byeol

Любить себя. Относиться бережно и благодарно к себе. Этому нужно научиться, практиковать. Ввести в привычку, сделать обыденным и подстроить в систему жизни. Сколько времени это займет? Сколько раз Хэвон придется почувствовать соль слез на своих губах и безнадежно свесить голову? Это сводило с ума — чувство, которое сжимало руки в кулаки, а мысли в неразборчивые кучи. Хэвон обещала себе быть сильной, чего бы это не стоило. Насколько бы сильно не залились красным колени и как бы не стучало в голове от усталости. Она делала все, что могла. Но расслабилась в этот раз. И от этого дрожат руки и мутит взгляд. Словно чего-то не хватает. Джиу. Стоит Хэвон вспомнить эти буквы, которые складываются в имя самой прекрасной, самой милой Джиу, и дышать становится тяжело. Грудь медленно вздымается, делая рваные вдохи. Будто сейчас потекут горячие слезы. Она обещала себе быть сильной. И не только себе. Хэвон обещала Джиу голубое небо, мирную жизнь, сладкие фрукты и все, чего она только пожелает. Обещала, что они справятся с этим опасным путешествием. Но где они теперь? Ей остаётся только усмехаться, ведь они не на дне, где похоронен их корабль. Хэвон кусает палец. Боль обиды на себя саму съедает её изнутри. Она пропустит сегодняшний ужин. И завтрашний обед. Хэвон отдаст все, что у нее осталось, ведь она забрала у них Джиу.

***

Улыбнувшись себе в зеркало, Кюджин тут же отворачивается. Это отвратительно. Отвратительно, насколько сильно она похожа на Джиу. Глаза после нескольких секунд гипнотизирования зеркала мутнеют и растекаются в грустные... как у Джиу. И это нестерпимо, насколько голова забита ею. Любое действие сводится к тому, что Джиу тоже это делала. И могла бы. Кюджин оттягивает свои щеки. Кожа эластичная — может поэтому она превращается в Джиу?... Губы иссохли и покрылись маленькими трещинками. Совсем позабывшие улыбку, они принимали только форму плача. Кюджин нужно было остановить Джиу? Или сделать то, что она просила? Кюджин отскакивает, когда ей кажется, будто в зеркале позади нее лежит бездыханное и опустошенное тело Джиу, навсегда уснувшей прошлым вечером.

***

Тонкая кожа пальцев подушечек пальцев покрылась многочисленными порезами и ранами. Разбитые стеклянные стаканы на полу посылали безмолвные сигналы, ровно также, как и беспорядок в комнате вместе с хаосом в голове Хэвон. Холодный ветер задувает в щели и пробирается под одежду. Хэвон открыта. И на ней много ран. Но самый глубокий порез остаётся на железном сердце, утратившем силу своего биения. Руки и ноги ломит. Хэвон лежат на матрасе и вглядывается в пол. Мысли как муравьи залезают к ней все больше и больше. — Нам стоило поговорить с ней серьезнее? — Или не оставлять без присмотра? — Нужно было уговорить Его на нашу Звезду! Голоса в голове не могли найти общего варианта, но эхом разнесли по черепушке больше сотни вариантов. И красным светом стало одно — виновата Хэвон. Иногда ей казалось, что на макушке действительно пошла трещина. Она проводит пальцем по шершавой стене и ненадолго отвлекается. Думать о бетоне оказывается весьма приятнее, чем о пленка событий вчерашних дней. Живот скрутило от боли и голода. Нет, она лучше отдастся безликим в голове на растерзание, чем сможет прожить дольше с этой ношей. От усталости клонит в сон. Хэвон встречает там Сольюн, но она все время молчит, ожидая, что та заговорит первой.

