мораторий

средняя выживаемость при раке костей — пять лет. у маф может быть ещё пять лет. тогда начнётся новое десятилетие, новая страница в истории. возможно, уже без неё. каким будет мир? мир, освобождённый от её грузной фигуры? маф и представить себе то не могла. лишь вонзала глубже ногти в корни волос и чуть чаще дышала. слабость висела на абдиевой горбом ровно с того момента, как ей сообщили об этом и сказали продолжать обследоваться. из-за таких слов хотелось кричать «я не знала. я не знала, что всё так обернётся!», но если говорить абсолютно честно, то маф подозревала. где-то на подкорке у неё всегда висела мысль о ранней смерти, о том, что она может настигнуть её в любую минуту, а потому каждое мгновение жизни всегда должно было быть вывернуто на максимум. хорошее образование, высокооплачиваемая работа, множество знакомств. к такому всегда стремилась мафтуна, боящаяся смерти, как удава. и она добилась этого. добилась всего, чего хотела, слезами, потом и кровью. добилась тем, что неустанно боролась и училась побеждать. но с кем теперь драться, на кого направить силу тяжёлых кулаков, когда враг — собственное тело? она не сдаётся. вовсе нет. потому что поступают так только слабаки, а маф вовсе не такая. просто она потеряла контроль, потеряла силу, на которой всё и смыкалось. власть над самой собой, над волей, что распласталась на полу проломленной тушей, шкурой убитого зверя. настолько, что была уже не маф, а маленькая девочка мафтуна. слишком одинокая, слишком чем-то опечаленная, чтобы подняться с исцарапанных колен и пойти искать ответы на свои вопросы. она потерянно скиталась по метро, зная, что в гараже у неё есть машина, и сжимала в руке дорого стоивший телефон так, будто он ничего не стоил. всё, что, казалось, было у маф, теперь не было достойно и гроша. её тёмные глаза плыли по лицам остальных москвичей, словно ища, не написано ли на ком-нибудь из них о раке. о каком-нибудь смертельном заболевании, прорастающем глубоко из клеток. «всё должно быть закономерно». — считала она. — «должно иметь логику». но логики не было, и маф продолжала петлять по веткам метро, уезжая из одного конца в другой и обратно. она слушала вой чужих голосов, собирала пыль на пропахшей больницей одежде и вся тряслась как осиновый лист, пока чувствовала на себе вес впившихся пар заинтересованных глаз. так ли плохо она выглядела? маф могла предположить, что да, ведь плакала. впервые за долгое время рыдала. роняла унизительные слёзы в туалете больницы, прежде чем уйти оттуда. — «жалко, — думала она тогда, всматриваясь в размытое под слезами отражение. — жалко снова стать этим». «этим» — значит собой, спрятанной глубоко внутри, отодвинутой до худших времён, до тех пор, пока они не наступят. и вот они наступили. пришли густым потоком сожалений. теперь колючий ком царапал горло, вонзал в глотку острые когти, а маф не могла его даже сплюнуть — тяжко. это ведь вся её боль, все те моменты, на которые она предпочла забить. сделать вид, что конечности не ломит, что судороги не сводят с ума, что маф, безусловно ставшая сильной маф, может позволить себе не обратить внимания на такие кричащие знаки, на громкие громовые выстрелы у уха. сейчас, ставя ладони на больные колени, она больше не была так самоуверенна. не могла сказать, что грохочущее в груди сердце — не предвестник будущего приступа, что слезящиеся глаза — не родоначальник истерии, что её «туман в голове» — не замаскированный инсульт. жизнь, настолько хрупкая и рассыпчатая, расселась перед ней в своём истинном облике, чтобы маф могла разглядеть все выпирающие на ней рёбра, все проступающие тазобедренные кости. не стоило сомневаться в том, что она иссыхала. вяла у неё на виду. в сияющих полумесяцами от ногтей ладонях. — «лечиться, — вторит сама себе. — мне нужно лечиться». проблема лишь в том, что пока непонятно как. тропа, ожидающая её — тернистая и никем не тронутая. пустынная. и она только сильнее терялась, когда думала об этом. каковы были её шансы? какими были гарантии на успех? опять же: она не знала. не знала. не знала. выходит наспех из заполненного вагона, из пыльной станции метро. короткие, распустившиеся из-под ослабленного хвоста волосы треплет слабый ветер, а на вечереющем небе проступает рыжий закат, смотря на который, маф лишь жмурила глаза. потому что красота ранила. напоминала о том, что прямо сейчас утекало от неё сквозь пальцы. а это: двадцать с лишним лет жизни, разгоряченная от ярости кожа, вспыхнувшие от смущения щёки. слёзы, испарина на лбу, морщинки из-за слишком часто возникающей улыбки, пульс, что стучит в висках непременно по утрам понедельника. неужели это могло уйти? маф бы предпочла не верить в это, делая остановку, чтобы отдышаться, перевести тяжелеющее с каждой секундой дыхание. она решает дойти до дома пешком, просто чтобы проветрить голову, выкинуть весь негатив до встречи с соней, но пока всё получается плохо. обманывать кого угодно, а не себя, оказывается сложнее, чем маф могла подумать. и даже подойдя к нужному кварталу, она не чувствует себя готовой. готовой к встрече с соней, которую не предупредила о том, что придёт. которой не собиралась рассказывать о том, что услышала из врачебных уст. — «зачем? — крутится в её воспалённом мозге. — зачем впрягать кого-то в лишний раз?» она представила себе соню, всё ещё борющуюся с зависимостью от обезболивающих таблеток. представила соню, которая каждый день видела в зеркале лицо собственной матери. матери, не сумевшей справиться с болью. представила лежавшую в больнице сашу, её блёклое безжизненное лицо и сухие уголки губ, как у мертвеца. представила оксану, которая только начала жить. оживать. общаться с братом и сестрой, по которым столько лет скучала. наконец представила и другую соню. ту соню, что прожигает глазами дыры в её лбу. ту соню, у которой взгляд — что костры. на дне найдёшь только раскалённые угли. и взирая на них под краснотой захлопнутых век, она понимала, что не может. совсем не может рисковать всем этим. не может подвергнуть их подвешенный на нитке мир очередному крушению. делает после прерывистого вздоха шаг. ещё шаг. ботинками по лужам, по новому тротуару. вперёд, где опускается на горизонт красное солнце.

