Седьмой лик Семерых

      — Нет!       Послышался чей-то дикий крик, гулко разбившийся о каменные стены замка.       — Сгинь, ублюдок, сгинь в муках, проклятая ты тварь!…       Крик оборвался, далее послышался раскатистый смех.       — А чем я тебе мешаю, дорогая бусина Дрифтмарка? М? Я не слышу!       Послышался лязг цепей.       — Мне любо-дорого слушать тебя часами и смотреть на тебя сутками!       Вновь послышался лязг цепей, на этот раз за этим последовало тихое шипение и вновь… истерично-болезненный крик. Он выжег на кричавшем клеймо старой кочергой…       Далее Алисента закрыла уши руками и с паникой во взгляде убежала прочь от склепа.       Склепа, в котором её второй сын держал своего пленника.       

***

      — Будь ты более умен, не стал бы так поступать, — зло поджимая губы, Отто Хайтауэр сверлил взглядом внука.       — Будь ты более внимателен, не стал бы так говорить, — отмахнулся от его слов Эймонд, будто от назойливой мухи. Первый акт неуважения, чего доселе ещё не было никогда.       — Да как ты смеешь перечить мне и своей матери, щенок! — ударив по столу ладонью с нажимом прикрикнул лорд. — Да боги уже не будут к тебе милостивы, за какого черта преисподнего ты так себя ведешь? Тебе проблем мало было и ты решил развязать войну?       — Ты ничего не понимаешь в войне, дедушка, — с нажимом произнес юноша. Его руки сжали подлокотники кресла, а взгляд устремился сверлить лицо оппонента. — Если я решил, что так нужно, значит так тому и быть. И никто не посмеет тебе перечить.       — Ты совсем растерял ум от молодости, внук. Ничего не решается в одиночку, и не тебе говорить обратное. — с отвращением на лице процедил Отто. — Тебе так нужен был этот стронговский мальчишка? Настолько, что ты не убил его, а притащил в замок?       — Он нужен. Поэтому я принес его. С помощью него можно манипулировать Рейнирой. Она ведь так дорожит своим выблядком, — выплюнул юноша. — И пока вы все тут сидите, трусливо поджав хвосты, я действую и приношу нашей стороне пользу.       — Убивая итак убитого? Эймонд, чего ты хочешь этим добиться? — подала голос Алисента, посмотрев на сына лишь одним ей известным материнским взглядом.       — Я хочу заставить твою бывшую подружку молить о переговорах, дабы вернуть такого драгоценного мальчика ей. Чтобы когда она согласится на наши условия отдать ей то, что от её сына осталось. — жестко отрезал принц, заставив мать вжаться в спинку стула. Дед с прищуром и поджатыми губами сухо смотрел на него в ожидании новой ереси.       — Эймонд!…       — Да, матушка. Я все сказал.       Королева-мать так выразительно и строго посмотрела на своего первенца, ныне короля Эйгона Второго, что он тотчас понял, что пора встрять.       — Указом короля, брат, я запрещая тебе во что бы то ни стало…       Дверь в Палату Малого Совета оглушительно громко хлопнула, отрезая все попытки достучаться до принца, чей взор застилали кровавая пелена мести.       Дочь переглянулась с отцом, сын в замешательстве посмотрел на мать. Никто больше не произнес и слова — война наступает им на пятки, а он только усугубляет их положение.       

