мораторий

сердце сони пропускает удар, когда она видит сашу, мертвенно бледный цвет её кожи, остекленевший пустой взгляд. она не могла припомнить день, когда та выглядела несчастнее. смотря на девушку, можно было буквально услышать, как трескается внутри хрусталь. что-то настолько важное и ценное. что-то, до чего никто не должен был добраться. мать добралась. она вернулась внезапно хлынувшей тенью, ударом хлыста по спине, грозой в начале мая, но соня её никогда не любила. нет. больше. ненавидела. лицо женщины, за время их разлуки постаревшее, вспыхнуло в голове ярко-красным маревом, струями крови из вспоротых вен. вспомнился тот самый день, когда соня, крича и ругаясь, перевязывала сашины изрезанные руки. она, не мать. мать, что всегда была призраком в глазах сони. блёклой и бесцветной точкой, способной только кивать и мычать, пугать её червоточиной в узких зрачках и бормотать ересь бледными тонкими губами. что она делала, когда страдала саша? молилась? такую бог бы никогда не услышал. никогда бы не намотал на ус её бессмысленные лицемерные слова. о чём та могла его просить? о рае? о тёплом месте на небесах? о саше та не думала. не думала. не думала. не думала. её не обманывало ни испуганное выражение лица, ни мягкие линии на нём, создающие этот обманчивый образ. идеал православной женщины, которым, по сониной памяти, та всегда стремилась стать. теперь это была седая, но не преклонных лет женщина. женщина со светлыми бровями и вечно прыгающим взглядом. и соня еле находит в отголосках прошлого её имя. ирина. у ирины, сохранившейся в задворках её мозга слабым свечением, были тёмно-русые волосы, вечно опущенные уголки сжатого маленького рта, заискивающий подозрительный взор и слабый раболепный голос, которым она обращалась в частности к мужу. интересно, где он был? жив ли сейчас этот странный мужчина, отбивавший молитвы басом о тонкие стены? чем они занимались всё это время? о чём думали, не видя дочь столько времени? если думали вообще. она удостаивает женщину взглядом всего на секунду и впивается им обратно в сашу, чувствуя, как накрапывает на опущенные плечи паника, смешанная с волнением дрожь, когда лежащие напротив голубые глаза наполняются первой влагой. первой уничижительной слезой, что почти покатилась по щеке, почти обожгла кожу нежной щеки. соня не может на это смотреть. не может видеть, как рвётся на части саша и та её часть, что по-прежнему нуждалась в матери, в родительской фигуре и крепкой сильной руке на своей собственной. но соня скорее согласится умереть, чем снова отдать её им. ей, так нагло делающей шаг вперёд в сторону саши. словно та — драгоценная дичь. — не подходи! — кричит она вмиг подскочившей с возгласом женщине на ты, потому что уважать её соне незачем. — уходи отсюда! параллельно она сплетает их с сашей сухие пальцы, от пульсирующей внутри злости чуть сильнее сжимая чужие костяшки. ведь стать для неё крепкой и сильной рукой в сто раз лучше, чем вновь кому-то довериться. вновь решить, что «взрослые» знают лучше. что родители уж точно не причинят никакого вреда. саша едва слышно всхлипывает, и соню мотает из стороны в сторону между желанием успокоить её, гладить ласково кисть, шептать на ухо слова о том, что всё наладится, и нуждой закричать так сильно, чтобы старшая крючкова, до сих пор не сдвигающаяся с места, выбежала отсюда пулей с испуганными круглыми глазами. она хотела этого. хотела напугать ту до скрипа сжатых зубов. до кипящей в венах мести. и делала это, когда отгораживала от неё сашу. когда своим злым до чертей взглядом не позволяла сделать и шага в её направлении. маф, соня и оксана не могли знать её. не могли знать, кто эта женщина, отшельницей пытающаяся подступиться к саше. они лишь чувствовали напряжение, висящее в воздухе. электрический ток, который заскользил по коже, стоило соне только открыть рот. григорьева и оксана словно застывают, слушая кульгавую в немом ступоре. больничный холод, по обыкновению царапающий плоть, усиливается и инеем кромсает их голые руки, миг