***

заходит без стука. почти бесшумно, ступая в такт биению сердца во вздымающейся груди, пока дома тихо, как в заколоченном гробу. и маф, крадущаяся по собственной квартире, вся покрывается этой волнительной тишиной, застывшим сумраком, что висел в прихожей, невольно, ожидая поднятого крика и вопроса «что ты здесь делаешь?» она была тут точно чужая, когда снимала с плеч лёгкую куртку и вешала её на крючок шкафа. когда клала на привычное место под комодом износившуюся за пару часов обувь и шла, закрыв в ладонях лицо, на кухню. там, как она и ожидала, в столь поздний час сидела, сгорбившись, соня. её локти были опущены на стол, подбородок едва дрожал, соломенные волосы лежали лоскутами на пояснице. она ещё не заметила маф, а потому держалась естественно, будто каменная статуя. в её ледяных глазах не отражалась ни единая эмоция. чёрные зрачки устремились вдаль. туда, где на чёрном небе поблёскивали огоньки ночных фонарей. маф, сама того не желая, снова размякла. снова пожелала положить свои большие ладони на эти худые сутулые плечи. нежность прошлась от кончиков пальцев до ушных раковин, и уверенность в том, что те сейчас горели, лишь заострилась где-то в районе рёбер. в её забитой мыслями голове варились идеи о будущих словах. тех, которыми она собирается объясниться. но каким бы разнообразным не был выбор, маф знала точно, что это будет что угодно, кроме правды. только ложь, ложь, ложь. ложь с безбожным заглядыванием в глаза, ложь с чувством тепла на щеках при виде чужого беспокойства. ложь рукояткой ножа в обнажённый живот. снова шаг, и на этот раз маф издаёт слишком много шума. сидящая за столом соня резко выпрямляется, вскинув голову. и за секунду, в которой они смотрят друг на друга, происходят сразу несколько вещей: 1) сталь в глазах сони мгновенно плавится. 2) маф давится горьким смешком, прислонив к губам сжатый кулак. 3) они обе перестают дышать. — привет. — произносится неловко одними побледневшими на холоде губами. взгляд падает на сползающую вниз бретельку чужой ночнушки. соня, затаив дыхание, продолжает смотреть на маф так, что та цепенеет. и больше ничего не говорит. ждёт, переминаясь с ноги на ногу, того, что она сделает. а соня без предупреждения подскакивает и кидается ей в объятия, захватывая туловище маф в плен своих рук, сладкого родного запаха, лезущих в лицо волос и походящего на мантру шёпота: — я ждала. я скучала. я волновалась. и маф тоже: «ждала. скучала. волновалась». но по-другому. её чувства, обетованные, не ломались даже под натиском нежных сониных прикосновений, а оставались холодными, уверенными в том, что язык нужно продолжать держать за зубами. — как ты сейчас? — спрашивает она ласково, всё ещё держа руки на её широких плечах, так что маф видит наспех стёртые влажные полосы на щеках и красные капилляры в уголках светлых глаз. — хорошо. — говорит, улыбаясь. говорит, вытирая пальцем солёные капли и игнорируя укол вины в боку, когда соня зыркает на неё с едва видимым недоверием. — «вот же догадливая», — проносится в голове быстрее выстрела в висок. а как иначе, когда на маф смотрят подобным образом? с мутнеющими зрачками, с бровями, сводящимися к переносице, с каким-то чудным тревожным пониманием. будто на ней, на маф и её толстой серой коже, было что-то написано. но в итоге соня просто улыбается в ответ ровным рядом красивых зубов и берёт её за руку. становится тепло. теплее от жара, разливающегося в тонкой сеточке вен. в слишком громком болтливом сердце, норовящем пролезть через ноздри, только бы не врать ей так: стоя на кухне под слабым жёлтым светом в весенние часы, пока рябь в глазах превращает стены в пыль, а её, соню, в центр всей мафтуниной вселенной. — честно хорошо, сонь. — пытается заверить ту ещё раз, обмануть усмешкой на поднятых вверх губах. конечно, ничего не срабатывает. маф видит это. видит в цветных радужках пресловутое «не верю», которое она любезно решила отложить на следующий раз. на следующий разговор с этим громоздким «давай будем честны друг с другом». мурашки бегут по позвонкам. по усталым конечностям, которые хочется расслабить. и соня лишь ухудшает ситуацию, когда не отстаёт от неё. когда, глядя ей прямо в лицо, в душу, запрятанную под килограммами плоти, вдруг произносит медленное тягучее: — маф... так, что она с хрустом ломается, трескается до основания в глубинах кровоточащего сердца, а на деле просто замирает статуей и супит чёрные брови. бледная, словно прозрачная соня стекленеет. её острые черты становятся строже, решительнее, весомее. взгляд, ранее мутный, обретает стойкую форму, чтобы маф могла разглядеть в этих разноцветных крапинках свою будущую смерть. да, маф знала, что соня упряма. что она не уступчива, капризна, угрюма и тверда. но то, что та не знала о самой маф, было ещё глубже, ещё несгибаемее и сильнее. какой бы мягкий нрав она не демонстрировала, маф никогда не была человеком лёгкого характера. и всё, что ей показала соня, для неё уже давно усвоено и переработано. и совершенно, совершенно не могло повлиять на её конечный выбор. это просто маф. просто маф и её типичное «сама», с которым она давит очередную улыбку и берёт на себя ответственность за эту тонкую худую фигуру в почти что шёлковой ночнушке. просто маф и её пальцы на чужом белом плече, ощущающийся настолько правильно контраст сониного холода и её жара. просто маф и её утомлённый вздох в сонину поясницу, когда они вновь обнимаются. когда маф, едва касаясь губами уха сони, бормочет свой на ходу придуманный обман. — мне сказали, что всё в порядке. просто нужно слегка подлечиться. лишь слегка. я чувствую себя хорошо. даже отлично. в больнице отвратительно. настолько отвратительно, что я теперь понимаю соню на все сто. нам нужно как можно быстрее забрать её оттуда. понимаешь? нужно заплатить наконец за эту квартиру и перевести её туда. к нам по соседству. господи, нам ещё столько нужно сделать... и соня, поддакивая быстрой речи, так резко начавшей литься из её уст, активно кивает маф на радость. с этими кивками пронзает кожу ток осознания: она отвлекла её. теперь всё точно будет хорошо. настолько, насколько это возможно. настолько, насколько способны будут её губы продолжать лгать. а маф знала, что может. и может сделать это так хорошо, что никто даже не заметит. никто никогда не заметит.

