, в кабинет к Джисону один за другим стали заходить студенты. Они искренне выражали ему свою благодарность, ведь теперь дело оставалось за малым: доработать оформление, ссылки, вычистить текст так, чтобы он принял по-настоящему научный вид. Это была та часть работы, которую Джисон не любил и которую с чувством выполненного долга мог доверить своим ученикам. Он ждал Минхо. Тот ворвался в его кабинет, когда остальные уже ушли, будто ждал, чтобы они могли остаться наедине. — Минхо, ты такой молодец, — начал было Джисон, но его прервали. — Я не хочу больше ждать, хён, я не хочу больше бороться. Джисон затаил дыхание, правда переставая дышать. Минхо подошёл к нему. И запустил сердце заново медленными поглаживаниями по шее, плечам и талии. Джисон вдохнул целый мир, задержал на маленькую вечность в лёгких и выдохнул в губы Минхо: — Кто мы такие, чтобы с этим бороться? Поцелуй ощущался так, как ощущается глоток прохладной воды после долгого сна. Как когда колдуешь над чем-то, и оно наконец получается безупречно. Как хруст опалой листвы под ногами тем сентябрём, когда встречаешь любовь своей жизни. Как забота, проявляемая ненавязчиво, но всегда бьющая в цель. Он ощущался как Минхо. Как что-то, чего оба хотели уже достаточно давно и наконец-то получили это. Их дыхания переплелись, а тела столкнулись. Воздух стал общим, как и чувство благодарности, чего-то потерянного и найденного, как чувство любви — только зарождающейся, но уже смелой.