Мятежный князь

Мишата, подтянувшись на руках, глядел из-за частокола на двор. Отец ещё вчера ввечеру, вернувшись из княжьего терема чернее тучи, бухтел под нос, мол, «Князь из ума выжил», «Вот мало мне на старости лет, так этот шельмец ещё», «Щенка бастрюка — да к себе под бок…» А Миша-то и в толк взять не мог, что такого? Ну бастрюк, что ж теперь? Всё сын, как никак! А нынче вот, висел Мишата на заборе, что свежепостиранная простынь, да выглядывал в толпе, вытягивая шею, того бастрюка. Батя так стращал, что по всему выходило — там разбойник какой, не меньше: кривой, косой, злющий — растили-то его волки, не иначе! Но тут в теремных воротах, зажатый меж двух рослых гридней, возник совсем тощенький оголец, белобрысый, в васильковой рубахе такой широченной да длинной, будто с батькиного здоровяка-сотника. Да уж. Вот те и «шельмец»! Бастрюк шёл, волоча ноги, глядя волком. Поди, к отцу-то своему не шибко хотел. Мишата ещё посильней вытянул шею — чтоб лучше было видать, как встретит приблудного сына князь Сергий — да пень под ногою опрокинулся, и, не удержавшись на круглых брёвенцах частокола, Миша рухнул оземь. — Ну, здравствуй, Андрей, — донёсся голос государя, и хотя не видно было Мишке, но князя-то он сызмальства знал, и слышалась в его привете улыбка. — Здрав будь, батюшка! — отвечал мальчишеский голос. Голос громче и зычнее, чем на вид мог в этом тщедушном огольце быть. — Нешто, княжичи повывелись, что ты обо мне-то вспомнил? Мишата, себя не помня, толкнулся от земли и на одних руках повис на заборе: так дерзить князю никто не смел, даже и сыновья его от венчаной жены. Андрей этот совсем без царя в голове! Вон, и гридь вся, вслед за чернавками, рты поразевала… — Ну, будет тебе щериться, сын, — спокойно, но без улыбки уже, промолвил князь. — А коли удали много, так сейчас к десятнику тебя отрядим, до вечерней зари с мечом промаешься. Бастрюк насупился, подбородок вскинул и молча двинулся в сторону стрельбища, от которого чуть поодаль обычно упражнялись с мечами отроки. Никак, взаправду ему от десятника тумаки получать и то больше любо, чем два слова отцу вымолвить? Андрей взял меч и с ним повернулся, ожидая противника. Руки мишаткины уже едва его держали на поперечине частокола, да только он бы нынче и на зубах повис — лишь бы не пропустить, чем кончится. Десятник не спеша, вразвалочку подошёл следом, с заметной ленцою вытащил из ножен на поясе меч, перекинул его из руки в руку и — Миша едва успел удар заметить — шибанул зарвавшегося огольца плашмя под коленками. Тот только охнул да осел на землю беззвучно. Мишата метнул взгляд на крыльцо терема, да князя Сергия-то уже и след простыл. Все дворовые, чернавки да гридь — кто поглазеть пришёл — тоже потянулись кто куда. Гридни чванно посмеивались, девки-молодки перешёптывались и ахали, а постарше бабы сразу давай причитать да квохтать — не то бастрюка хаяли за дерзость, не то самого князя — за прелюбодейство. Мишка тоже про себя князя-то не одобрил. Тот даже и минуту глянуть, как сын покажет себя, не остался. Неладно всё промеж них было, может, похлеще даже, чем у самого Миши с отцом… — Поди-ка, повинись перед батькой, — назидал меж тем десятник. — Незлобивый он, лютовать не станет. Ты токмо прощения испроси — и всё. Андрейка дёрнул головой — вот и весь ответ. Не станет. — Повинись, дубина ты стоеросовая, и тебе тумаков меньше, и мне до заката с тобою не вошкаться! Но тот так же молча поднялся и снова выставил меч перед собою. Десятник с тяжёлый вздохом перевалился с одной ноги на другую и двумя ударами поставил упрямца на колени, вышибив меч из тонких рук. — По-хорошему