***

кулаки колотят боксёрскую грушу. удары летят на нарастающих скоростях. маф, месяц живущая с осознанием того, что шансы банально выжить ничтожно малы, старается выбить последнее из того, что есть. из каждого прожитого дня, из каждого пройденного часа, из каждой вытекающей каплями пота секунды. всё, лишь бы не затормозить слишком рано, не стукнуться лбом о бетонный столб так нелепо и не смешно в свои двадцать с лишним лет. удар. снова удар. ей жарко в спортивном зале в свой обычный рабочий день. дыхание учащается. удар. опять удар. тело подводит с ужасающей быстротой, но пока этого никто не замечает, маф не собирается останавливаться. удар. вновь удар. ну, хотя бы частично. её колени накрывает предательской судорогой, когда она показывает ученику, как надо уворачиваться. удар. удар. удар. маф бьёт так быстро и сильно, что уже перестаёт замечать всё вокруг. звуки сливаются воедино — в какофонию хлёстких апперкотов и хуков. а восхищённые глаза совсем юного ученика впиваются в натуженную мышцами форму своего тренера, сопровождают каждый сбитый резкий вздох слабыми обожающими аплодисментами. маф здесь не ходила — плыла. и это видно, даже когда она скрытно ото всех продолжала умирать. даже когда она прекращает демонстрацию спустя четыре минуты вместо привычных пяти. даже когда заместо типичного для себя строгого громкого выговора в адрес шалящих позади учащихся из неё выходит лишь среднее перекрикивание. жалкий прерывистый хрип. костью в горле застревает то самое неприятное осознание: «я уже не вывожу», и её точно молнией бьёт от этого, пронзает до самых костей электрическим током. она не уходит, а надевает перчатки на мальчонку лет одиннадцати и продолжает с ним урок ещё на протяжении часа, всё время то повышая, то понижая громкость своего голоса. ей больно. ей невыносимо больно, но останавливаться нельзя. лишаться денег, когда расходы только на себя превышали привычный лимит, было попросту непозволительно. ведь в напряжённых висках ежедневно стучали эти непривычно большие цифры. пачки денег на собственное лечение, которое можно было бы скрыть от окружающих. на выплаты за квартиру, в которой уже поселилась соня, за её сиделку и врачей, что постоянно навещали её. всё для помощи саше, для того, чтобы привести ту в чувства как можно быстрее. на радость кульгавой с оксаной, на счастье сони, на мафтунино личное удовлетворение. все эти вещи стоили того, чтобы сейчас, моясь собственным потом, она продолжала без устали работать и работать. работать для каких-то размытых целей вдалеке, из которых разберёшь только одно: помочь. помочь тем, кого она так любила. помочь тем, кто сейчас ждал её. хотел-не хотел, но она знала, что нужна им. нужна и соням, и саше, и даже оксане. нужна как каменная опора, как якорь в тёмном неспокойном море. и лишь поэтому кулаки всё ещё показывали апперкоты. лишь поэтому она терпела стеснение в суставах и ноющую боль под рёбрами. лишь поэтому прощалась с маленькими учащимися и принимала взрослых. лишь для этого, стирая ноги в кровь, она так желала жить. рабочий день заканчивается резко. тогда, когда её грудь вдруг содрогается в мокром всхлипе. да так сильно, что она даже отшатывается, прекращая делать что-либо вообще. острая потребность остановиться встала перед ней непроходимой преградой, горьким вкусом крови на языке от переусердствования. маф, борющаяся с одышкой, выглядела сейчас отвратительно. маф с вращающимся на глазах миром даже не осознавала, что до сих пор существует. перестаёт двигаться, ставит дрожащие руки на колени и отрывисто дышит. раз-два-раз-два, так долго, что чужие брови в ступоре поднимаются вверх, ко лбу, но маф может только дёрнуть головой в извинении и побежать в сторону уборной, дабы быстрее прийти в себя. ей не отвечают, но спиной позволяют почувствовать этот взгляд, недовольный огонь зрачков, что прожигает в недовольстве её широкую спину. и что она могла поделать с этим? ничего, если это бесконтрольный приступ боли от побеждающей остеосаркомы, что жила в её испорченных воспалённых клетках. она в стенах женского туалета — снова. подставляет руки под напор воды, смотрится параллельно в зеркало — в побледневшее недоразумение со следами усталости на некогда упругих скулах. хватается пальцами за раковину, вся сжимаясь от пульсирующей хватки в районе коленей, и дрожит-дрожит-дрожит. не потому что страшно и не потому что больно, просто до жути холодно. ветер — он выл в костях. в её ноющих суставах, что горели не при касании, а от одного лишь присутствия маф в собственном теле. потому от этого нет лекарства, нет выхода. единственное, что остаётся — ждать результатов лечения и выть, глядя на капли воды поверх кафельных плиток. вдох-выдох, а не получается всё равно. маф только зря снова тратит секунды. зря пытается вообще что-то с этим сделать. сжимает зубы и челюсти, представляя, что кладёт под язык волшебную пилюлю от всех своих недугов, что в одно мгновение все проблемы рассосутся, словно таблетка. словно штучка успокоительного, действующая на мозг, как синяки, полученные с гравия. — «нужно лечиться». — думает она вновь, как месяц назад. как в те первые двадцать четыре часа после объявления диагноза. — «ещё сильнее и лучше. я выкарабкаюсь. обязательно выкарабкаюсь». — и маф действительно хочет верить в это. господи, она ведь всё-таки мафтуна! мафтуна, вся звенящая мышцами. мафтуна, прожёгшая дыры в своём же сердце. мафтуна, что не боится пустить в ход кулаки, но стесняется сказать зеркальному отражению ужасающую правду. «лечение, протекающее у неё, состоит пока из одних только неудач». она успокаивает себя тем, что, в целом, надежда ещё не потеряна. маф ведь к тому же не всё перепробовала. а впереди её ждала химиотерапия. экспериментальная и без выпадения волос. та, которую, как её заверили, поражённый раком организм примет на ура. маф просто нужно было больше отдыхать. не так, чтобы не работать вообще, а лишь уменьшить количество тренировок в неделю. её мозг трудоголика содрогается при мысли об этом. о том, за какой ширмой ей придётся прятаться тогда, когда она перестанет перерабатывать. надо будет обманывать соню в три раза больше? внутри себя подсчитывает то, сколько делает в день этих уроков, и ужасается, срывая с губ вздох не мимолётной боли. намереваясь работать изначально меньше, маф, оказывается, всё это время переутомлялась. стон. очередной стон, но более громкий, более отчаянный проходится по стенам туалета. это колено сводит в изнуряющей боли. настолько сильной, что оттуда она выходит, уже прихрамывая. вся взмокшая от пота, бледная, как лист бумаги, и до безумия жалкая. «мафтуна абдиева, кричащая на всех своих учеников, теперь выглядит хуже зашуганного зайца». — только и размышляет об этом она сама. — мафтуна! — вдруг подбегает к ней другой здешний тренер, её коллега со «смешными усами», как любила говорить соня. от досады она даже немного фыркает, настолько не хотелось того сейчас видеть. видеть с кожей цвета пергамента, красными искусанными губами и влажным скривившимся ртом. но он всё же подходит. подплывает, желая послушать, что та скажет насчёт: — твоей загадочной болезни. — моей загадочной болезни? они переглядываются. зрачки маф увеличиваются. странная опаска мелькает в её почти чёрных глазах. желание сказать «ты не знаешь о чём говоришь» висело между ними неловкой немой паузой, мафтуниными сжатыми от недоверия кулаками. — ну колись, маф. вижу же, что плохо тебе. почему больничный не берёшь? так жалко денег, что ли? — и он смеётся. смеётся так, будто у маф не прогрессирующий рак, а простуда, и от этого невнятного хохота у неё закладывает уши. она не отвечает, только пожимает плечами и кивает на выход, будто упрашивая разрешение уйти, сбежать отсюда как можно дальше. мужчина вздыхает, бросает ещё один заинтересованный взгляд на маф и ретируется, а та, в свою очередь, решает уйти окончательно. быстро со всеми прощаясь, она выходит из спортзала. спешит куда-то, но место это — не дом и не больница. она, честно, даже не знает, куда спешит. лишь движется по инерции с болью, что ведёт её вперёд по пропечённому солнцем тротуару, пока в лёгких булькают пузыри и лопаются воздушные шарики. жизнь странным образом слишком быстро менялась, и маф не знала, как к этому приспособиться. как научиться существовать в темпе, когда не понимаешь, к чему это, если жизнь и так коротка. если всего, что было, завтра может и не быть. жаркое небо давит на заполненную сплошным негативом макушку. маф, не выдерживая этого всего, делает единственное, что ей хоть как-то помогает. звонит соне. — алло? маф? — доносится на другом конце звонка её хриплый голос. домашний, словно только что проснувшийся, и от одной лишь картинки в голове с отдохнувшей всласть соней маф становится теплее на помятой душе. — привет. — говорит она, почти смущаясь. просто потому, что это соня. это её голос в трубке и слова, испускаемые ею. это то, что нужно маф для того, чтобы успокоиться. для того, чтобы чересчур быстрые удары сердца в груди наконец замедлились. слышится копошение на заднем фоне, и маф могла поклясться, что соня ухмыляется. она видела её усмешку, видела сдвиг губ и блаженный ангельский взгляд через чёрный экран телефона. — чем занимаешься сейчас? я иду с работы. — говорит она, переходя пешеходку и направляясь к подземке. пешком. просто потому, что в последнее время чрезмерно нуждалась в проветривании своей наполовину сгнившей головы. соня лениво зевает и наверняка потягивается, как кошка. она сначала мямлит что-то нечленораздельное, а после выносит громкое чёткое: — ничем. маф улыбается с этого ответа, держась рукой за стонущий бок. ей было достаточно. достаточно того, что соня спокойна и находится в сохранности. что она ждёт её где-то там в их доме, в их квартире, в которой без неё уже нет даже смысла. маф спешит. всё же переходит на лёгкий бег для того, чтобы побыстрее оказаться там, где хрипотца в голосе сони пробормочет ей всякую мелочь на ухо. мелочь, под которой боль, воткнутая во всё её тело, станет хоть чуточку легче.