***

      Эймонд смог подцепить Люцериса, летящего вниз, к морю, и затянуть в свое седло. Так он и прилетел с ним в замок — с полуголым, без сознания, полным новых гематом, кровотечений ожогов на теле.       Два дня тот был в лихорадке и на смертном одре едва не побывал, но все же мейстеры смогли победить лик Смерти и оставить юного принца Велариона в живых.       Кажется, лучше бы они сказали, что мальчик мертв.       Люк не знал, сколько времени прошло с его заточения. Где он — это был Красный замок. Почему — потому что не смог умереть. Зачем — лучше было бы и не знать.       Первый раз, когда он очнулся, то был уже привязан за одну руку к каменной стене, как оказалось, темницы. Кандал тер запястье, на котором ещё свеж был ожог от драконьей крови, и постепенно проступал след от крови — было слишком мало места между металлом и кожей…       Потом, чуть похоже, он стал чувствовать на своем теле и другие раны, в спешке залеченные перепуганными мейстерами. Раны, перевязки, выбитые зубы… Но ожоги… Вот, что было больнее всего. Они были везде.       Куда бы он не прикоснулся, где бы не ощупал — всегда было чертовски больно. Это ведь как открытая плоть, покрывшаяся волдырями.       Оказалось, это было не больно.       — Люцерис! Мой дорогой племянник, здравствуй! — прошипел змеем Эймонд, как только вошел в темницу к своему плененному. — Рад видеть тебя в добром здравии, лорд Стронг. Вот, какой умница, а мейстеры ещё переживали, что ты сдохнешь у них на столе. Но нет же, выкарабкался! И все ради меня, вы посмотрите, — послышался грохочущий смех, перерастающий в истерический. Люцерис тем временем вжался в стену изуродованной и перемотанной спиной, лишь бы подальше от этого ненормального.       — Уйди. Дядя, что тебе нужно? — спросил он хрипящим от долгого молчания голосом.       — Ты, — сказал тихо Эймонд, а на его лице расцвела искривленная улыбка. — Ты мне нужен. Весь. По частям. Мальчишка, ты будешь моим…       — Я не хочу, — храбрясь ответил Люк, за что тут же получил пощечину по итак болевшей щеке и из глаз брызнули слёзы.       — Твои желание не учитывают, мой драгоценный бастард, — а затем старший принц любовно, медленно погладил чудом уцелевшие черные кудри. — Отныне ты мой узник.       

***

      Так продолжалось каждый день.       Сначала дядя приходил абы только полюбоваться своим любимым бастардом — дать пощечину, напомнить о заточении, но не более.       Затем и вторую руку сковали кандалы. Еду стали приносить раз в два дня. Он испражнялся под себя. Вонь стояла невыносимая.       А затем начался второй акт неуважения к дедовому слову.       Начались пытки плененного.       По началу это было невинно — пару надрезов ножом, неглубоких совсем, сломанный нос, надрезанные только-только покрывшиеся корочкой ожоги. Это Люцерис ещё пытался стерпеть, в его понимании — это был предел возможностей.       Но сердцем он ощущал, что в ужасающем оскале дяди, полном наслаждения и страшной страсти, не было ничего говорящего о конце.       Как оказалось, правильно ощущал.       По всему коридору, аж до самого выхода из темница пронесся страшный вопль боли. Это принц Эймонд срезал ножом едва заживший ожог на животе принца Люцериса.       Следом, с рассветом нового дня, он пришел вновь. Люк проснулся от боли, когда ему на открытую, сочащуюся кровью и сукровицей рану выливали чистый спирт, а затем и от последующего собственного короткого крика. Пытка продолжалась до тех пор, пока дядя не вылил всю жидкость и не ушел так же молча, как и пришел, с горящим взглядом и поджатыми в удержании улыбки губами.       На следующий раз, спустя некоторое время, Люк полусидел у стены, считая кирпичи на полу. Двадцать пятый, двадцать шестой, двадцать…       …скрип двери.       — Скучал?       Он был бы рад, чтобы этот ублюдок упал на острые пики, что находились в море. И умер. Навсегда.       — Разве что по твоему трупу, урод, — выплюнул зло юный Веларион, даже если болел рот от язв, даже если болели десна от выбитых зубов.       Послышался смешок, а затем не звук лязгающего клинка о ножны, а шуршание.       — У меня для тебя подарок! Смотри, мейстеры изготовили эту сыворотку лишь для того, чтобы ты не издох от болевого шока и ран! Скажи ведь, здорово?! — радовался своим же словам Эймонд, будто ребенок. Только в ладоши не хлопал.       Дядя присел на одно колено к нему и пристально посмотрел на него своим одним глазом. Свет от небольшого факела падал так, что казалось, будто Эймонд — приспешник дьявола, лик Смерти от Семерых, что пришел по его тело, но точно не собирался отпускать душу за просто так.       — Хотя нет, сейчас ты недостоин подарка, — погрустнел он и деловито спрятал мешочек обратно в карман. — Поговорим на другую тему?       Он всегда так спрашивал, когда хотел начать по-другому его пытать.       Наконец, склеп-темницу, где живой души быть не должно было, прорезал вновь звук столь привычный, сколь необычный для этих мест. Вопль, крик, ужас.       Крик, полный ужаса, агонии и боли прекратился даже не тогда, когда голосовые связки онемели — когда боль соизволила быть настолько большой, чтобы можно было потерять сознание. Жаль, что не замертво упасть.       Сегодня Эймонд Таргариен отрезал своему любимому племяннику ухо, завернув его в зеленый платок и приказывая мейстеру сделать так, чтобы мальчишка не умер.       И после этого… Он не остановился.       Потому как затем у принца Люцертса была сломана правая рука, ключица, тазовая кость и три ребра.