за мигом увеличивая в голове вопрос «что происходит?» они, но не маф. абдиева выходит из-за спин подруг, раскрыв широкую грудную клетку. её слегка хромающая походка не скрывает стати. угрозы, идущей от размашистой поступи. она приближается к женщине с усталостью в лице, со следами недосыпа и холодом строгости, которым тут же окидывает её. взгляд ко взгляду. но пока у ирины он хрустально-голубой, у маф — поглощающе чёрный. и того, что та потревожила сашу и разозлила соню, было достаточно, чтобы она снова им воспользовалась. снова начала с его помощью трепать чужие нервы. миниатюрная фигура вблизи становится только меньше, худее, и маф она вовсе не кажется настолько опасной, как считает соня. просто женщина, каким-то образом волнующая её близких. а значит, её нужно убрать. — вам лучше уйти. — говорит она спокойно. тихо для себя, но громко для всех всех остальных. голос её громом бьёт одеревеневшую посетительницу, заставляет ту сжаться, забегать глазами по палате, чтобы хотя бы зрительно коснуться саши. а саша тем временем почти не дышит. лежит, остановившись на полувздохе, не в силах даже оторвать глаз от пришедшей спустя столько времени матери. соня старается изо всех сил, сидя в коляске, не дать ей смотреть на неё. не дать убить себя взглядом на ожившее воспоминание. прошлое. на то, что она давно должна была отпустить и забыть. в её грудной клетке грохочут выстрелы пронзительной боли. за сашу. за то, что от неё осталось. за те её куски, в которые сейчас пыталась вцепиться ирина крючкова, всё ещё надеющаяся задеть что-то внутри дочери. просто дочери. не «своей». та бросает тревожные взгляды из угла в угол, сверху вниз, словно спрашивая у кого-то, как поступить. и это для саши с соней была чересчур знакомая картина, наполненная краснотой затёкшей от долгого сидения на коленях позы. той, в которой соня видела её, маленькую, свесившую худые руки к небу (а на деле к потолку с прикреплённым изображением незнакомого ей тогда мученика) и слушавшую странные, словно бы идущие из глубин горла слова своего отца. о чём он тогда говорил — она помнила до сих пор. ад. ад. ад. ад. пламя. конец света. смерть, за которую придётся откупаться там, в загробном мире, который маленькую сашу испугал настолько сильно, что та сжалась к соне и попросила её остаться. конечно же она осталась, слушая ночью, как шепчутся молитвы, как сходят с ума двое взрослых, «здравомыслящих» людей. они лежали под пуховым одеялом, сплетя ноги, и саша бормотала соне на ухо, вся серебряная от идущего из окна лунного света, как страшно ей случайно совершить грех, разочаровать господа и не заслужить место рядом с ним. и соня, для которой никакого бога не существовало, взбесилась. она разозлилась на сашу, на её «слабый», как тогда показалось, нрав и излишнюю наивность. — его нет! — резал в ту ночь её ещё детский голос. — ты не попадёшь в ад, потому что никакого бога нет. она сделала это, думая, что саша тут же поверит. тут же примет её точку зрения и без проблем смирится с новым положением вещей. но вместо этого та расплакалась и начала молиться за себя и за соню, будто подруга сказала какую-то глупость. тогда она не понимала этого. не могла до конца свыкнуться с тем, что реальность саши другая. что её мир иной. а теперь он был у них один и тот же, и соня видела отражение бога в её голубых глазах, видела его сияние в слезе у сомкнутых искусанных губ. для этого понадобилось больше десяти лет. больше десяти лет на то, чтобы посмотреть на всё яснее обычного. саша, её мать, её родители, она и их детство, пропитанное запахом кладовой пыли. это больше не было сгустком тумана. не было мокрым от дождя оконным стеклом. чёткое однозначное объяснение всего щёлкнуло в её голове. и обновлённое, осознавшее суть вещей нутро сони требовало одного: чтобы прошлое осталось в прошлом. и крючкова ирина была первой в очереди на сортировку. всё в ней, начиная с клетчатого платья, заканчивая потёртыми ботинками, не должно быть здесь. ни её глаза, передавшиеся саше. ни губы, так похожие