***

она доходит удивительно быстро. с уже прилипшей ко лбу чёлкой и невыносимо болящими ногами. всего два-три шага — и она снова здесь, стоит всё в той же прихожей и видит, как под слабым жёлтым светом искрится соня. ожидавшая её весь последний час соня. бледные руки снова обнимают её. нос опять зарывается в изгиб чёрной майки. ленивое «ма-аф» исчезает там же, в глубине воротника. а сама она, покрытая инеем в тёплую позднюю весну, ластится сильнее. так, будто каждая секунда у них под запретом. и это похоже на сказку — делать то, что нельзя. нельзя любить соню, но она с радостью нарушает это правило. обходит надоедливый постулат, как растянувшуюся на дороге лужу. любить соню — значит нарушать все общепринятые нормы. маф это усвоила давно и была до безумия благодарна за то, что ей дали время на любовь к соне без мыслей о том, как она неправильна и губительна. «что за бред? — взрывается в виске её бенгальский огонёк, когда губы сони оказываются на её щеке. — как это может быть неправильным?» она не знает, почему так резко задумывается об этом. о вещах в её жизни, которые другие назвали бы ошибкой. и соня в этом списке должна была быть на первом месте. для всех, но не для неё. — о чём думаешь? — спрашивает из-под свода своих длинных ресниц, с прочерченной на белом лбу тонкой морщинкой. она обеспокоена — это ясно как день. и хоть соня никогда не давит на неё, не нападает с просьбами говорить, маф не может этого не замечать. и не может, даря ей очередную мягкую улыбку, не соврать. остальное «ни о чём» срывается с губ, с её растянутых в усмешке губ. и соня едва заметно темнеет, блекнет на глазах от очередного толчка в грудь. что-то вроде даже жалости разливается у маф внутри при виде этого. соня выглядела так, что её хотелось пожалеть. да, она выглядела намного лучше и могла ходить сама, лишь слегка прихрамывая, но это не отменяло для маф того факта, что это соня. её любимая соня, которую она обещала беречь от всего плохого. даже если плохое — она сама. — хватит. — раздаётся вдруг и бьётся о стены сплошным сиюминутным порывом. маф, вскидывая бровь, говорит: — что «хватит»? — хватит врать. хватит делать вид, что я ничего не вижу. — между ними нет злобы, нет напряжения. соня не звучит обиженно, не выглядит раненной мафтуниным выборочным молчанием. в её голосе только искренняя, какая-то чересчур голая взволнованность, которую маф могла бы тронуть пальцем, если бы захотела. она этого не хочет. — соня. — выходят из неё предупреждающие нотки, вскинутые вперёд ладони, которыми она готова обороняться, если понадобится. без применения злобы, без вопросов конкретно к соне, которая просто желала знать, как та себя чувствует. — мы же говорили об этом. она мягкая и знает об этом. настолько, что сонины неосознанные попытки вернуть когда-то существовавшую в жизни нестабильность оборачиваются пылью. они не ссорятся. вообще больше не ссорятся. потому что маф понимает соню, а соня понимает маф. и каким бы ни было желание встряхнуть их общий воздух, всё оставалось ровным, как гладь кухонного стола. маф могла уступить. могла притвориться, если это было нужно. соня могла замолчать. могла, понимающе нахмурившись, сказать, что всё понимает. хотя, конечно, это было не совсем так. соня, глядящая на неё в упор, видела многое, но упускала главное. видела залёгшие под глазами тени, видела искусанные губы и исцарапанные ногтями руки. видела чуть заметную дрожь по утрам, когда та шла на работу. видела странную плёнку бессознательности в глазах, которая бывает, когда упорно отодвигаешь от себя нежелательные мысли. соня знала, потому что сама переживала подобное. состояние онемелое, немощное и бесцветное. оно накрывало её на протяжении нескольких лет резкими беспорядочными периодами, а всё из-за того, что ей однажды пришлось пережить. вытерпеть, как девочке, как женщине то, о чём не знал ещё никто во всём белом свете. это то, что иногда догоняло её во снах. запах дыма и жжёный вкус сигарет на языке. ощущение фантомной руки на коленке, собственные маленькие ладони и чужие огромные. те, что стянули в плен девичьи запястья. те, что лишили тело четвёртого слоя кожи и навсегда, навсегда забрали с собой ощущение безопасности. человеком, который сделал это с ней, был её брат. а мужчиной, что посмел сломать маф так же, как соню, являлся неизвестный ей абдуллаев рустам магомедович. ему больше тридцати, жил он в москве, не женат и бездетен. соня была осведомлена о том, что тогда случилось. знала лучше, чем та могла бы подумать. но раз она думает, что соне не нужно слышать об этом, то пусть так и будет. она лишь хотела подтверждения. подтверждения того, что маф плохо, и разрешения ей, соне, утолить её боль, как жажду. только и всего. но маф, как и месяц назад, не была готова даже к этому, и соня не смела её за это осуждать. — знаю, — прокатывается вздох по квартире. — просто я хочу быть ближе. хочу поддержать тебя. как ты делаешь это со мной. и маф тут же вздыхает вслед за ней. вздыхает, опуская вниз напряжённые до этого плечи. соня, стоящая на расстоянии в жалкий сантиметр, может прочесть в чужих глазах давно надоевшее «не нужно». «не нужно беспокоиться обо мне». «не нужно заботиться обо мне». «не нужно. не нужно. не нужно». честно говоря, временами маф была попросту невыносима. — ты делаешь достаточно. — уверяет соню маф, беря её холодную кисть в свою. — более чем достаточно. так тихо и так глубоко, решая заглянуть своими тёмными глазами в её светлые, что соня банально теряется и бросает взгляд, запутавшийся, смущённый, в противоположный угол комнаты. это схоже с пыткой. видеть, как практически чёрные радужки источают тёплое, почти густое свечение. как оно, впиваясь в неё, так сильно нагревает градус до этого озябшего тела. как маф только одним своим существом заставляет соню проглотить собственные слова. она молчит секунду. молчит две. а на третью, поднимая глаза на маф, на её мягкое внимательное лицо, лепечет быстро, но внятно: — я просто хочу, чтобы ты знала, что я рядом, и что всегда готова помочь тебе. — брови маф чуть удивлённо вздымаются вверх, и соня думает, что это успех. успех просто суметь достучаться до этой медной головы. — что бы ни случилось, — продолжает на выдохе, вынося из души слова со скоростью вздоха, — я на твоей стороне. и всегда, блять, буду рядом. даже не думай в этом сомневаться! в конце она уже срывается на крик. тихий, на самом-то деле, но оглушительный в полумраке кухни. от него даже маф отшатывается назад на полшага, сверкая стоящим в глазах удивлением, немым вопросом, вытекающим из век. — поняла? — говор будто бы с угрозой, а на деле соня чуть ли не плачет, шагая вперёд к маф, смотря прямо в её почему-то блестящий взгляд. маф молчит уже где-то с минуту. не так, как соня. для неё молчание — тяжесть. отражение смятения в нездоровом цвете лица. у сони за эти шестьдесят секунд успевают полопаться к чертям все нервы — настолько сильно она ждёт её слов. хоть чего-то, что показало бы реакцию, чувства, находящиеся в плену крепкой плоти. и тут губы маф начинают двигаться, глаза — бегать из угла в угол, а брови — хмуриться. стиснув кулаки и заиграв желваками на скулах, она наконец произносит это: — поняла. и для сони мафтунино «поняла» больше, чем слово, больше, чем что-либо на свете. оно рвётся в груди затянутыми швами, ощущается как освобождённые после ножных кандалов запястья, потому что она верит ей. верит каждым шумом в сердце, верит смятыми в салфетку словами, что застревают в горле. верит на этот раз взаправду. в ней не остаётся ничего острого и режущего. только бесконечный пух, с которым она тянется обратно к маф. а та принимает её по-прежнему тепло, пряча слегка стыдливый взор и покрасневшие щёки в ткани чужой футболки. соне хочется сказать «я люблю тебя», но это уже слишком. слишком открыто, слишком сильно и слишком очевидно для того, чтобы выйти наружу. так нельзя. это неправильно. это выходит за грани того, что ей можно и нельзя. пальцы сжимают майку, вновь погружаются в ворот, как цепляющееся за мать дитё. сейчас она им и была. ей нужна маф. нужна. нужна. нужна. нужна как таблетка от боли, нужна как аналог алкоголя в пустующих без него венах. нужна как жар в минуты холода. нужна как вода во время засухи. жажда. вот что её одолевало. соню и скрывающую от неё что-то маф. но они справятся. так она думает, так она считает, когда не в первый и не в последний раз проходится смазанным поцелуем по горячим щекам, когда устремляет полные мольбы глаза на её инородные и говорит, прижав губы к костяшкам чужих пальцев: — пожалуйста, доверяй мне.

***

— как думаешь, долго ещё это будет продолжаться? и маф, хоть и не знает, что та точно имеет ввиду, с уверенным видом говорит: — может месяц, может полгода. может год. может всю жизнь. соня как-то невесело, но по-доброму, по-своему усмехается, и маф снова заглядывается на её острую красоту. соня всегда выглядела так, будто готова сломать кого угодно. у неё был резкий ледяной взгляд и плотно сжатые губы снежной королевы. и маф не станет врать, она действительно холодна. но холодна по-своему. — «у сони, — как она любила думать, — всё по-своему». они стоят на балконе ещё минут десять, смотря, как проезжают мимо машины и как движется жизнь в вечно бодром городе. на горизонте вместо заката пылали многоэтажки. большие-большие муравейники, среди которых в отдалении примостилась и их подруга. их соня. маф понимает, что девушка задумывается о ней, когда видит устремлённые вдаль глаза и опустившиеся уголки губ. скучала. волновалась. думала. о чём же? — о чём думаешь? — спрашивает, подойдя ближе и возвышаясь над ней практически на целую голову. соня, не поднимая взгляда, отвечает: — о ней. я пойду к ней завтра. не могу думать о том, что она там... — одна. они смотрят друг на друга мучительно долго. соня — уязвимо. маф — решительно. — но она не будет в одиночестве. та сиделка хорошая, сонь, ты сама видела. но соня не очень-то и хочет слушать её, и маф это понимает. — знаю я, просто она до сих пор слишком уязвима. я даже не знаю, чем она занимается большую часть времени, она не говорит об этом! — учится ходить, проводит время с врачами и посещает сашу. ты знаешь. их глаза встречаются вновь. встречаются, чтобы столкнуться мнениями, разными взглядами на одну ситуацию. у маф было хладнокровие. у сони было время. время, чтобы узнать, кто этот человек — кульгавая софья, что недели три как была уже не в больнице и жила в нескольких кварталах отсюда. близко, но недостаточно, чтобы успокоить вечно горюющее по ней сонино сердце. — «маф не понять этого. — крутится в её разбегающихся мыслях. — не понять моего страха за неё». но маф видит это, чувствует изнеженной кожей, по которой бегут холодные мурашки. и действительно, действительно-действительно-действительно желает это понять. она тоже боялась. тоже чувствовала долг, висящий у неё на шее. но всё же то, что было между сонями, являлось чем-то иным. не тем, что можно было восполнить материальной помощью, той, которую обеспечивала маф. соня переживала за кульгавую, как за сестру. как за собственного ребёнка. и её обязанностью, обязанностью мафтуны, было продолжать быть рядом. настолько, насколько ей ещё отведено. — мы пойдём к соне. и вместе с ней навестим сашу. все вчетвером. ты, я, соня и оксана. давно пора было это сделать. верно? — произносится предложение мягким, завлекающим тоном, и соня с радостью соглашается на него. оборачивается так быстро, что кружатся вихрем пряди волос, с улыбкой на лице цвета розового фарфора. — и как можно быстрее. идёт? — очередной вызов в пылающих льдом глазах. маф просто до невозможности обожает эту девушку. — идёт.