***

      На следующий день Эймонд пришел в темницу, когда Люк очнулся, и сделал одну простую вещь — впился в его губы острым, жестком поцелуем.       А мальчик же был в таком плачевном состоянии, что вспомнил об этом только через два дня, когда окончательно пришел в себя. И с ужасом осознал, что скоро начнутся новые пытки.       И теперь, когда он уже не знает, что потребует от него дядя в следующий раз — возлечь с ним в постель или же откусить собственный язык — становилось не то чтобы страшно.       Невыносимо жутко, больно и…

***

      Казалось, в чем тут кроется любовь? Эймонд бы и не назвал это так. Он всего лишь мстил Люцерису за отнятый глаз!       Да, порой крики были не усладой для ушей… уха, но все же!…       Мальчишка заслужил. А Эймонд заслужил, наконец, видеть, что мальчик — его. Весь, безоговорочно. Ничей больше.       Теперь Люк всегда будет рядом с ним.       

***

      В один из вечеров Эймонд пришел вновь. Когда Веларион уже не стонал от боли и не падал в обмороки. Он молчал, уже устав от всего и не противясь ничему.       Дядя молча влил ему что-то в рот, мягкое, терпкое на вкус, а затем, затем он перевернул его на живот. Резко, но сделав ему большую милость — продолжив под низ какую-то тонкую ткань.       И тут Люцерис вспомнил, как прошлым днем его приходили обмыть служанки и перестелить испачканную солому.       Его глаза наполнились ужасом, а тело дернулось с любых конвульсиях. Руки размякли. Он почти не мог двигаться.       Но было поздно.       Дядя уже стянул с него штаны с бельем, а затем и с себя, чтобы затем резко, безо всякой подготовки или смазки, вогнать член в его задницу. Сухую, ужасно тугую.       Люк вскрикнул, из его глаз полились слёзы, а Эймонд на это лишь потянул его за отросшие волосы, чтобы затем начать вколачиваться в него быстрыми, размеренными толчками, причиняя племяннику неистовую боль.       И Люк кричал, пока ему не закрыли рукой рот, которую он тут же укусил. А затем получил после такой дерзкой выходки ударом по животу, от которой звезды сошлись перед глазами, и то, что его перевернули и заставили встать на четвереньки на мягких конечностях. Как собаку. Дядя продолжил вколачиваться в него, и юноша почувствовал влажную, теплую жидкость у себя внизу. И что это было, он не мог видеть.       Затем принц Таргариен встал, отмахнулся и зашнуровал свои штаны, запахнул свой плащ. Напоследок вдохнул запах у его шеи и с улыбкой прикусил племянника за загривок, будто прощаясь.       В тот миг Люцерис понял, что желает смерти не Эймонду, отнюдь, а только себе.       И пусть Семеро заберут меня, и пусть Семеро убьют меня, и пусть Семеро заберут меня у него…