на губы саши. ни нос, что точно так же был схож с сашиным. всё её существо, которое она буравила взглядом, должно было быть отброшено назад. и видимо, что-то слышало её мысли. прислушивалось к ним с особой внимательностью. потому что стоило соне только насупить посильнее брови, сжать построже губы и выдохнуть громче обычного, как женщина, стоявшая до этого столбом, сбегает. сбегает испуганной ланью невыносимо неловко и пристыженно. сбегает, на последнем шаге сталкиваясь взглядами с соней, с чернотой её глубинной застоялой ненависти. и после этого бежит ещё быстрее, хлопнув дверью так громко, что трое из них подпрыгивают. все, кроме самой сони и полностью уничтоженной саши. молчание повисает в палате. не слышно ударов сердец, хоть мимолётного вздоха или выдоха. сумбурная встреча закончилась знакомством с тупым углом. с пустотой, которая стоит теперь на месте сбежавшей для сони, оксаны и маф незнакомки. запах. его нет тоже. странная женщина не оставила после себя даже шлейфа духов или уличного аромата, с которым, по идее, пришла. ничего отныне не говорило о том, что та вообще была здесь. и лишь саша, до сих пор смотрящая в ту сторону, давала понять: это всё случилось взаправду. мгновения, которые она провела с матерью, лежат скатертью на её побледневшем испуганном лице. саша, словно маленький ребёнок, сдерживает себя, чтобы не зарыдать в голос. зубы впиваются в нижнюю губу. пальцы на одной единственной оставшейся руке трясутся. подбородок дрожит от проглатываемого всхлипа, и четыре пары глаз впиваются в неё с щемящей тревогой. они отслеживают каждую смену эмоций, каждый поворот зрачков или движение рта, из которого вот-вот выйдет крик. и саша знает: это забота. но всё равно не может и не хочет к этому привыкать. не хочет чувствовать их невесомые касания к своей словно оголившейся коже. ведь ещё чуть-чуть — и она точно не выдержит. обернётся прахом вокруг собственной оси и исчезнет, оставив после себя лишь океан невысказанной боли. обиды. той, что начала выходить наружу с её приходом. как она выглядела? насколько сильно изменилась? саша успела уловить эти детали. успела впитать их в себя и ввести внутривенно, как дозу. как яд, что плыл в её венах через капельницы. они вспомнились. всплыли на поверхность. видения о небесно-голубой кайме глаз, о длинных густых ресницах, о бесконечной собачьей преданности. и всё это было так близко, буквально на дистанции в пару шагов, которые она не смогла бы сделать, не смогла бы преодолеть. её лицо, её волосы, её руки. ещё чуть-чуть — и она коснулась бы. притронулась бы к ним, не будь у саши вместе с желанием снова быть у матери под сердцем ужасающего страха перед ней. страха, что всё ещё сдавливал ей грудь и заставлял задыхаться. страха, что посылал перед её уже точно влажными глазами бесконечные вспышки правдиво-ложных воспоминаний. она не могла сказать с уверенностью, точен ли был её портрет, укоренившийся в сознании, или это следствие их недостаточного общения. потому что заместо того, чтобы вспомнить, какой ещё была её жизнь с матерью, она чувствовала лишь всплеск импульса на кончиках пальцев. острую пульсацию в рёбрах, заставляющую теряться, стараться выветрить мысли о маме, лишь бы убрать жгучую боль. словно одно только упоминание о ней вызывает пожарную тревогу в теле. словно она — его враг, находящийся вне закона. вне закона сашиного запутанного мозга. но сама она не хотела этого. не хотела, чтобы было так больно думать о ней. думать о том, что у неё есть мама. думать о том, что она пришла за ней. так почему же настолько страшно? почему она не может успокоиться? мама. мама. мама. мама. мама. мама, которая была у сони. мама, которая была у оксаны. мама, которая была у маф с соней. мама, что есть у каждого. мама, как размытое серое пятно. мама, как сосание под ложечкой. мама, как расстояние в тысячу миль. мама, как закрытая крышка гроба и последнее сказанное «прощай». всегда разная, но никогда — сашина. не та, что осталась бы. не та, которую ей было бы легко встретить. она