***

когда это происходит, соня даже не может нормально заговорить. всё, что выходит из неё — это полузадушенный всхлип и тяжёлые томные вздохи. оттого, что слишком много знакомых лиц вновь смешиваются в одно. оттого, что множество рук касается поверхности её чувствительной плоти. оттого, что чересчур родные голоса обдают виски своим привычным тёплым дыханием. «что вы здесь делаете?» — хотела бы спросить она у силуэтов, нависших над ней грузной тенью в столь раннее утро, но вопрос этот так и повисает в воздухе, остаётся проигнорированным и забытым в тиши белоснежной палаты. — мы пришли забрать тебя домой. в твой новый дом, соня. — шевелятся губы маф над её помятым, до сих пор не проснувшимся лицом. — вы будете жить там вместе с сашей, когда её выпишут. — продолжает за неё григорьева, не переставая глядеть на соню со странной вязкой осторожностью. словно та хрустальная. словно может сломаться из-за одного небрежного прикосновения. — мы перетащим все вещи оттуда сегодня. — напоминает о себе в последнюю очередь оксана, и та выглядит особенно взбудораженной. светящейся изнутри каким-то неведомым желанием забрать соню из цепких больничных лап. и она была бы только рада уйти... но... но... — саша. — имя её прорезает воздух остриём бритвы внезапно и без предупреждения. заставляет их всех — и маф, и соню, и оксану — мгновенно заткнуться. когда же как зрачки самой сони начинают неистово дрожать, трястись о кольца радужки, жалея, что не могут выйти за её пределы. что не могут окрасить в чёрный склеру глазного яблока. — её тоже выпишут, — выходит из тишины голос оксаны. — но потом. надо дождаться ответа врачей. но вы в любом случае будете потом вместе. но соня не хотела этого «потом». все эти дни, все часы, которые она провела в одиночестве, под боком у неё крылся только один человек: саша. саша в мыслях, саша на устах, саша на кончиках пальцев. как долго её собирались держать здесь? сколько недель или месяцев они намеревались удерживать её? хранить, как принцессу в башне, взаперти. не имело значения, пугала ли соня сашу, признавала ли соню саша. ей хватало того, что они находятся под одной крышей, на расстоянии в несколько коридоров друг от друга. а что теперь? соню спасали. соню вытаскивали из эпицентра ада, но саша опять оставалась позади, саша снова продолжала вымаливать грехи за них обеих. саша, не соня. и это злило её до горячей слезинки в углу глаза. до надутых в обиде губ за странную человеческую несправедливость. вновь соня оставляла сашу одну в кромешной темноте. вновь соня становилась предательницей. и самое жалкое, что она даже не могла крикнуть на это «нечестно!» — что с тобой? — вдруг интересуется маф, пытаясь прочесть крутящуюся без остановки юлу навязчивых мыслей в чужой голове. — хорошо себя чувствуешь? она кротко кивает, опасаясь поднять взгляд на неё. на девушку, вытаскивающую их всех со дна. серьёзно, что маф уже успела сделать для них? а что они для той сделали? соня не могла этого понять. не могла понять её желания расплачиваться за когда-то оказанную помощь. соня даже не считала, что помогла ей тогда. это была саша. это всё была саша и только она. она была тогда добра. она тогда не могла позволить несчастной девушке остаться одной. соне никогда такой не стать. не стать настолько светлой, бескорыстной и мягкой. не стать, как саша, ангелом, воплощением божества во плоти. ей остаётся лишь молить об этом. молить господа каждый день о том, чтобы приблизиться к саше хоть на полшага. так почему это происходило сейчас с соней? почему самое лучшее доставалось в конечном итоге не саше? ей не позволяют ни задать этот вопрос, ни поразмыслить о нём. три пары рук осторожно, при помощи медсестры поднимают её с кровати. она может чувствовать их волнение кожей, когда вновь усаживается на инвалидную коляску и готовится ехать на последний осмотр. они невесомо поглаживают её. треплют щёки и волосы. проходятся кончиками пальцев по бледным исхудалым кистям. смотрят так, что неловко. в чужих глазах отражение нежной трепетной любви и взвинченного ожидания. в тот момент до сони доходит, как сильно они этого желали. как сильно хотели вернуть соню обратно в свой мир. но принадлежал ли он ей теперь? соне вручают копии результатов обследования, дают наставления на протяжении долгих минут о том, что она должна делать, в каком порядке и с какой скоростью. во время этого её плечо не прекращает стискивать соня, столь изменившаяся, что это даже пугало. сломанный нос сделал лицо грубее, а шрам на губе — внушительнее. соня словно потеряла свою старую смешливость, язвительность. в её глазах не блестел задор. лишь простирались волны бесконечной обеспокоенности. той, с которой она сейчас смотрела на неё. выгибает бровь вверх, чтобы немо спросить «как ты?». так, как они любили делать в прошлом году. а кажется, что в другой жизни. соня поправляет белокурый хвост и одними губами бормочет «нормально». «нормально». — перебирает это слово на языке. мычит вялое нор-маль-но с той же леностью, с которой оно прозвучало у неё в голове. нормально. в конце концов, нормально может быть даже здесь. так что совсем она ей не поверила. григорьевой нужно было подучиться вранью. ничего и никогда не могло быть просто нормально. но вот наступает тот самый миг — миг, когда между ней и внешним миром остаётся лишь одна ничтожная преграда — и сердце норовит выскочить из груди, упасть под колёса и расплавиться от силы гнетущего жара. «там солнце. — думает она. — там солнце и настоящее голубое небо». но не солнце волновало девушку и не небо, а жизнь, кипящая под ними. она боялась не выдержать вновь её напора, боялась оказаться прижатой, стеснённой новообретёнными обстоятельствами. а потому услышать скрип открывшейся двери было как родиться во второй раз, как ступить впервые по саду эдема. улыбка — вот что висело на лицах всех остальных. они улыбались ей белыми зубами в попытках даровать надежду и сопроводить соню в рай. улыбалась и соня, и оксана, и маф. они катили её по дороге так, будто везли в аркадию, не меньше. она слышала затылком их весёлые смешки и ужимки. чувствовала, как и ей передаётся часть этого счастья, но не могла вкусить его полностью. не могла вонзить туда зубы одна. без неё. солнце яркое. слепящее зажмуренный взгляд. оно струилось по всему её телу. по плечам, скулам и губам. соня даже могла ощутить вкус его лучей во рту, настолько тёплым оно было. полностью противоположным огню больничных ламп, на которые она смотрела беспрерывно несколько долгих месяцев. и так странно, что теперь над ней не потолок, а воздушные облака, живые, полные судеб высотки. странно, что в ушах не писк, а громкий рокот проезжающих мимо машин, при виде которых она невольно съёживается. тело помнило, как больно гореть вместе с ними. как сильно может сдавить туловище всего лишь легковушка. всего лишь машина, что в одну секунду перемалывает твои кости, а в другую сдирает до мяса плоть. словно жизнь — игра, а соня — игрушка. она помнила всё это, поэтому дрожь прорывается сквозь рубцы, шрамы и ожоги. просачивается через них первобытный ужас. страх, видневшийся в каждом сантиметре побледневшего лица. и видимо, его быстро замечают. ведь оксана вдруг останавливает коляску и долгую невыносимую минуту глядит на неё. глядит с тревожным блеском в глазах, глядит с решительной мыслью подбодрить, поддержать, успокоить, если это будет возможно. соня знала, что нельзя. огонь, проникший в неё извне, было не потушить. он покрывал уже добрые шестьдесят процентов тела, а душу так и вовсе превратил в пепел. соня знала, знала, знала это. что исцеления как такового не существовало в помине, а значит, она помечена. выбрана как агнец. как символ искупительной жертвы. но оправдалась ли она? — сонь, всё хорошо? — голос нежный и мягкий льётся в уши. оксана, выглядящая лучше, чем неделями ранее, ставит руки на её колени и опускается наземь, чтобы посмотреть на девушку снизу-вверх. остальные тоже присоединяются. наблюдают за сменяющимися эмоциями на лице подруги, вчитываются в каждый сделанный ею вдох. легче от этого не становится. но она всё равно кивает, понимая, что должна будет добровольно сесть в машину. снова. снова ехать по мкаду с невозмутимым выражением, стойким и равнодушным духом, притворяясь, что её не трясёт от уродливого страха. делая вид, что всё уже отпустила и забыла. а такое не забывается, не забывается, не забывается... — соня! — резкий вскрик выводит её из транса. щелчок длинных пальцев раздаётся перед носом. григорьева, видя в кульгавой чувства, которые переживала сама относительно недавно, не может не вмешаться. она берёт чужую запотевшую ладонь и произносит полушёпотом, заглядывая вглубь карих глаз, уверенное: — ты в безопасности. и соня знает, что это неправда, но подпитывается её уверенностью. позволяет ей потечь по подбородку багряными струями. разрешает осесть у неё на языке сладкой горечью. той, с которой она садится при помощи оксаны в раскрывшийся перед ней автомобиль. той, с которой она едет, опустив взгляд в пол, в странную, новую, рождающуюся у неё перед глазами жизнь.