***

— Эй, — аккуратно зовут сверху. Хэвон поднимает голову с коленей. — ты плачешь? Глаза до боли сужаются, когда видят Джиу. Она бросается к её ногам, поливая из горячими слезами. — Прости, извини меня, Джиу… Я не смогла сберечь тебя. — Нет-нет. Она отступает назад, ведь не может терпеть к себе такой жалости. И не потому что это противно и неприятно, а потому что это Хэвон, в любой момент готовая отдать жизнь за всех, кого возьмется защищать. — В этом абсолютно нет твоей вины. Слышишь меня? Она поглаживает короткие волосы Хэвон, поправляет челку и старается успокоить. — Я не волнуюсь о прошлом. Так или иначе, теперь вы освобождены. Она заглядывает в круглые глаза Джиу. Хэвон ни дня не думала о свободе, которую они должны были получить взамен на Звезду той. Правда была в том, что Хэвон ценила жизнь Джиу намного больше, чем она сама. — Я хотела свободы для вас всех, — шепчет Хэвон, ведь не может говорить в голос. — Я скучаю. Джиу берет её за руку, поднимая. Теперь, они могут поговорить на равных. — Обними меня, — предлагает Джиу. Какой бы сильной не была эта мечта, Хэвон пришлось набраться смелости, чтобы сделать это. Оперевшись сначала на плечи Джиу, она опустила свою голову и прижалась телом. Хэвон чувствовала это тепло — Джиу совсем рядом. Но будто тонкая пленка разделяет их друг от друга. Хэвон ощущает, что та дышит чем-то совершенно другим. — Утопия — место, где все, о чем мечтаешь становится реальностью. Подумайте обо мне. Медленно, липкая, разделявшая их пленка стала отходить. Джиу исчезла, оставшись навсегда во снах.

***

Кюджин вошла, учтиво постучав несколько раз. — Ты в порядке? — Хэвон сразу оборачивается. Лицо той покраснело, и возможно, что от слез. — Не совсем, — качает головой Кюджин и расправляет на себе одежду. — Я хотела бы поговорить немного. Прости, потому что мне сейчас это нужно. Наверняка, Кюджин понимала, что Хэвон сейчас нелегко, но нуждалась в душевном разговоре не меньше. Если это поможет им обоим, они смогут двигаться дальше. — Тебе не стоит извиняться за это. Можешь спросить все что угодно. Кюджин взяла ее руки и кивнула. Она ценит огромное сердце Хэвон. Ей хотелось бы сделать все это, и чтобы Хэвон ответила ей так, но когда она зашла в комнату, то долго молчала, не понимая, стоит ли ей говорить. Покрасневшие щеки и кривая линия губ бессловно объяснили все для Хэвон. Она поднялась с колен, ведь продолжала разбирать архив и то, что осталось от наработок Джиу. Её материнский взгляд ласково погладил Кюджин, а затем крепкие руки обняли плечи. Такие сильные, как будто грубые объятия, но именно в этом она и нуждалась. Её нужно было скрепить. Ведь иногда даже каменные статуи пускают слезу. — Мне ее не хватает. Хэвон сжала еще сильнее. Разделять духовных сестер кажется таким бесчеловечным. — Почему мы не можем быть свободны? — шепотом спрашивает Кюджин, а потом замечает, что рукава футболки Хэвон становятся мокрыми. — Я не знаю. Три слова, которые та боялась произнести больше всего. Она не знает, куда им идти, что им делать, как помочь Джиу. Хэвон чувствует себя опустошенной и бесполезной, когда признается в этом. — Давай продолжим двигаться, пожалуйста? — просит Кюджин. — Её жертва не должна стать напрасной. — Да, — быстро кивает Хэвон и поглаживает ту по спине, — да, обязательно. Она сделает все, чтобы никто больше не услышал от нее фразу “Я не знаю”. — У меня есть кое-что для тебя. Кюджин отходит. Она оставила у стены старый радиоприемник, который взялась починить, чтобы не сойти с ума. — Может, захочешь послушать музыку? Или прогноз погоды. Кюджин ставит его на переполненный стол Хэвон и уходит, задержавшись сцепленными взглядами. — Радио? — удивляется та. — Да. Спасибо.

***

Хэвон постукивает пальцем по коробочке приемника. Джиу проделала столько работы, сколько она и представить себе не могла. И разбирая последние нечеткие карандашные заметки, Хэвон чувствовала себя все бесполезнее и бесполезнее. Она легла на матрац и сложив руки друг на друга, уронила на них голову. Стала дожидаться, пока радио словит волну, и помехи превратятся в разборчивую речь. — Погода ожидается солнеч… Эй, погодите-ка! — воскликнул женский голос из радио. Хэвон сделала погромче. — Кажется, у нас появился первый слушатель! Хэвон удивилась. Разве так бывает? Но затем вспомнила что там — за голой бетонной стенной. — В эфире Лили! Погода ожидается солнечная, с небольшими осадками в конце дня. А сейчас прозвучит лучшая песня, которую вы — гость, или гостья, — сможете услышать! Хэвон хмыкнула, пристально поглядывая на радио в ожидании музыки. Тягучий блюз заполонил помещение, убаюкав Хэвон.