не ложка мёда, а дёготь, портящий его, и саша находится у неё под башмаком. в полной власти чужого, полного богом ума. но в этот раз она не заметила креста. может, он был у неё под одеждой? крест из детства. большой, тяжёлый, весящий, как сама саша, и ощущающийся грузом на тонкой шее её мамы. она помнила его урывками в те редкие моменты их близости. крест на плотной цепочке. крест, показательно висящий всем на обозрение. крест длиной в толстую потрёпанную библию. крест, что будто оставлял ожоги на бледной женской коже, которую ей всегда так хотелось накрыть ручкой в жесте томящейся изнутри любви. любви вопреки. он отсутствовал, и может, это было одной из причин сашиного отторжения и непринятия? её отказа даже думать о том, что эта женщина с новыми прядями седых волос, возрастными линиями и параноидальным, в точности как у неё взглядом — её родная мать. мама. мама. мама. мама. мама. мама, которая не готовила завтраки и не собирала ей рюкзак в школу. мама, которой не было интересно, с кем она дружит и кто её обижает. эта мама — другая. особенная. она горит у неё под закрытыми веками сеансами очищения. её коленками, болящими от часовых молитв. горит красными от ярости зрачками отца, что по одному её движению оказывался рядом и заставлял замолкать. молчать по-божьему. саша тяжело сглатывает, чувствуя, как бьётся в стенках горла этот склизкий ком. молчать по-божьему означало не быть вовсе. ресницы трепещут, а вместе с ними — взмахи больших рук, что звенят о её щёки бесчисленное множество раз. кто-то, называющий себя посланником бога, проник в её голову через виски и снова показывал на старой плёнке эти давно отодвинутые кадры: летящая в голову икона божией матери, её рассечённая по центру голова, отделившаяся надвое от сына, что смотрела прямо на неё, облившись кроваво-красными слезами. это были слёзы из трещины на её затылке. слёзы, заляпавшие собой весь пол густым алым маревом. саша плевалась ею и пыталась заткнуть ту дрожащими пальцами, ощущая влажную горечь на языке слишком явно и ярко. но сам бог, а может и дьявол в виде пары домашних тапочек и снова голубых пронзительных глаз не позволил ей сделать этого. не разрешил вмешаться в собственное искупление. он схватил её за запястья и заткнул рот большой ладонью. дьявол с именем «папа», за спиной которого мама теряла для неё своё изначальное значение. черти и демоны. ангелы и святые. они крутились перед ней безостановочной каруселью, въелись в кожу смертельной инъекцией. бог, которого она возненавидела, отныне всегда будет с ней. и от осознания этого слёзы всё пуще брызжут из глаз, слетают с ресниц кислотой и вышедшим громким всхлипом: — мамочка... соня, маф и оксана переглядываются. на их лицах загорается поздно возникшее осознание. а сашина соня, соня, всё это время державшая её за руку, лишь усиливает свою хватку. свою поддержку, выражающуюся в тихих, совсем не связных для тех, кто не саша, словах. — ...она ушла... её нет, как и игоря... нельзя... не будет... влада нет, и её нет... маф и соня слушают это, затаив вздохи в сжатых лёгких, когда как оксана внутренне трясётся, поняв, кого только что увидела. человека, которого она искала столько месяцев. человека, который должен был понести ответственность за свою дочь вместо оксаны. человек, так и не сказавший ей ни слова в том звонке. её возвращение не могло привести ни к чему хорошему, если раньше всё, что могла о ней сказать саша, это имя и приблизительный возраст. даже не точный. если сейчас её приход оставил сашу такой. плачущей и дрожащей, держащей единственную руку в ладони сжимающей её и чуть ли не начавшей тоже плакать сони. в оксане тут же поднялась волна бурной злости, с которой она подбегает под общий вопросительный взгляд к двери, полагая остатками наивности, что могла бы поймать её. поймать и прижать к стенке. поймать и уничтожить. этого не происходит, и всё, что остаётся — редеющие слёзы на сашином лице и склонившиеся над ней в попытках успокоить соня и маф. оксана делает шаг вперёд в их сторону.