говорю! Ступай повинись! Не то все пальцы переломаю, и тебе свои художества пятками малевать придётся. — Дядь Василя! Дядь Василя, ну чё ты его стращаешь-то, ё-моё! Давай, может, это… Я его поучу, а? Ну, меч держать… Миша и сам не понял, как это он вдруг оказался во дворе, у поприща, рядом с десятником и бастрюком Андрюшкой. Оба смерили его одинаково усталым взглядом. — Мишат, поди прочь, не лезь, куда не велено. — Да ну дядь Василя, ты ж этого ощепка в бараний рог согнёшь, а ну как он и вовсе дух испустит? Вот те крест, он к князю битый придёт — живого места не оставлю! А тебе зато до вечеру свобода, разумеешь, да? Миша всё это выпалил на одном дыхании, аж запыхался. Потом повторил дважды, слова меняя так и эдак, чтоб уж наверняка дотумкал десятник. Тот покряхтел, посопел, посверлил взглядом и Мишу, и Андрея этого малахольного — да и утопал, рукой только махнув. Выдохнув наконец, Мишата подцепил из стойки меч: поганенький, все края повыщерблены — самое то, чтоб не ранить ненароком упрямца. Рамена пошире развёл, чтоб казаться внушительней, скорчил харю погрознее, повернулся… и сдулся мигом, что твой бычий пузырь. Андрей вообще на него не глядел и остриём меча рисовал что-то под ногами. Миша вытянул шею, чтоб лучше видать было, и разглядел два кружка мохнатых да палку. Князев сын, одной рукой прижимая ссаженную десятником кожу на щеке, другой малевал на земле хуй. И до того нелепо было всё это — суровый князь, укоризненный десятник, хуй — что Мишата разгоготался, ажно меч выронил! Сквозь слёзное марево увидал, как бастрюк взглядом его окинул. Сперва недоверчив был этот взгляд, но потом потеплело у Андрея в глазах, и он, сдавленно фыркнув, тоже рассмеялся. Так ржали они с минуту, не меньше, пёс знает, над чем именно. Миша едва не катался уже по земле, Андрей согнулся в три погибели, опёршись на меч, воткнутый в траву. Отец бы их обоих розгами отходил за эдакое обращение с оружьем. Кое-как переведя дух, они, не сговариваясь, отползли к лавке за теремом и уселись, всё ещё похрюкивая. — Ну ты и ржать, — вымолвил бастрюк, вытирая рукавом своей громаднющей рубахи выступившие слёзы. — Я перво-наперво подумал, ты дурачок местный али юродивый… — А я подумал, ты разбойник, — выпалил Миша в ответ. — Ну не счас, не, это вчерась, когда услыхал. Думал, лиходея притащат жуткого, а тут… — А тут ощепок, — договорил за него Андрей. — Да ну чего ты, разобиделся что ли? Я ж десятнику это, чтоб он сдристнул. — Было б на чё обижаться, правда ж. Вопреки словам своим, выглядел «ощепок» очень сердитым. Миша набрал в грудь воздуха, чтоб, как умеет, наврать с три короба. Мол, да не то он имел в виду, да это просто десятник — махина, вот подле него и кажется, да рубаха ещё андрюхина преогромная мельче его делает… — А если и правда? Я б к разбойнику-то не пошёл, разумеешь, да? — сказал Мишата вместо вранья. — А что ощепок, так это лучше токмо. Меня вишь — доходяга какой? Андрей кивнул и задрал бровь, отчего Миша заёрзал аж — то ли не по себе стало под испытующим взглядом, то ли поверить не мог, что у людей брови так высоко поднимаются. — Ну вот, а я промеж отроков на мечах всех сноровистей. Тут Андрей смерил его очень недоверчивым взглядом и, к мишиному вящему ужасу, бровь у него умудрилась подняться ещё. — Нешто, не веришь? — Поверишь тут! — взвился Андрей. — Ладно ты тощий, что мощи ходячие, дык ведь длинный ещё, спина эта, оглоблей! А дёрганый какой! Мишата только горделиво кивал на все эти нападки — всё про него, кажинно словечушко правда! Видать, это невиданное спокойствие бастрюка и довело. Он вскочил, схватил прислонённый к лавке меч и направил