Challenge Halloween.

«Мы все вампиры естественных порывов и желаний.»

      О, как же был прекрасен лунный свет в ту ночь. Каково идти под ним, купаться в этих лучах, ощущать на своей нездорово-бледной коже холод Луны, как он проникает в его темные волосы, в лоб, в закрытые веки, которые больше никогда не откроются, на похоронный костюм. Да, он так и был изначально, он знал, что это была его последняя ночь. Последняя ночь живым мертвецом. 

***

      — Фушигуро, ты готов? — заряжая арбалет, показушно после им вертя, спрашивает мужчина, — здесь самые лучшие дорогие пули. Пройдет насквозь. Ты только не промахнись.       — Да... Я... — Мегуми запнулся, обращая внимание на окно, точнее, что за ним: эта кровавая Луна сегодня особенно прекрасна, как и... — Готов.        — Вот и отлично. Щедро же нам заплатят...        Пузатый китаец смеется, подходя к стойке, наливая себе ещё алкоголя. Мегуми поджимает губы, чтобы сдавить накатившиеся слезы в белке глаза. Было очень больно, что ему придется это сделать. 

***

      Болезненные толчки, удурчающие сознание, становились быстрее, уже подходя к концу. Мегуми бился в агонии, как ему было хорошо от прилива внутри ниже живота, будто бы ножом режут изнутри. Душевную боль можно было только приглушить физической.      Длинные ногти впивались в его тело, а красные глаза напротив не моргали. Фушигуро снова зажмурился, хрипло вывывая стон из горла. Хотелось пить. 

***

      Мегуми провёл по этим губам рукой, оттягивая кожу, проводя по всем зубам указательным пальцем, задевая острые выпирающиеся клыки. Он вынул плоскогубцы из дырявой старой сумки отца, открывая их, представляя к зубам, начиная их по очереди выдирать. Слёзы текли по подбородку охотника, но останавливаться было нельзя. Все 4 клыка были у него в трясущихся руках. Мегуми убрал три в банку, оставляя себе один, понимая, какой ему будет выговор, но он не сможет отдать всё приданное. 

***

      Царапанье кожи не останавливалось, как и льющаяся живая кровь, что добивался он, слизывать всё до последней капли. Язык был повсюду, как и мурашки, которые бегали по всему телу, заставляя дёргаться время от времени. Холодно, но так жарко.        Мегуми рыдал от того, что настолько красивой боли у него не будет больше никогда, ведь завтра в кровавую Луну Сукуна Рëмен умрёт. 

***

      — Это всё? А если я промахнусь и не попаду прямо в сердце? — Фушигуро уже натягивал на себя плащ отца, который был ему на два размера больше так точно.        — Тогда, в лучшем случае, ты обезвредишь его на какое-то время, поэтому возьми серебряный клинок на столе. — Китаец продолжал пить, каждый раз облизывая губы.        — Хорошо, — это был отличный нож с красивой гравировкой как на основании, так и на лезвии. Довольно дорогой.        — Это подарок. Если останешься жив, можешь оставить себе.        Мегуми кивнул, после поклонился в знак уважения и благодарства, он немедля свесил свою чёрную шляпу с крючка, надевая её. 

***

      В ту ночь было особенно холодно, но, кроме ветра, ничего не было. Убийство должно произойти где-то через два часа.       Огромный замок спустя час показался в горизонте, а спустя ещё тридцать минут большие ворота, которые почти сразу же открылись. Чёрный большой холл в несколько метров как и в длину, так и в высоту показался впереди. Мегуми, как родной, зашёл.        Слуг у здешнего обитателя не было, как и дворецкого. Ничто не угрожало ему опасности, ведь самая сильная защита у него была — это жгучий страх. Никто из человечества ни разу за несколько сотен лет не сунулся в этот замок.        Здесь всегда было холодно, а эхо раздавалось с каждым шагом Фушигуро.        И вот: те самые двери. Он освободил одну руку от арбалета, толкая дверь вперёд, тем самым открывая её. Чёрная фигура стояла у окна: какого ему ощущать нездорово-бледной коже холод Луны, как он проникает в его тёмные волосы, в лоб, в открытые веки, которые больше никогда не закрываются, на похоронный костюм.        — Я не знал, чем тебя угостить напоследок. — выдаёт он, поворачиваясь, — ты хорошо подготовился? 

***

      Спирт больно ощущался на теле, но эти холодные руки не переставали тереть места кровопролития.       — Сукуна, — Мегуми снова шипит от проникновения, — я завтра убью тебя.        — Этот день настанет, — спокойно выдал он, проводя рукой по голой груди, — я люблю тебя.        Его член снова и снова входил в него, хоть он и ничего не чувствовал, но ему нравились эмоции Мегуми в этот момент, как к его каждой частице тела приливала кровь, и кожа становилась ярко-розовой. Как его налитые глаза скатывались вверх, снова стоная, завывая, словно пёс. Мегуми заметно выбился из сил, но мышцы требовали большего, и инстинкт утоления жажды сам засасывал член в нутро. 

*** 

      Мегуми перезарядил арбалет, кивая. Он поджал губы, не смея смотреть ему в глаза.        — Мегуми, всё прекрасно. Смотри, какая сегодня Луна. Я мечтал умереть именно так. Ты ведь сам понимаешь, какова цена моей смерти.        — Я люблю тебя. И никогда не забуду.        — Когда-то забудешь, Мегуми, помяни мои слова. Люди не вечны, как и вампиры, если их убить. — Лёгкая хладнокровная улыбка всё также оставалась на его лице, — напоследок я хотел сделать тебе подарок, Мегуми, — он пододвинул стол, на котором лежал ларец, украшенный драгоценными камнями, сделанный из чёрной стали, — открой его, как только всадишь мне пулю в мое неживое сердце.        — Я приму твой подарок, — выдал Мегуми, всё же поднимая глаза на силуэт.        — Думаю, это всё, что я хотел.        Он встаёт около стены, облокачиваясь на неё, всё также смотря прямо в зелёные глаза напротив. 

Стоит ли человечество, чтобы убить любовь своей жизни? 

      Мегуми быстро прицеливается и жмёт на рычаг взвода ударника. Стрела летит за несколько секунд, попадая точно в сердце. Он напоследок успел улыбнуться, Луна подловила отражение его клыков, но его бездыханное тело осело на полу. 

Вампир убит. 

*** 

      Он сам заготовил себе похоронный гроб, будто бы готовился ещё несколько столетий назад. Мегуми положил его на мягкие ткани, складывая белоснежные руки на груди. Стрела всё также торчала, была такая же чистая и блестящая, будто новая. 

*** 

      В ларце была одна единственная фотография, вся пропитанная пылью и маслом, но не стëртая, только если слегка по краям. Его лицо было всё такое же спокойно-хладнокровное, будто бы излучающее эту морозность, что и сохранялось в его покоях. Нет, здесь была не только фотография. На дне ларца была бутыль с тёмно-красным содержимым:

«Выпей, когда захочешь вновь встретиться, Te amo est verum». — «Люблю тебя — это истина».

      Он сложил всё, убирая в самую глубь сумки, последний раз осматривая комнату, в которой лишался своих девственности и боли.