***

— нам нужно сторожить сашу, чтобы эта женщина к ней не подходила. — предлагает григорьева, когда время посещения подходит к концу. трое подруг, выходя из дверей больницы, уныло кивают. у всех была одинаковая тяжесть в грудной клетке. камень, свисающий вниз из-за того, что сашу, плачущую сашу, сломленную сашу, уязвимую сашу пришлось оставить там. в стенах белого ада, где холод простирался по каждой клеточке кожи, пока здесь, снаружи, был мягкий солнечный май. поздняя весна. напоминание о предстоящем лете. они ступают тихо по тротуару, и выглядящая мрачнее тучи оксана достаёт сигарету из пачки. на её лице всё ещё были следы злости, жалости и печали, которые она поджигает с помощью зажигалки, поднося прямо к розовым губам. — кто первый в очереди? — говорит она сквозь густой табачный дым, и вопрос звучит колоколом в ушах всех четверых. — я. девушки мгновенно оборачиваются на твёрдый голос маф. смотрят в её серьёзное, готовое ни за что и никогда не подпускать к саше эту странную незнакомку, оказавшейся... — ...матерью. саша до сих пор считает её матерью, несмотря на то, что между ними происходило. — соня до сих пор говорит загадками, держа руки на подлокотниках инвалидной коляски. взгляд её невидящий, почти стеклянный за тёмной оболочкой, и даже на расстоянии было ясно: в нём пылает ненависть. ненависть, что заставляла её двигать невольно губами и бормотать то, что в любое другое время она бы никогда не сказала. — она не заслуживает быть её матерью. она не должна быть её матерью! — шипение, похожее на крик, но на деле являющееся лишь чем-то побольше шёпота, настораживает остальных девушек. они посматривают на неё складками нахмуренных бровей и готовы чуть что сменить тему, только бы соня, с каждой секундой горящая всё сильнее, не выглядела настолько злобно. злобно и сломлено. никто не знает, кроме самой кульгавой, какими всё же были взаимоотношения ирины с сашей, и ни у кого не поворачивался язык сказать «так что же?» тема эта превратилась в табу с одной сониной яростной одержимостью оградить, защитить сашу от столь запрещённой темы, как семья. она была неприкосновенна. недоступна для сони, оксаны и маф. это был их секрет. тайна саши-и-сони, что сейчас всплывала, точно труп на неве, и ослеплённая яростью кульгавая ещё не понимала, что его нужно спрятать, привязать к омертвевшей коже щиколотки кирпич и выбросить вновь, надеясь больше его никогда не увидеть. это видела маф. соня. оксана. они слышали то, что нельзя, через уши, режущиеся от потока ненавидящих слов, обрывков фраз, что выходили из сони не предложениями, но его глотками. как будто она выводила их всхлипами, сдавленными слезами после часовой истерики, когда грудь не может перестать биться в раздражающей икоте. — ...лучше бы её не было. лучше бы она тогда не возвращалась... лучше бы она никогда не возвращалась! и соня всё ещё не может успокоиться. лучи майского солнца обжигают её бледную тонкую кожу, разъедают ожоги и рубцы, гасят светом тьму её ярости. она не успокаивается даже тогда, когда они все доходят до машины маф, и приходит ей время сесть туда и замолчать. но она не молчит. не может замолчать. григорьева стоит, уперев руки в боки, и бросает на неё взгляды, полные понимания и сочувствия. оксана хочет поставить ладонь ей на плечо, но одёргивает себя в последний момент, когда та выбрасывает едкое «ненавижу» со снова не замечающими ничего вокруг глазами. и в эту секунду, в этот миг, когда в самый тёплый за все эти месяцы день они замирают в страхе не только за сашу, не только за соню, но и за самих себя, что были уязвимы перед чужим гневом, чужим презрением и чужой историей, наполненной не их болью и не их обидами, маф клянётся, что не посмеет перейти грань. не позволит себе узнать причину этого личного конфликта. и не даст той, что стала его катализатором, войти без разрешения в их жизни порывом резкого весеннего ветра.