***

— думаю, это лучше поставить здесь. — да нет же. неси сюда! — оксан, подойди пожалуйста. просторная квартира наполняется гомоном троих девушек. возможно, всего двух, потому что говорят в основном соня и оксана. у них в руках картонные коробки в несколько рядов, где лежат их с сашей немногочисленные вещи. шампуни для волос, полотенца, расчёски, фен, о существовании которого она еле вспомнила, когда увидела спустя столько времени. одежда, любезно отсортированная по сезонам, износившаяся обувь, выглядящая несуразно на фоне сверкающего от новизны пола. всё это ранее принадлежало им обеим. там, в давно ушедшей жизни. и смотря на них с величины своего роста (сидя при этом на инвалидной коляске), она больше не могла разглядеть что-то кроме дешёвой обёртки, оказавшейся случайно в таком хорошем месте. это была не однушка в кузьминках. не квартира в забытой богом пятиэтажной хрущёвке. не их с сашей ранее существовавшая действительность. они, выросшие на деревенской неприхотливости, а после перебравшиеся в городскую пыльную изоляцию, и не подумали бы, что окажутся здесь. там, где кругом царила чистота с идеально выкрашенными стенами, пустым, ничем не захламлённым балконом. ту квартиру будто готовили на сдачу милой семейной паре со скромным бюджетом в триста тысяч в месяц. деньги, которые соня и в руках-то не держала. а маф ими распоряжалась. сейчас та перетаскивала вместе с оксаной диван на противоположный конец комнаты, потому что того захотела всегда любящая хозяйничать соня. — вот так красиво, а вот так нет! — тумбочка стоит убого. подвинем её. — а если в будущем сменить обои? как думаешь, сонь? тебе понравится, соня? конечно же, ей было глубоко наплевать на это. в её мозгу, приросшем к холодным подушкам больницы, не нашлось место для мысли: «это мой новый дом». вдруг окажется, что это сон, и сейчас она откроет глаза и окажется снова запертой в перевернувшейся машине, заточенной в геенне огненной? думать об этом — значит вызывать у самой себя приступ тошноты, и только этим и занималась соня, не скрывая собственной рассеянности, потерянного лоска в глазах, смятения в дрожащих пальцах. впервые за долгое время она не чувствовала озноба, а тряслась всё равно. от расстроенных нервов, от слишком сладкого послевкусия во рту и накрывших уязвимый позвоночник ожиданий. чем теперь она должна была заниматься? как именно должна была интегрироваться обратно в эту жизнь, если забыла, каково расчёсывать самой себе волосы, идти пешком до метро и мыть посуду после обычного домашнего ужина? что вообще теперь значил этот домашний ужин? дом. квартира. свой угол. своё место в большом необъятном мире. соня получила его и не могла того осознать, представляя себе, что всё это неправда. что она нагло грезит. мечтает заместо того, чтобы посмотреть правде в глаза. — «о чём ты думаешь? — говорил ей голос в голове. — ты даже не работала и все финансовые проблемы скинула на сашу только для того, чтобы учиться в своём никому не нужном вузе. он бы не дал тебе ничего, кроме сотен испачканных листов, а ты продолжала заниматься этим и жить как вошь. такая, как ты, не накопила бы и на первый взнос за ипотеку. о каком своём доме ты рассказываешь? у тебя его попросту нет». а маф сказала, что есть. она пресекла все предубеждения сони, села рядом с ней и улыбнулась своими добрыми глазами, в очередной раз поздравив с новосельем. хотя это не её, не сонина совершенно заслуга, и знание этого не позволяло ей так размякать, так глупо и наивно поддаваться всеобщему всплеску радости. — брось, это всё ты. — смущённый взгляд упирается в колени. — если бы не ты, всего этого не было бы. и меня тоже не было бы. — признание льётся легко, ведь соня уверена в нём. знает, что не сидела бы сейчас тут, если бы не помощь маф. если бы не оказанное ей небесное спасение. — ты пришла к нам, как ангел. а я до этого в них не верила. маф на слова эти осекается, а стеснение вспыхивает вмиг на её смуглых щеках и смехом разливается сквозь губы. она думает, что это шутка. и так бы решил каждый второй человек на планете, но соня говорила искренне. маф не пришла бы просто так. это всё точно исходило откуда-то извне. имело корни где-то в километрах над её головой. словно она посланница бога. самого отца. его любимое дитё в одеяниях смертного. соня верила в это. верила. верила. верила. верила. и её блуждающий взгляд, тем не менее, всегда возвращался к маф, ища в ней что-то, о чём она читала в библии. была ли абдиева перерождением серафимов? соня полагала, что да, засмотревшись исподлобья на чужие крупные черты. может, этим всё и объяснялось. не странным желанием маф помогать, не её чересчур эмпатичным нравом, а каким-то небесным божьим наставлением. тогда она могла бы в то поверить. вздохнуть облегчённо, потому что воздались молитвы и явилось милосердие, которое пришлось выпрашивать столь долго. на этом она и остановилась. маф — её ангел-хранитель. архангел в спортивной форме. — за соню! — раздаётся вдалеке голос оксаны. настолько далеко, что она даже не слышит его с первого раза. а это сильно разнилось с их предыдущим опытом в квартире из тридцати квадратов. простор отныне был везде. он освежающе действовал на опущенную грудь и позволял, насколько возможно, делать большие отрывистые вздохи. будто до этого им никогда не удавалось просто задышать. что ж. теперь она дышала. жадно ловила искусанными губами каждый глоток. сильно. сильно. сильно. всматривалась немного панически бегающими из угла в угол зрачками в узорчатые обои. сильно. сильно. сильно. эта свобода пульсировала у неё в груди. во всё ещё слабых руках, которыми она держалась за протянутую кружку с водой. билась о виски с настырными «и что теперь?» а кто бы знал ответ на этот вопрос. уж явно не соня, от слишком быстро разворачивающихся событий и новых живых впечатлений готовая вырубиться на месте. — за соню! — подхватывают двое девушек после оксаны. гомон становится громче, больше. и всё это время они просто говорят. просто чувствуют, как развязывается цепь на шее, и дышат. дышат так, будто бы им всем по двадцать, жизнь только начинается, а впереди их ждут только хорошие, наивно хорошие вещи. и соне на минуточку даже захотелось в это поверить.

