Ах, как мы любим тьму

Фёдор мерно, скрупулёзно набирал в компьютере текст, кажется, вообще не отрывая взгляда от монитора и целиком погрузившись в негромкое постукивание клавиш, отражающееся от серых стен и уже порядком раздражавшие своим однообразием. В кабинет никто без особой надобности не входил, опасно было даже приблизиться к двери или шумно пройти мимо, не то что обратиться к Достоевскому с каким-то глупым вопросом, отвлекая его от собственной куда более важной работы. Пожалуй, единственным исключением был Иван, который приносил и уносил разные бумаги, вещи, передавал указания, заваривал своему начальнику чай и докладывал о том, что происходило вне стен кабинета и здания штаба в иной раз устно, в другой ставя в проигрыватель виниловую пластинку. Да, наверное, музыка могла помочь ему собраться с мыслями. –Хозяин, – негромко позвал Гончаров из коридора, дожидаясь разрешения войти, и только после этого слегка толкнул плечом дверь, нажав локтем на ручку, однако то, что он держал в руках, вдруг решило вырваться, и Иван почти шлепнулся на пол, запнувшись об собственную ногу, пока Фёдор внимательно наблюдал за выпорхнувшим белым голубем, который описал небольшой круг под потолком и уселся на тумбочку, нахохлившись и распушившись, яка самая важная птица. Достоевский медленно перевёл взгляд на подчинённого, безмолвно спрашивая «Это что ещё за шутки, потрудись объяснить?», покуда оный закрыл дверь на всякий случай, подошёл к тумбочке и встал рядом, даже немного закрывая собой голубя. –Это.. Гоголь.. Птица в этот момент выглянула из-за ноги своего защитника и переместилась в сторону, будучи явно недовольной, что ей закрывают обзор, а потом и вовсе перелетела на стол к Фёдору, опускаясь между двух клавиатур, протиснувшись под мониторами. –Чья способность? –Мы ещё выясняем, видите ли.. Гончаров немного вздохнул, понимая, насколько на самом деле абсурдна ситуация, но рассказал от начала до конца, пока темноволосый играл с голубем в гляделки. Несколько дней назад на склад принесли пару коробок с вещами убитых ранее одарённых, дабы после изучить в лаборатории, но проблема была в том, чтобы после всех экспертиз, анализов и исследований куда-то всё девать, но так как это работа несложная, просто требующая время и силы, её поручили первому, кто согласился. Пока лаборант шёл, услышал грохот и небольшие взрывы, забежал на склад, но толком ничего и не увидел из-за дыма, а когда тот рассеялся, Гоголь уже был таким, и опознать его смогли только по предметам, которые лежали подле. –Ни на одной вещи не были следы присутствия чьей бы то ни было способности на момент исследований, поэтому.. Ожидать можно всего. –Понятно. Забери его отсюда и отнеси лаборантам, пусть посмотрят, что можно сделать. Федор вздохнул, немного нахмурившись, и отодвинул рукой Гоголя, который явно намеревался немного пошалить и что-то напечатать лишнее на компьютере, видимо, скучно стало слушать одно и то же несколько раз за один день. Гончаров подошёл всё же к столу, сгоняя птицу сначала на монитор, потом на шапку Фёдора, затем на полку, носясь за ним по всему кабинету, а Николай словно над ним насмехался, летал себе спокойно с одного высокого шкафа на другой, на третий, снова к Достоевскому, – наверно, понравилось сидеть у него на плече или на макушке, потому что мех был очень приятным, – спускался вниз, прогуливаясь важным шагом по полу, и поднимался снова наверх, явно не собираясь никуда уходить отсюда, тем более в лабораторию. Ну, по крайней мере силой, а сам, добровольно очень даже, может и взорвётся что-то – вот потеха будет! Фёдор в таких условиях работать нормально не мог, честно старался игнорировать, продолжал печатать, лишь сгонял с себя рукой, когда на него присаживались и громко кричали чуть ли не в самое ухо, но вскоре ему