в голове был тысячи и один пазл, формирующий суть. суть дела, тела и мышления

Коля с ног и до головы был пропитан ненавистью. Он был пропитан ненавистью ко всем этим блогерам, ненавидел их с ног до головы. В руках заточка — это его собственное, не реальное произведение. Он не видел ужасов войны, но знал каким жестоким бывает мир, и каким жестоким был его разоблачитель. — «Нет, нет, Коля, не делай этого!» — это ты хочешь сказать? — направляет заточку он на него — такого… правильного и такого обыкновенного, что зубы сводит. — Похоронил меня, а я похороню тебя. Ты ж никому и не нужен, кроме моей мести. — Выйди, — хладнокровие Мокрицы в этот момент пугает. Чего блять? — хочется сейчас спросить, но он делает пару решительных шагов и вонзает в живот заточку. Рома отпрыгивает, Коля падает. — Сука! Поддайся смерти! — Лебедев брызжет слюной и пытается снова, по Роман непреклонен. — Почти 2025, едь обратно, на передовую, чёрт ебаный, — он пинает его, и Коля летит… Ой! Падаю вниз, вниз, в какой- то колодец. — Ты ведь тоже оттуда! Ты должен… — Ничего я тебе не должен. Коля вскочил. Он задел щеку парня, полоснул по ней, но его «нож» перехватили. Острие воткнулось прямо в глаз, и он завизжал. Больно. Сука, как же больно. — Тварь, — закричал Некоглай. Нож воткнулся ему в плечо. — Сука! — Молчать! — Мокривский повалил его и сел на парня, заточка сделала кучу мелких зазубрин на уродливом Колином лице. Рома размазал кровь по всему периметру пола и светлой Колиной футболке, прижался губами к его щеке — слизал эту кровь. Она была отвратная на вкус. — Пидор. — Твою кровь даже на донорство не подашь. Ненавижу. Когда всё изменилось? Это должен был быть Коля, он должен был резать, жрать и рубить этого мерзкого Рому. Коля всего одним глазом взглянул на него — их взгляды встретились, и что-то они оба ощутили точно: из рук Ромы вывалилась эта ссаная заточка, он неверяще на него посмотрел… — Я… — Добей меня. Действительно — я жалок. Я уже давно никому не нужен, — слёзы его смешались с кровью, действия с бездействием, а мысли с чувствами. Мокрица равно выдохнул. — И я. Они сели рядом. Прижались к стене. — Болит глаз? — Безумно. Не говоря ничего, Рома вызвал скорую. *** Коля не стал писать на него заявление. Все раны списал на попытку себя убить, потому и лежал сейчас в психушке. — Дарова, чёрт одноглазый, — приветствовал его Мокрица, улыбаясь во весь рот. В его руках была связка мандаринов, которые Коля даже не любил. А Рома знал это. Чёрт. (Не ругательство). — Привет, маньячелло. Я ненавижу мандарины. — Я в курсе. Специально всё самое худшее для молдаванского джокера. Некоглай прыснул. Они смотрели друг на друга с нескрываемым ядом. Мокривский сел, положил связку на тумбочку и произнёс: — Может зря тебя я не добил? — Или зря тебя я… Коля замолчал. — Что? Продолжай. — Неважно. Можешь сделать это сейчас, мне моя жизнь нахуй не сдалась, — он взял холодные руки стримера и положил те себе на шею. Рома её автоматически сжал. Пульсация была приятная, она возбуждала его мстительную сторону. Он ощетинился. Рот перекосило. Он сжал сильнее, Коля начал хрипеть, и от этого звука его хватка стала слабее. — Заткнись. Я не буду этого делать. — Ты пустил мою жизнь под откос. — Коля, ты сам это сделал. Ты крутил казик и рекламировали наркоту, от которой пострадали твои близкие. — Я их ненавижу также, как и тебя. — Ты точно меня ненавидишь? Лебедев вздрогнул. Он посмотрел на Московского, как на фантом, как на своё дурное воображение. В голове чётко прояснилось: он знает! Просто косит под дурачка. Он прикидывается. Коля резко схватил Рому за воротник и прижался носом к его щеке. Он сделал глубокий вдох, ощущая приятный запах, особый запах особого человека, и даже удивился тому, как Рома спокойно отреагировал. — Педиk, — констратировал Мокривский, внимательно смотря на белые короткие вихры Коли. — Или зря тебя я полюбил…– тихо наконец закончил Лебедев. И отстранился. Глаза Мокрицы хаотично, в беспорядном порядке забегали по лицу и одному глазу Коли. Он выдохнул и сам прижался губами к губам, как хотел этого Коля. — Мелкая ты шлюха, Коля. Ты — мелкая шлюха. Рома почувствовал, как губы закровили насквозь. Парень резко оттолкнул Колю от себя, заставил опереться о стену. Он почувствовал, как в его груди разлился жгучий пожар, резко сжал своими холодными губами губы Коли. Не отрывая свой взгляд от его единственного глаза Рома тихо спросил: — Почему ты меня не ненавидишь? Коля резко впился пальцами в кожу Роминой поясницы, с силой сдавил белоснежную кожу. Мокривский прикусил губу, его шипящий вдох перемешался с тихим стоном. Он отстранился, отталкивая Колины холодные пальцы от своей кожи, схватил его запястье, сжал: — Ты ведь должен меня ненавидеть… Некоглай прижал Ромино тело ближе к себе. Он ощутил каждую мышцу чужого тела, Рома резко вдохнул. Коля пристально посмотрел ему в глаза, и произнёс: — Я до сих пор хочу тебя убить. Внезапно Рома сам схватил Колино лицо, сильнее стиснул, чувствуя, как колюче-холодные пальцы сжались на его шее. Коля толкнул Рому назад, спустился губами к чужой шее. Он резко впился клыками в кожу выше ключицы, когда Мокрица сжал его волосы. Лебедев прикусил тонкую кожу, тихо произнеся: — Я мечтал вырвать тебе глотку с первого дня нашей встречи. От каждого его прикосновения Рома чувствовал, как под его кожей разбегалась электрическая волна, которую невозможно было контролировать. Мокрица прижал руки Коли к стене над его головой. Он рвано сглотнул, слыша как Коля тихо, но бесстыдно простонал, не пытаясь даже отвернуть голову, чтобы спрятать свою реакцию. Рома тихо произнёс: — А я мечтал сломать тебе руки. Тебя это возбуждает? То, как я жестоко к тебе отношусь? Некоглай выплюнул: — Дохни к чёрту. — Ты меня хочешь. — Сдохни. — Ты меня хо-очешь, — с грязной ухмылкой протянул Мокрица. Одним правым глазом Коля мазнул по Роме, и всё его тело стряслось в одном поганском желании: принадлежать Роме. Он вздёрнул голову — усмехнулся, в голове был тысячи и один пазл, формирующий суть. Суть дела, тела и мышления. — Скажи это. — Нет. — Давай, ну же, скажи. — Сука, нет! — Коля. Скажи мне это. — Я…– он замер. — Я…– он сглотнул чёртову слюну, пытаясь совладать с собой и сказать хоть что-то. — Я хочу тебя. Рука Романа сжала его бледную щёку и тонкое сердечко. Оно как смерть, костлявыми пальцами окутало всё сознание Коли, расформировало, сожрало его полностью. Грязный поцелуй. Грязная пощёчина в щёку. Как он грязно ведёт руками под его больничной робой и как страстно слизывает кровь из разбитых недавно губ. — Я всё ещё хочу вырвать тебе глотку. — Я знаю.