***

первой ночью ей становится страшно. несмотря на то, что рядом осталась оксана, решившая быть с соней до тех пор, пока не найдётся сиделка; несмотря на то, что почти ничего не напоминало о саше; несмотря на то, что... но она понимает, что лжёт, когда говорит себе это. сашу было не отпустить, изменив цвет стен. саша была везде, как кожа. как часть её уродливой нагроможденной плоти, которую та впервые увидела в зеркале. просто в ванной оно оказалось большим, во весь рост, и оксана, помогая соне помыться и раздеться, не учла то, что она могла ранее этого не видеть или не замечать. того, во что всё-таки превратилось её тело. случилось это так: в комнате только подсветка на длинном сияющем зеркале. соня сидит, изнуренная, на коляске, протягивая руки оксане, чтобы та сняла повязки и сменила их на новые. это была привычная процедура. привычный вид на большие глубокие раны. она на них уже насмотрелась. но тут происходит то, чего ранее не случалось. оксана решает осмотреть не только её руки. слегка стушевавшись, соня соглашается. ей становится неприятно с того, что с неё стягивают верх. даже если это оксана, даже если на протяжении нескольких месяцев это проделывали ежедневно в больнице. просто ей не нравилось чувствовать на себе чужие руки в таких будничных повседневных ситуациях. но не в этом была суть. её бровь дёргается, когда футболка оказывается на бортике ванной. это сразу же заставляет щёки заалеть, а спину покрыться холодными мурашками. оксана не говорит ничего секунду, две, три, четыре, а на пятую вдруг резко поднимает на неё свои медовые глаза и пытается улыбнуться. соня на подобное не ведётся. тогда она хочет вскрикнуть, потребовать, чтобы её одели вновь и вернули в кровать, но взгляд, зоркий, тёмный, касается отражения на прозрачной поверхности. ловит на нём свои внезапно возникшие черты. — сонь. — скулит что-то под нос оксана, на что она не обращает абсолютно никакого внимания. ей лишь нужно было увидеть. увидеть себя в этом чёртовом зеркале. подъезжает к нему, забывая об оксане, забывая о неудобной наготе на её груди. и смотрит. впивается глазами в собственное тело. понимая, что раньше просто не находила в себе сил подумать о нём. поразмыслить подробно о том, а что с ним вообще случилось. теперь она видела это перед собой. видела прекрасно до самых маленьких отметин и следов. следы. следы вспыхнувшего тогда огня. следы, перекрывшие собой весь её когда-то обычный человеческий вид. ожоги не просто большие, не просто покрывающие поверхность сониной кожи. они были ей. вогнутые, погруженные в самые глубокие её слои, ожоги заставили её плоть свисать вниз. сделали её дряблой и мёртвой. иссохшей, как лист гербария. глубокие ранения простирались от пупка до ключиц неравномерными всплесками. где-то её бледная кожа сохранила свой обыденный белый цвет, но по большей части вся порозовела, стала как вода после вымытых в крови рук. а брюхо словно вспороли ножом. настолько неестественно оно выглядело на слабом свету. обугленное и истощённое, будто бы обгрызенное и обглоданное стаей гончих псов. с костями, выпирающими из-под точно сваренной в кислоте шкуры. это не было её телом. её обычным стройным телом, которое вызывало в соне чувство стыда и дискомфорта. нет. нечто другое. не исследованное, не изученное. соня не могла назвать то, что видела перед собой, ни девушкой, ни парнем. это бесполое инопланетное существо взирало на всё с неохотой, с чуть скривившимися от отвращения губами и попросту страшной, уродливой грудной клеткой. на месте, в котором раньше виднелись округлые полушария, теперь находился только рубец. один сплошной рубец на шероховатой поверхности кожи. настолько большой, что охватил собой весь её периметр. сжёг выпирающую форму к чертям. так, будто соня — брак. неудачно вышедший расходник. подушечки пальцев завороженно касаются ложбинки меж когда-то бывших грудей, и участок кожи тут же пронзает острой фантомной болью, агонией, сравнимой только с горением заживо. она не издаёт ни звука. лишь бледнеет, теряя себя на глазах, чувствуя, как накатывает исподтишка тошнота от осознания. страшной. соня стала страшной. — всё не так уж и плохо. — звучит тихий понурый голос оксаны где-то за ухом, и это действует на неё неутешительно. слеза, одинокая и горячая, всё-таки скатывается по щеке свидетельством хлынувшей слабости. плечи опускаются, всхлип выходит где-то из глубин горла. она окончательно сломалась. теперь их много. много слёз, много звуков, сливающихся в эхо. и соня не может остановиться. не может прекратить плакать. солёные капли лезут в открытые, издающие странные грудные хрипы губы. остаются на языке её горечью, вкусом собственной боли. совсем скоро она чувствует на себе объятия рук оксаны, ощущает с её помощью дрожь и тряску своего озябшего тела. уродливого тела. подруга что-то бормочет ей в ухо, старается донести какие-то, видимо, очень важные вещи, но соня просто не слышит её. не может услышать. до неё наконец-то доходит. приходит полное осознание того, что произошло. во что превратилась вся её жизнь по воле грёбаного случая. и теперь она прикусывает до крови губу, мотает головой в попытке отогнать навязчивый, резко возникший страх и продолжает реветь белугой. так сильно, что смазывает остатки реальности на сетчатке глаз. так сильно, что не остаётся ничего, кроме неё и смеха злорадствующего дьявола за спиной.

***

она заявляется через два дня. приходит под руку с маф и главврачом гаджиевой мишель. низкорослая, со светлой чистой кожей в пятнах татуировок и длинными чёрными волосами, приветливо улыбается соне и называет своё имя: — даша. ладонь, покрытая чёрными рисунками, подаётся ей для встречного рукопожатия. соня, смотря на неё круглыми оленьими глазами, неловко протягивает руку в ответ. названая даша улыбается, и соня видит, что зубы у той острые, а само лицо мягкое. может даже доброе. она пока не знала, что думать об этом. как относиться к тому, что теперь у неё на постоянной основе будет сиделка. чужой человек, которому положено заботиться о ней. — даша будет помогать тебе со всем необходимым, и если захочешь, повезёт кататься по городу. всё по твоему желанию. — играет где-то на задворках мозга. но соня не хочет быть с дашей. не хочет видеть её на протяжении всего дня. есть с её помощью. одеваться с её помощью. мыться с её помощью. жить с её помощью. эти два дня с оксаной пролетели абсолютно незаметно, и только тогда, когда они закончились, соня поняла, как же в них было хорошо. хорошо наконец начать говорить с родным тебе человеком. хорошо плакать у кого-то на руках. хорошо улыбаться вечно опущенными вниз губами. кто эта даша? как соня собиралась с ней ужиться? врач гаджиева оставляет ей примерно сто или двести наставлений, и она замечает, что говорят они друг с другом как-то неформально. будто бы даша — не просто сиделка, а мишель — не просто врач. маф, которая привезла их сюда, словно хочет заговорить с ней, но отчего-то не произносит ни слова. выглядит она довольно плохо. «перерабатывает», — вспоминаются слова сони из их последнего телефонного разговора. надолго они не задерживаются. и вот уже через пару минут в квартире не остаётся никого, кроме неё и даши. даши, что тут же начинает дружелюбно с ней ворковать и задавать десятки странных вопросов, на которые у неё нет ответа. это отвратительно неудобно — быть чьей-то работой, но соня постарается привыкнуть. правда постарается.

***

недели пролетают незаметно, и в какой-то момент соня даже начинает их считать. три. ровно три недели или двадцать один день она жила здесь. жила в новостройке московского центра с выходом в десятки таких же жилищных комплексов. жила в гудящем чайнике с водой, точно кипяток. жила, чувствуя себя и грязно, и чисто одновременно. жила с мыслью о том, что жить — не так уж и плохо. её рутина не состояла больше из попыток разглядеть в потолке лицо бенджамина франклина, из ежеминутно пронзающей грудь стрелы боли и вечного нескончаемого уныния, в котором она плыла, не видя края. в существовании как будто появился смысл. смысл в том, чтобы продолжать лечиться, посещать регулярно врачей и учиться пользоваться ходунками, которые уже начали послушно гнуться под её руками. смысл в том, чтобы пить по утрам суп, смотреть на себя в зеркало и прекращать дрожать от собственного отражения. — смысл в том, — сказала она как-то даше, — чтобы возвращать себе когда-то отобранное. а сиделка тогда только улыбнулась и предложила выйти прогуляться, словно соня уже всё вернула. словно ей и не надо ничего возвращать. с этим она бы не согласилась, считая себя ограбленной, обворованной не иначе как дьявольскими силами. и в этом снова был смысл. смысл идти дальше в качестве мести. ради отмщения тем чертям, что когда-то посмели утащить её в ад. но воодушевление было с ней не всегда, и даже не часто. соня до сих пор срывалась. начинала резко плакать от бессилия, а после холодно отвергать любые старания успокоить её. думала, что лучше всё-таки умереть, а не продолжать быть этим. чем-то, так ужасающе не подходящим под стандарты, что страшно. и снова в голове взрывались фразы, высказанные на эмоциях как всегда находящейся поблизости сиделке: — ты не понимаешь. это уродливо. — это тело, а не чья-то собственность. на удивление, та действительно помогала ей. замедлить слишком быстрое сердцебиение, успокоить дрожь в руках, истерику в бьющейся судорожно груди. даша стала для неё кем-то вроде нянечки в саду. но вместо морщин у той — старые глаза на молодом лице. глаза — как два больших давно сгнивших колодца. глаза — как зеркала, в которых она видела себя не такой страшной, как в действительности. как в прозрачной поверхности злосчастного зеркала в ванной. эти же глаза всегда жмурились перед тем как сообщить одну и ту же, не изменяющуюся со временем новость: — мы можем поехать сегодня к саше. соня кивает. это вновь происходит. даша, собирая вещи, готовится снова выехать с ней в больницу, пока сердце её кричит и млеет от ожидания ещё одной встречи. томление. вот что это было в глубинах расцарапанного чрева. внутри сониной, видимо, воспалённой головы, которое знало: их отныне последняя встреча состоится только на небесах.