надоел этот цирк, и он, успев ухватиться за Гоголя, поймал его, зажимая крылья, впрочем, бережно, чтобы ничего не сломать, а тот и вырываться не стал, удобно устроившись, разве что веселье закончилось ненадолго, и это его огорчало. Иван успешно перенял его себе в руки, встречая куда больше сопротивления, но всё же удержав его, и удалился, извинившись, что помешал и отнял столько времени по собственной неуклюжести. Достоевский, как только остался один, снова взялся печатать, но подумал, что, верно, ему тоже стоит поискать что-то полезное, а то ведь Николай у нас - птица вольная, непонятно, что учудит, и лучше как можно скорее разобраться с появившейся проблемой, дабы уцелела хотя бы бóльшая часть штаба. В подтверждение к этому через несколько минут на втором этаже случился масштабный взрыв. Гоголь явно был собой доволен, теперь его не пытались никуда упрятать или закрыть, заставить сидеть возле себя, не шевелясь, пока не закончится экспертиза; более того, все лаборатории закрывали чуть ли не перед его носом, ну, на всякий случай, а пока он сидел перед Фёдором на его столе и слушал, как его отчитывают, удовлетворенно жмурился и распушался, всем своим видом показывая, что никакой вины за собой не чувствует. Достоевский уже не представлял, куда его будет не опасно пристроить, если нельзя даже выпустить на улицу, да и вернуть его Фукучи в таком виде было бы весьма и весьма плохой затеей; в каждом кабинете было то, что может сломаться или повредиться, заключённых они обычно держали в камерах, но они не были рассчитаны на птиц, тем более одарённых. Кроме того, за ним нужен глаз да глаз, а с этим делом не каждый справится, даже Гончаров с трудом его удерживал и даже не мог поймать потом, хотя кабинет довольно небольшой и места здесь куда меньше, чем, например, в переговорной. В общем, Фёдор учёл абсолютно всё и самоотверженно разрешил Николаю остаться сидеть у него в кабинете, пока проблема не решится. Сначала ему везло. Видимо, Гоголь всё же хотел произвести хорошее впечатление и не пакостничал особо, ходил-бродил по полкам, даже иной раз приносил какие-то бумаги, правда, слегка мятые, но это уже без разницы; смотрел в окошко, иногда баловался с светом, когда было особенно скучно, и снова возвращался за главный стол, устраивался на плече, прижавшись к приятному меху, усаживался на шапку, как в своё уютное гнездышко, немного подремывая, или садился ближе к руке, нахохливаясь и привлекая так к себе внимание и ласки. Честно, Достоевский был доволен подобным исходом. Так ему меньше всего мешали, но он вполне понимал некоторые замашки, зная характер своего незадачливого приятеля, позволял небольшие шалости, если они не слишком его отвлекали от работы, но внутренне чувствовал, что это.. Явно ненадолго. Что ж, интуиция его не обманула. Уже через день Николай полностью освоился в своём новом теле и на славу им пользовался, словно сошёл с ума или выпил пару десятков чашек крепкого кофе, летал по кабинету, таскал документы, иной раз крал некоторые вещи, например, ручку с стола, карандаш, какой-то листик, мог отключить провод от мышки или чайника, словом, веселился от души в пределах кабинета, ибо его никуда не выпускали по вполне понятным причинам. А жаль. Фёдор трагично терпел, возвращал на место листы, подключал обратно провода, брал другую ручку, чтобы не тратить время на то, чтобы забрать прежнюю у того, кто умеет летать и быстро перемещаться, и снова принимался искать способ вернуть все как было. Как минимум, к болтовне он уже привык, хотя иногда и слишком отвлекался, как максимум.. Нет, пожалуй, эти моменты их встреч лучше опустить. В один из дней Гоголь начал таскать ему невесть откуда какие-то вещички, снова лез под руку, успевал напечатать пару букв и очень огорчался, когда всё стирали и снова