***

это похоже на ритуал, на воинскую повинность. стоять у двери её минуту, чтобы после зайти в палату и не выходить оттуда до самого конца посещения. сменять друг друга каждый день, чтобы не дать ирине поймать сашу на крючок. быть с ней так долго, чтобы слепли глаза от осознания: на часах уже ночь. и сони, и маф, и оксана делали это добросовестно и постоянно, не желая даже думать о том, чтобы перестать приходить. прекратить беспокоиться о том, что в тесный хрупкий мир саши вновь могут вторгнуться. григорьева, например, всегда старалась веселить подругу, несмотря на её одинаково апатичное лицо и холодность, проглядывающую через острые зрачки. маф обычно просто сидела рядом, слушая биение чужого сердца, и иногда, прося разрешения скромным учтивым взглядом, брала её за руку и щупала пульс тёплыми пальцами. оксана говорила о том, что только взбредёт в голову, не забывая сканировать внимательными глазами каждую смену эмоций, каждый взмах ресниц или движение бровей. соня же была здесь... всем. происходящее в палате касалось её особенно, въелось глубоко внутрь и совсем не желало уходить. она приходила сюда при любой возможности, превращая сиделку в невольную слушательницу их «разговоров». разговоров, состоящих из тихих сониных хрипов. из её холодных рук, сжимающих сашину кисть. слов, что не получают в итоге ответа. саша, лежащая с упёртыми в потолок глазами, обычно ничего не говорила. её потусторонний прозрачный взгляд смотрел куда-то мимо, но каким-то образом соня чувствовала, что та её видит. что ощущает каждым нервом её нерадивое присутствие. она стремилась услышать ту через прикосновения. через контакт кожей о кожу, когда подушечки пальцев снова оказывались на чужом запястье или локте. просто чтобы ощутить близость и подарить хоть какую-то, но опору. знание того, что её не оставляют. а в соне отчего-то была уверенность, что ей этого не хватало. не хватало понимания того, что она не одинока. ведь это сидело в ней с детства. ядовитая мысль о том, что она не такая, другая, чужая, ненужная, попросту никем не любимая. и не срезали эту мысль ранее ни сонины грубые, словно боящиеся нежности слова, ни её такие же зажатые, будто ограниченные в чувствах поступки. соня последних лет не была сильно ласковой. она боялась нежности. боялась любви. боялась показывать то, как всё-таки сильно её желудок скручивало от этих самых чувств. теперь это надо исправить. срезать то, что отравляло все прошлые годы. убить собственную неуверенность. страх убить то, что нужно возрождать. «саша, — говорят её глаза, когда смотрят на неё, — ты никогда больше не будешь одна». а где-то внутри, на поверхности звенит эхом «потому что я рядом». и ей просто хотелось верить, что та услышит это в её карих радужках. уловит сквозь лёгкие постукивания по коже. и может, даже попробует забыть о ней, призраком стоящей над каждым их взаимодействием. словно ирина — повешенный над их головами, и соня ничего не желала сейчас больше, чем снять её с петли. освободить сашу от травмы выжившего.