***

чем могла быть больница, если не адом? адом, в котором холодно. адом для сони персональным, ведь в нём саша, погребённая заживо в койке-саркофаге. в первую их встречу, до которой саша словно отринулась от неё, смятение так и висло в воздухе. плыло по испарине на их лбах, что так и морщились в один и тот же момент не в отвращении, но в смущении. в постыдном неловком мгновении, за которое соня успела побледнеть и покраснеть, а саша — моргнуть. даша кротко приветствует её, пока соня не могла оторвать взгляда от саши. от её хуже выглядящих скул и подвешенного, слишком нестабильного состояния. девушка то ловила губами вздохи, то вовсе не могла сделать и одного на протяжении целой минуты. так, что она каждый раз покрывалась мурашками и боялась, что что-то случилось. что-то приключилось с крючковой александрой, чего та в конце концов не выдержала. но тогда была только саша, прикованная к кровати одной рукой и ногой. её бледные, словно стеклянные скулы, о которые соня боялась порезаться, и мутный тёмно-синий взгляд, обыскиваемый ею так яро. их первые спустя столько времени переглядки, медленные скольжения друг о друга, и первые настоящие после ссоры: — прости меня. — прости меня. саша говорила вторую фразу с дрожью, с хрипом в ломающемся голосе, отчего соня не могла не заплакать. не могла не почувствовать на языке его кровавую на вкус горечь. саша. смогла. заговорить. мало-помалу, отдельные, чаще всего несвязные между собой фразы. извинение было удачей, стечением обстоятельств, которые больше не повторялись и скорее всего не повторятся. всё после этого забылось. забылось, как страшный сон или видение, иногда проглядывающее меж её век. ведь прошло уже три недели, а соня шла уже не на первое посещение к саше, к её ангельской силе, вырывающейся из-под лопаток, так, будто она — её вечное причастие.

***

она всматривается в глубины её голубых глаз, в которых написано столько вопросов, что соня и не знает, с каких вообще начать. саша, потерянная саша, была совсем как маленький ребёнок. она сквозь зрачки искрилась желанием выздороветь и старалась-старалась-старалась выйти в норму. было видно, как разбитые в прах воспоминания восстанавливаются у неё в голове, как по крупицам собирается вся её жизнь в чувствительных висках, и слов было мало для того, чтобы передать силу сониной за неё радости. этого невероятного всплеска эмоций, когда она хлопает в ладоши и улыбается, слишком поздно осекаясь. саша была и не была в собственном теле. саша — полупризрак, фантом, обитавший в каждой клеточке живого естества. она стихийная и бескрайняя, как леса тайги. она — то, что заставляет соню улыбаться через боль, через чей-то злобный смешок. и от этого всё становилось немного яснее.

***

«она не поймёт». — думает соня, шурша листами в полумраке. — «решит, что я чокнулась». — ищет среди них то, что найти невозможно. тут она скрещивает ладони, закрывает с громким звуком библию и упирается взглядом в пустоту. так, словно в стенах кто-то есть. кто-то, кого называют... — господи боже мой, — голос, обретший небывалую твёрдость, раскатывается по стенам спальни. — ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти мне грешить пред тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен; не предай меня врагам моим, яко к тебе прибегох, избави меня, господи, ибо ты моя крепость и упование моё и тебе слава и благодарение во веки. аминь. последний слог молитвы тонет в тишине почти одинокой квартиры, и соня, боясь возможной реакции саши, если бы она увидела это её лёгкое помешательство, делает это тайно, с лёгким стыдом на щеках в виде розового румянца. но таким образом, что понимает и хочет, чтобы всё повторялось вновь и вновь.

***

новая неделя скрепляет их всех вместе в новой цели. в цели, как и было обещано, навестить всей группой сашу. и они делают это. входят в её палату с лёгким стуком и видят вроде бы даже прогресс на белом лице. словно бы саша стала выглядеть и чувствовать себя лучше. далеко от идеала, но в любом случае лучше. — привет. — доносится со всех сторон мафтуной, оксаной и двумя сонями. саша не улыбается. нет сил. только поднимает наверх тонкие брови и взглядом словно приглашает к себе. они усаживается по обе стороны от неё на приготовленных заранее стульях. и слова, бывшие минутами ранее в горле, куда-то деваются. но неловкости нет. только слишком сильно утягивающее за собой чувство родства, идущее от сердец до пуповины золотыми нитями, скреплёнными у них всех в единое целое. они были рады быть частью этого целого, неделимого. и саша тоже тому радовалась, даже если на вид оставалась прежней. всё той же убитой девочкой с еле бьющимся сердцем. идёт обмен короткими новостями. немногочисленные слова об этом и о том. саша даже особо не вслушивается в разговоры и дёргает бровью, когда слышит за дверью странный громкий скрип. кто-то ещё сюда заходил... но только вот и сами девочки об этом не знали, потому что оборачиваются в сторону той самой двери с вопросительным выражением на удивлённых лицах. когда как сама саша, окружённая девушками, не может даже посмотреть на пришедшего человека. это делают за неё все трое, прекрасно видящие, что лицо неизвестной женщины в дверном проёме серое, звенящее волнением и странным осязаемым трепетом. будто та только что пришла с забега в десятки километров. а саша почувствовала его обмякшим вмиг языком и начавшими жечь рубцами. девочки, все трое, обернулись на женщину с удивлением. со вздёрнутыми носами и вопросом «кто?» и только саша с соней смотрели по-другому. точнее, смотрела соня, а саша пыталась всё это разглядеть и понять, но ничего не выходило. снова и снова. странное чувство ожидания засело внизу живота. будто что-то должно было случиться. прямо сейчас в эту самую минуту. и это случается. случается с вопросом: — здесь ли лежит александра крючкова? голос. он знакомый. настолько, что проникает лезвием в мозг слишком быстро, слишком резво и остро для того, чтобы на мгновение не запутаться, не испугаться напора накрывшего осознания. девочки издают какой-то гомон. не менее шокированными голосами начинают закидывать женщину вопросами. все, но не саша. саша не смогла бы ничего ей сказать, даже если бы захотела. даже если бы отдала всё в мире на то, чтобы заговорить с ней. вместо этого она цепенеет, как в детстве. застывает мёртвой статуей в одной позе, чувствуя, как затекают конечности. как всё в её жизни начинает смыкаться в одной конкретной точке. в воспоминании. колени на холодных половицах. они скрипят под тяжестью грузного мужчины, что держит в руках толстую-толстую книгу. единственную, которую ей можно читать. он причитает саше о боге, о смерти и бессмертии, о том, что она умрёт. умрёт страшно и болезненно за свой грех. за весь список существующих грехов. — что у тебя за грех? — спрашивает наклонившаяся к ней женщина прямо возле уха, а когда она, саша, ещё учащаяся в младших классах, говорит, что не знает, она кричит «позорище» и вдруг хватает её за уши так сильно, что та всхлипывает. боль. вот что было в ней. в ушах, которые она поднимает чуть ли не в космос. в которые вонзает с яростью свои острые ногти и не прекращает кричать. кричать. кричать. кричать... снова лицо этой женщины, но отныне её слова причиняют боли ни больше, ни меньше. они просто повторяются из раза в раз. один и тот же псалм. одна и та же мелодия. сплошная тишина. кругом безлюдно и безопасно, но ей хочется сбежать, как и той. эта женщина. она в её кошмарах. в её старых незабытых травмах. она пытается забрать её с собой, забрать от бабушки, лишить дома, лишить чего угодно. и это мог быть только один человек во всём белом свете. — мама.