на Мишу. — Показывай. Али ты токмо хвалиться горазд? Тот встал. Потянулся лениво. Поднял свой меч, обронённый у оружейной стойки. Потом репу почесал, ухмыльнулся и меч убрал на место. — Нападай, — заявил он по-простецки, повернувшись к противнику. Андрейка застыл с растерянной рожей. Руки с зажатым в них мечом опустились. — Да бей давай, княже, чего встал-то? — Перестань. Я Андрей. — А я Миша, княже. Ты меч-то подыми, ёклмн, иль струхнул? — Не кличь меня так. — Мечом попадёшь по мне — не буду. Княже. Андрей с воплем сорвался с места и со всего размаху обрушил меч на землю, ровно в то место, где только что Миша стоял. Силы большой в нём не было — откуда бы? — была прыть какая-никакая, зато вот чего было с лихвой (помимо вскипевшей злости — разъярился он знатно на безобидную кличку), дык это зоркости. Меч хоть явно тяжёл был для такого огольца, а ударял он им чётко куда метил, да каждый мишкин уворот споро подмечал. Мстилось, что вот-вот он его предугадать сможет. Свезло, не смог. Гонял Мишату по всему поприщу (иль это он сам его гонял?), а мечом так и не задел. Умотались оба — страсть, Андрюха первый, задыхаясь, в траву повалился, Миша — за ним. Лежал, упиваясь сладкой болью от распиравшего грудь воздуха, да на небо глядел. — Княже… Ты это… Получше многих выучишься… Глаз у тебя. — А у тебя… Не будет… Не будет глазу… Если не прекратишь… Князем кликать… Вышибу… — Да ё-моё… Ну хочешь… И ты мне прозвище сочини пообиднее. — И почём мне знать, чего тебе обиднее? Миша гоготнул. — И то верно. Я сам-то не знаю. Ну я поразмыслю и тебе скажу. И задумался. Что б ему гадко слышать-то было? Да шут его знает! Может, тоже если в честь отца звать станут? Воеводой там… Да будто бы и нет. — Слышь. А чё те батька-то сделал? — спросил Мишата, резко севши, словно бы в гузно его этот вопрос ужалил. — Ничего, — ответил Андрей покойно. Лица его за пучком осоки было не видать, по голосу тоже хрен разбери. Миша нахмурился, подобрал под себя пятки и наклонился вперёд, к Андрейке. — Дык и чего ты тогда? — Не. Не понял ты, — бросил тот с явною досадой, от которой у Миши засвербело гадко где-то под горлом. Он что-то хотел возразить, да погромче — выкричать из себя это мерзкое чувство, — но Андрей, тоже поднявшись из травы и сев, продолжал. — Ничего. Совсем, ну. Ни худого, ни доброго. Вот. Ничего не сделал, а я, вишь, должен ему якобы. Мишата озадаченно поскрёб нос. Князя Сергия он знал милосердным и щедрым. — Чего ж сразу должен? А ну как он, это, забрал под крыло? Совесть заела, разумеешь, да? Будешь тут кататься, что сыр в масле, княжий сынок. Андрей вдруг поднялся на ноги, распрямился во весь свой небольшой росточек, раскинул руки: ну ни дать, ни взять — игрец со скоморошьего глуму. — Токмо что-то и сыр не вышел, и масло сбили поганое, — провозгласил он своим громовым — где только в этом ощепке такой взялся? — голосом и деловито обтряхнул одёжу от травы с землёй. Миша со смеху прыснул опять. Нелепый он был, бастрюк этот. Ежели вот это имели в виду гридни и дворовые, когда частенько его, Мишату, обзывали нелепым, — так и добро, ему б таким видеться по сердцу было. Андрей шлёпнулся назад в траву, подтянул к совсем ещё голому подбородку коленки и спросил, глядя куда-то за спину Мишке: — Ну так, эт самое, придумал ты, как мне тебя кликать-то пообиднее? Тот опять нахмурился. Забыл совсем, что пообещался выдумать себе дразнилку. И как назло, вишь, в голове пусто, что в поле по зиме. — Да не идёт ничо. Тьфу, пропасть! Не обидно мне, как будто… Хошь горшком назови, только в печку не ставь! Андрейка улыбнулся так, что Миша охнул и о сказанном сто раз пожалел.