***

саша смотрела на оксану из-под прикрытых век, бледная и измученная. она лежала пластом на кровати, словно прилипла к ней. словно никогда с той уже не встанет. и оксана, преодолевая мурашки и дрожь, продолжала, несмотря ни на что, улыбаться. она сидела перед её лицом на жёстком стуле, сжимая невольно пальцы от напряжения. даже спустя столько времени оксане не удалось расслабиться, стать мягче в присутствии саши. но кое-что всё-таки изменилось. а именно — желание быть честной. искренней. говорить правду, невзирая на обстоятельства, на собственные страхи и чувства. ведь (она в том убедилась) времени иногда не хватало на простое «прощай». на столь нужное «жди меня». так когда, если не сейчас? когда они смотрят друг на друга, обе слишком блёклые и тусклые для громких эмоций и слов, для вопросов и вскриков «почему только сейчас?» оксана больше не может откладывать это. не может рассчитывать удобное время для разговоров. — я, — начинает она, и хрип будто горячее дыхание ложится на сашины щёки. он привлекает внимание её мутных, точно разбавленных водой глаз, которые глядели теперь только на неё. и оксана на выдохе произносит своё: — я встретилась с братом и сестрой. так, что фраза, на кончике языка казавшаяся горькой и едкой, вдруг оттаивает и теряет какой-либо вкус. просто правда. просто факт, который она вынесла в присутствии одного из самых дорогих для себя людей. в присутствии саши. и возможно, оксане всё привиделось, возможно, она банально разволновалась, но ей казалось, что проблеск удивления и удовлетворения мелькнул в сашиных радужках, в голубой плёнке глаз, сквозь которые ей так хотелось прочесть витиеватые «я рада, я рада, рада, рада за тебя!» ответ вслух не последовал, да он и не требовался. потому что саша продолжала смотреть. продолжала дарить ей тепло ледниками своего взгляда. её дыхание учащается, смешивается с волнением в мозге и сгущается. становится таким ощутимым, что оксана плавится, смягчается, расклеивается. говорить не-ложь оказалось целительно. целительно для души и тела отпускать что-то, что засело глубоко в груди. сидящая прямо перед лицом саши, оксана могла поклясться, что та думает так же. чувствует, как нечто внутри начинает оттаивать. и в эту минуту ей хотелось подарить саше весь мир.

***

всё было нормально. некоторое время. маф скрывала болезнь удачно и, казалось, совсем не вызывала подозрений. она держалась стойко и смирно, как обычно. справлялась в одиночку. так, как требовалось (даже если стойкости от неё требовала лишь она сама). за этот период с её уст не вырвался ни один стон. с глаз не хлынула ни одна слеза. дни, сухие и чёрствые, длились с утомительной протяжённостью. как она и планировала. жить так, чтобы не было по чему скучать. жить так, чтобы по тебе не скучали. хотя она всё равно тосковала бы сквозь гробовые доски, сквозь решётки своей тюрьмы от последней мысли о том, что ничего не вышло. об этом же она думала сейчас, когда ей вновь стало хуже. хуже, чем когда-либо ещё, в компании тёмного потолка общественного туалета и громкого сердцебиения в груди. стуки боли по телу напоминали ночной кошмар — тоже заставляли обливаться холодным потом и сдавленно дышать в влажные от осознания ладони: она должна была пойти к саше. должна. должна. должна. но не могла. дрожащими пальцами она пытается набрать девочек. старается через дрожь, одолевшую кончики пальцев, написать своё единственное «извините, я не смогу». и делает это на последних вздохах. выдохах, что скрипят в лёгких от резкой острой боли. от мысли о том, что ей не к кому пойти в такие уязвимые для себя минуты. хотя, может, есть к кому.

***

никто не знал, но её взгляд — холодный, стеклянный — всегда оставался здесь. за их спинами, за громкими возгласами радости, за слезами удушливого разочарования. она смотрела, как все четыре девушки приходили сюда каждый день, сменяя друг друга, и просто ждала нужного момента. нужной секунды, чтобы путь к саше наконец освободился. смотрела, как опасливо они озираются по сторонам, стараясь ощутить присутствие ирины, не зная, что у неё давно уже нет своего запаха, отпечатков пальцев и даже собственного днк. пустота — вот кем она была. ничто под следами острых ногтей, которыми она царапала себя от ожидания встречи. встречи со вкусом железа на розовом языке. и этот час настал. пришёл запахом дыма в ноздрях, когда она заявила о себе врачам как о матери и получила разрешение войти. получила зелёный свет на то, чтобы побыть наедине с найденной дочерью. никого не волновало, хочет ли саша видеться