***

      Было бы странно, если бы Эймонд наконец не сделал то, чего так желал, чем так вожделел на протяжении многих лет.       Он вырезал глаз Люку. Правый. Теперь они квиты.       — Ты теперь свободен, Люк! Скажи ведь, чудесное чувство? Это ведь так хорошо — быть свободным, правда? Теперь не нужно бояться меня, терпеть и унижаться! Теперь… теперь уже точно ты свободен, и мы сможем зажить сполна, вместе, — щебетал принц, в одной руке держа нож, а во второй свеже вытекший глаз племянник.       Тот, конечно же, потерял сознание. И Эймонд выждал день, второй, пятый — но Люк все никак не просыпался. Вот упрямец!       — Матушка! Мой любимый не просыпается, — жаловался Эймонд матери, пиная стульчик и скучающе отщипывая виноградину.       — Милый, — сглотнула королева-мать, — о каком возлюбленном речь?       — О плененном, конечно же! — всплеснул руками он и на его лице расплылась широкая, ненормальная улыбка. — Ты думаешь, я смог бы кого-то за всю жизнь возненавидеть и полюбить одновременно, кроме Люцериса? Не смеши меня, матушка!       — Тогда стоит самому наведаться к нему, милый, — нервно поправив шаль на плечах сказала Алисента. Никому не было известно, что делал Эймонд со своим племянником, но иногда… иногда она слышала.       — Да! Точно! Спасибо, матушка! Так и сделаю! — повторял он радостно, будто заведений, слово «матушка», а затем поцеловал её ладонь и убежал прочь.       Алисента Хайтауэр расплакалась, понимая, что сын её превратился в монстра. Отто даже не пришел на совместный завтрак, игнорируя их.

***

      И на следующий день Люк не открыл глаз.       И когда Эймонд отказался созвать мейстеров.        — Он мертв, идиот, — выплюнул резко Отто, а затем в ужасе скривил лицо, пока никто не видел. За что ж боги так покарали мальчишку, изуродованного, мертвого?… Эймонд больше не был тем, кого они знали.       — Молчать! Все вы — замолчите! — кричал на мать, деда и мейстеров принц, держа на руках разлагающееся тело племянника.       — Но принц Эймонд… — начал было один из лекарей, но был тут же прерван.       Мечом прямо в грудь. Кровь хлестнула из его тела, пачкая пол.       — Эймонд! — заверещала Алисента и закрыла ладонями рот, в ужасе уставившись на сына и мертвого мейстера. Затем ещё двое также упали замертво.       Отто ступил вперед, выставив руку, и прикрыл дочь собой, что случилось впервые на её памяти. Нужно было, чтобы собственный сын съехал с катушек и начал убивать, чтобы отец стал на её защиту?…       — Опомнись, внук! Вспомни, кто ты и…       В следующий момент голова лорда Хайтауэра лежала подле ног его единственной дочери, отрубленная лично его родным внуком.       Алисента уставилась на тело, истекающее кровью, потянулась прочь из прохода, за стражей, и почти упала в обморок, когда как не успела — её голова полетела к отцовской. Незабываемое воссоединение семьи.       — Они ведь все говорят неправду, Люк! — яростно возмущался Эймонд, кинув меч на пол и упав на колени рядом с племянником вновь, взяв его на руки. Так и не освободив от кандалов. — Ты ведь живой. Живее всех живых! Я тебе и повязку уже приготовил, — мило погладив бледно-зеленое вздутое лицо проговорил он. И хихикнул.       Так он и сидел, болтая, в окружении шести трупов, покуда как не пришла его старшая сестрица Хелейна.       А пришла она с одной единственной целью — обезопасить себя и детей, вспоминая свое недавнее кровавое пророчество.       В голову Эймонда полетел арбалетный болт.       Через секунду в комнате было семь трупов.       Хелейна выпустила из рук оружие и, сумев дозваться стражи, упала в обморок.       После, это событие называли никак иначе, кроме как «Седьмой лик Семерых».       Седьмым была Смерть.       Седьмым был Эймонд.       Эймонд Безумный, Братоубийца, Смерть несущий, полоумный принц, безглазый ублюдок из Дома Таргариенов…