игнорировали, садился возле принесённых яблок и клевал Достоевского в ладонь, когда тот за ними тянулся, приносил ему страницы из каких-то книг, как маленький ребёнок, просящий почитать ему на ночь; пытался открыть ручку и залезть в чернила(получилось один раз, но тогда он так измарался, что уже забыл, для чего жертвовал своей белоснежной красотой), и пытался клюнуть темноволосого в щеку, но не доставал и почти фыркал, с недовольной миной сидя на его плече. Аттракцион для нервной системы тот ещё. Когда прошла неделя, а ничего толком не было известно, точнее, было понятно, как способность накладывается, чья она и с какой вещи передалась, но про то, как её снять, не сказано и слова. Владелец дара уже мёртв, не воскрешать же его, в конце концов? Да и судя по материалам дела, помимо пепла, от него ничего не осталось. Гоголь к тому времени успел заскучать, всё же быть птицей на воле ему нравилось больше, нежели проводить всё время в стенах маленького кабинета, потому он пытался открыть окно, ну или хотя бы форточку, сидел всё больше на подоконнике, пока Фёдор не сжалился над ним, взяв честное слово вернуться к вечеру, и не выпустил, возвращаясь за стол и вновь углубляясь в работу, которую, честно, уже недолюбливал, но зато была возможность немного позаниматься ей в тишине и покое. На удивление, Николай вернулся вовремя, ну почти, задержался немного, начиная стучать в окно, когда уже стало темнеть, и запорхнул в кабинет, усаживаясь с довольно серьёзным – хотя, скорее, комичным – видом на столе перед мониторами, уставившись на Достоевского, когда тот сел напротив и снова потянул руки к клавиатуре. –Что? Достоевский вздохнул, одергивая руку, по которой чуть не попало острым клювом, и посмотрел на белого голубя, с которого уже успели сойти почти все чернила от чёрной ручки, протянул тому ладонь, позволяя залезть на неё, и поднёс ближе, осматривая на наличие повреждений, которые, слава богу, не нашёл. –Что-то случилось? Птица перелетела ему на плечо, пытаясь дотянуться снова до щеки, кажется, развлекаясь, вспорхнула на шапку, переклоняясь вперед и стягивая ушанку на лоб под недовольное «Коль, отстань», и зацепился коготками тому за пальцы, оказываясь ближе к лицу и прижимаясь головкой тому к губам, слыша лишь фырканье, но когда Федор открыл глаза, обнаружил себя в непозволительной близости с Гоголем, видя его довольную ухмылку и разноцветные радужки, чувствуя под пальцами ткань его одежды, ощущая на своём лице его горячее дыхание.. –Коля, не хочешь объясниться? Достоевский усмехнулся, прищуриваясь, и приподнялся на стуле, угрожающей тенью нависая над светловолосым шутником, который, кажется, понял, что немножечко перестарался, и теперь вяло пытался отстраниться. –Аха.. Федь, послушай.. Тут такое дело.. Мне очень хотелось побыть с тобой ещё, знаешь..? ~ –Ты должен быть давно в Киото, а ты здесь прохлаждаешься. Ты бы уже послезавтра прилетел, и я бы тебя встретил. Вместо этого ты целую неделю торчал у меня, разнёс две лаборатории и мешал всем работать только потому, что не хотел меня оставлять? Гоголь без тени сомнения закивал, всё ещё неловко улыбаясь, и обнял его за шею, приближаясь опять с намерением запечатлеть на холодных устах поцелуй, но Фёдор приложил палец тому к губам, отстраняя от себя под недовольное мычание светловолосого. –Только когда вернёшься из Киото. –Но это будет через полторы недели! Николай встал с стола, наклоняясь к Фёдору, который уже сел обратно на свой стул, дабы вернуться к работе; и возмущенно-виновато, почти по-щенячьи заглянул ему в глаза, присаживаясь на пол и укладывая голову тому на бедро. Достоевский пару секунд бесстрастно смотрел на него, но всё же сдался, убрал из волос несколько белых пëрышек и притянул Гоголя к себе, зарываясь пальцами в шелковистые волосы. –Коля-Коля..