с ней, единственное, что их интересовало — родство, и ира просто прижимала руку к сердцу от радости осознания: никто и ничто им больше не помешает. правда, главврач странно посмотрела на неё из-под свода своих тёмных глаз, будто думая, пускать ли её туда. но и та не стала помехой. не стала препятствием для желания матери приблизиться к своему ребёнку. шаг за шагом. шаг за шагом. и вот она уже внутри палаты. глядит, как приворожённая, на спящую дочь сквозь ворох уже подрагивающих ресниц. глядит на то, какой беззащитной она казалась во власти холодного матраса больничной койки и лёгкого одеяла, скрывавшего отсутствующую ногу и руку, которые, несмотря на жалкое прикрытие, приковывали взгляды всех, кто заходил сюда. всех, но не её. она же сперва увидела лишь распластанные по подушке отросшие кудри и видела их сейчас. потемневшие со временем, струящиеся волнами на белой ткани. волосы саши были и оставались вихрем в тихой гавани. такие, что хотелось дотронуться. коснуться хотя бы пальцем одной из прядей. она сглатывает. крестит автоматически пальцы и делает очередной шаг. шаг в сторону белоснежных стен. шаг в сторону кажущейся жёсткой кровати с особенной на нём пациенткой, отзывающейся в груди странными перестуками. тук-тук-тук. так, будто что-то внутри неё сейчас разорвётся. разлетится чересчур громкими фейерверками и пробудит сашу, а она этого не хотела. не хотела думать, какое выражение появится у той на лице, стоит ей появиться перед ней. встать рядом со всеми своими морщинами и шрамами. со следами времени, что успели заклеймить их обеих. женщина еле дышит. ей страшно. волнительно. попросту боязно делать это — приближаться. думать о том, что биение чужого-родного сердца начинает стучать у неё в ушах по мере сокращения болезненного расстояния. вечного расстояния. саша, выглядящая мёртвой со стороны, начинала преображаться. и теперь она замечала, как у дочери вздымается грудь, как чуть кривится рот от затруднённого дыхания и морщится гладкий бледный лоб. это удивительно. словно цветение оживает перед глазами, превращая ранее висящую в голове мысль «а вдруг она всё-таки мертва» в бессмысленную чушь. «саша всегда будет жива. — думает она. — ей было суждено выжить». суждено, как она считала, что-то изменить. одержать победу в чём-то, что ей ещё не удалось разгадать. в любом случае она скользит по полу и устраивается бедром к деревянному комоду, пока под глазами — девичьи ресницы на впалых щеках, проступающая сквозь тонкую кожу худоба и сухие искусанные губы. саша была уже не просто рядом. теперь она окончательно с ней. её вздохи отражаются в ушах. проходятся марафоном мурашек по закрытой блёклой тканью плоти. бьются о сжатую грудную клетку с запертыми внутри словами. дочь. рука в намерении убрать волос с виска идёт вниз, движение бёдер задевает с размаху комод, и следующая секунда сопровождается уже не священной тишиной, а звоном падающей кружки, её треском о чистый, почти мраморный пол. ирина морщится, закатывает механически рукава и нервно оглядывается, стыдясь столь резкого шума, когда как главное последствие пробуждалось прямо у неё под носом. саша и её пластилиновое лицо, меняющееся за миг, обретающее не свойственные для умиротворения очертания. её брови хмурятся, сводятся к тонкой переносице недовольно и злобно, заставляя чувство вины пройтись от позвонков до пят с охлаждающей скоростью. но вместе с тревогой приходит и ожидание. желание услышать последний сонный вздох и увидеть раскрывающийся взгляд. взгляд, который столкнётся с её собственным спустя годы томительного отсутствия.

***

сквозь сон, полный размытых образов, саша чувствует посторонний шум. чьё-то вторжение, коснувшееся её чувствительных ушей. она сдавленно мычит, кожей ощущая присутствие другого человека. его дыхание, его тепло и биение сердца в груди. всё это било под дых, вынуждая проснуться. вынуждая разлепить склеенные ото сна ресницы и невольно нахмуриться, ловя перед ещё сомкнутыми глазами разноцветные вспышки. девочки. это должен был быть кто-то из них. но когда первый тяжёлый вздох исходит из её губ, а лёгкие обдаёт холодом наступившего пробуждения, саша не чувствует того, что раньше. нет прохладных пальцев сони. нет лепета оксаны. нет хрипов маф или ядовитого голоса григорьевой. лишь постыдное молчание над расплывчатым потолком и томные-томные выдохи. такие, будто кто-то хотел срочно что-то выплюнуть. и тогда она поняла. это было нечто чужое. нечто холодное и горячее, склизкое и шершавое. нечто с лезвием, воткнутым прямо в горло. — мама.