Ласточка на поводке

...туда, где я услышу шум моря...

      Резкий вздох разносится в дремлющей тишине спальни. Снова фантомная хватка на горле вырвала Сонхва из хрупкого мгновения сна. Он жадно хватает ртом воздух, пытаясь избавиться от наваждения, которое мучает уже несколько месяцев. Кое-как восстановив дыхание, Сонхва падает обратно на подушку. Он даже не смотрит на часы, эти приступы всегда будят где-то в третьем часу ночи. Будто издеваются, потому что давно прознали, что Сонхва не хочет просыпаться. Уже больше полугода не хочет, но почему-то день за днём приходится открывать глаза и видеть всю эту мерзость, что раньше таилась в тени света софитов.       Когда Сонхва было пятнадцать, он рвался на сцену, потому что она казалась ему единственным местом, где можно по-настоящему почувствовать себя свободным. Так и было, она долгие годы была местом, где он чувствовал себя живым и бесстрашным. С годами это рвение превратило его в звезду первой величины. Весь Сеул существовал под величественным взглядом «‎Ледяного принца», что взирал на жителей с многочисленных билбордов и плакатов. Его боготворили, им восхищались. Этого удалось добиться не только потом и кровью, но и благосклонностью сцены, что любила Сонхва как-то особенно сильно. Он любил её в ответ, называл домом и отдавал всего себя, растворяясь в понятной лишь артисту атмосфере. Ни с чем не сравнимое чувство – быть на сцене. Но оно преступно быстро выветривалось, стоило сделать первый шаг за кулисы, где к сладкой эйфории отгремевшего шоу мгновенно прилипала вяжущая горечью реальность, именуемая «‎бизнесом».       Сонхва всегда хотел быть артистом, об этом он с одержимым благоговением твердил своему единственному другу, пока тот выводил в скетчбуке какую-то причудливую надпись – эскиз будущей татуировки, как оказалось позже.       Сонхва хотел быть артистом, а стал айдолом. Поначалу он не разглядел разницы, что таилась в нескончаемых запретах. Ему было всё равно на них, потому что на кону стояла возможность выйти на сцену. Даже запрет на отношения был ему безразличен, ведь своё сердце он надёжно спрятал под кроватью в детской комнате. Там, на дне картонной коробки, среди памятных фотографий и обрывков неправильных мыслей о чужих губах и родинке на шее.       Но потом запреты начали надоедать, и в момент, когда стало казаться, что айдолам запрещена сама жизнь, он взбунтовался. И этот протест растёкся росчерками чёрного пигмента на ключицах.       – Менеджер тебя убьёт, ласточка, – тихо смеялся тот самый единственный друг, выбивая на смуглой коже метафору на потрёпанные реальностью крылья мечты.       «‎Ласточка» – прозвище, родившееся случайно из разлёта чёрных бровей, которые Хонджун в шутку сравнил как-то с крыльями ласточки. Прозвище, что было слишком ласковым, чтобы воспринимать его без трепета в сердце.       – Плевать, – отвечал Сонхва и отводил взгляд, пряча лживость собственной смелости.       – Не обманывай меня, ласточка, – заглянув в глаза, шептал Хонджун. – Я вижу, насколько крепко держит этот поводок.       Он был прав: если бы этот протест был настоящим, то Сонхва выбрал бы для него место более открытое. Например, шею, чтобы его грёбаное агентство раз за разом тратило время и деньги, лишь бы перекрыть чернильные разводы и удовлетворить все требования национального телевидения. Но ключицы… Достаточно футболки, чтобы скрыть полосы обугленных крыльев, будто бы их и нет.       – Знаешь, – сказал Хонджун, наклеивая плёнку на покрасневшие узоры. – Я надеюсь увидеть, как он порвётся когда-нибудь.       Чужая проницательность сжимала горло спазмом. Сонхва был ласточкой на поводке. На такую правду не обижаются, тем более, если она звучит из уст того единственного, кто понимает без слов. Хонджун никогда не осуждал. Никогда не спрашивал, зачем и почему он это терпит. Он лучше всех знал, что ради возможности быть на сцене, Сонхва готов на многие лишения.       – А пока, – говорил Хон, заглядывая глубоко-глубоко в душу, – помни, что я рядом.       Сонхва вспомнил эти слова, когда, задыхаясь в приступе истерики, чувствовал, насколько коротким стал этот поводок. Оказалось, что айдолы не имеют права не только на жизнь, но и на существование, если так скажет общество. Он понял это в тот день, когда пришлось посетить полицейский участок для допроса. Гламурная вечеринка обернулась крупным скандалом из-за найденных на ней наркотиков. Сонхва было нечего бояться, ведь он их не касался. Так он думал до тех пор, пока не почувствовал, как каждая новая вспышка фотокамеры режет кожу. Там, в глубине чёрных объективов линз, он увидел, что приговор ему уже вынесли.       Всё казалось абсурдной шуткой. Никак иначе он не мог описать, почему его фирменный взгляд с поволокой, который раньше фанаты и пресса называли загадочным и сексуальным, в один момент стал подозрительным. Настолько, что хватило на целую кипу статей о регулярном употреблении наркотиков разной степени тяжести. Его уничтожали и разрушали ежедневно, вменяя то, к чему он никогда не был причастен. Тесты говорили, что он чист, а пресса – что он и агентство лгут, лишь бы побыстрее замять дело. День за днём ошейник становился всё туже, а поводок короче. Было слишком много тех, кто хотел скинуть его в пропасть, а руку помощи протягивал лишь один.       «‎Ласточка, я рядом», – получал Сонхва в коротких сообщениях, но менеджеры, полицейские и «‎преданные фанаты» оттесняли Хонджуна всё дальше и дальше, пока его голос совсем не потерялся в какофонии ненависти и лжи.       Это потом Сонхва узнал, что всем этим прикрывали какой-то политический скандал, но кому было дело до правды? Серьёзность деяний грязных чиновников была соизмерима с популярностью жертвы, которая была выбрана для отвлечения внимания, и которую пресса безжалостно разрывала на куски. Агентство, единственный шанс айдола на защиту, приостановило его деятельность до «‎разрешения конфликта». У него отобрали последнюю надежду сохранить рассудок. Поэтому к моменту, когда полиция, наконец, объявила, что выдвинутые обвинения были необоснованными, от Сонхва не осталось ничего.       Несмотря на полное снятие обвинений, статьи с мерзкими заголовками продолжали время от времени выходить, но Сонхва уже было плевать на них. Он закрылся от всего мира в своей квартире, будто пытаясь собрать себя заново из крупиц пепла, которые не успел унести переменчивый ветер.       Но сейчас в темноте спальни ему кажется, что всё бесполезно. Мысль об окончательном саморазрушении не впервые посещает его, но почему-то именно сейчас кажется единственной правильной. Он не может больше. Хотя нет, он не хочет больше. Может быть ему стоит исчезнуть навсегда?       Из агентства звонили всё чаще, рассуждали о необходимости скорого возвращения на сцену. Конечно, нужно было ловить шанс собрать как можно больше денег с тех, кто захочет поддержать бедного и несчастного артиста. Только вот Сонхва не хотел больше выходить на сцену. Он был уверен, что весь этот кошмар истончил его кожу настолько, что первый луч софита мгновенно прожжет в нем дыру.       Дрожащие пальцы по памяти повторяют росчерки на ключицах — единственный способ прогнать страшные мысли. Скользя по обожжённым крыльям, он нечаянно вспоминает как замирало сердце, стоило ощутить взгляд Хонджуна, сосредоточенный на открытых участках кожи. Сонхва понимает, что это глупо, потому что тогда его лучший друг и, по совместительству, талантливый тату-мастер, просто делал свою работу. Но он до сих пор не может отказать себе в мечтах о том, чтобы хотя бы раз этот взгляд обжёг его желанием. Чтобы без неприятной прохлады одноразовых перчаток. Чтобы брови заламывались от удовольствия, а не боли, которую оставлял каждый шаг иглы, забивающей пигмент.       Сонхва шипит, отчаянно впиваясь ногтями в кожу. Нет, нельзя об этом думать. Хонджун – единственный друг, которого он до ужаса боится потерять, поэтому гонит мысли, что терзают сердце со времён старшей школы. Думал ли он о признании? Кажется, несколько тысяч раз, но никогда не видел даже искры, способной зажечь надежду на взаимность, а без неё на подобное решиться было сложно.       Сонхва чувствует, как непрошенные слёзы обжигают щёки. Он не хотел всего этого. Он просто хотел быть артистом. А сейчас просто хочет назад во времена, где он день напролёт рассказывал о своей мечте Хонджуну, пока тот выводил в скетчбуке то, что было его мечтой.       Он берёт в руки телефон и открывает нужный чат.       Взгляд мгновенно цепляется за неизменное: «‎Ласточка, я рядом».       И таких сообщений больше сотни. Каждый день перед сном, после каждой новой статьи в таблоиде. Раньше у Сонхва хватало сил, чтобы ответить короткое «‎спасибо», но уже месяц Хонджун не получал от него ответа. Он пытался звонить, но Сонхва не брал, боялся окончательно сломаться, услышав в родном голосе жалость, от которой его тошнило похлеще, чем от ненависти.       Ему должно быть стыдно за молчание, но он подумает об этом потом, потому что сейчас отчаянно нуждается в самом родном и любимом человеке. Хонджун – единственный, кто может спасти его от саморазрушения. Единственный, кто сможет вызволить из гнетущих стен.       Дрожащими пальцами Сонхва набирает: «‎Пожалуйста, забери меня отсюда, я схожу с ума».       Отправляет и, не думая, откладывает телефон на тумбу. Сонхва прикрывает веки устало и вслушивается в зловещую тишину одиночества. Три часа ночи, никто ему сейчас не ответит. Воспалённый мозг уже хочет погрузиться в пучину безрадостных мыслей, но они испаряются в свете загоревшегося уведомлением экрана смартфона.       «‎Скоро буду».       Улыбка впервые за долгое время трогает губы Сонхва.       Уже через каких-то полчаса он теряется в крепких объятиях. Хонджун обнимал не часто, не его это язык, но он всегда делает это, когда чувствует, что Сонхва необходимо «‎поговорить» именно так – впитывая телом чужое тепло.       Хонджун растрёпанный и сонный, настолько родной, что сердце сжимается больно. Сонхва на мгновение позволяет себе раствориться в ощущении сокровенной близости.       – Куда ты хочешь поехать? – ласковый шёпот щекочет ухо.       – Увези меня туда, где я услышу шум моря.

      ...туда, где я услышу шум ветра...

      – Я думал, что мы поедем в Инчхон, – удивляется Сонхва, когда автомобиль уверенно проезжает нужный поворот.       – Слишком близко, – отвечает Хонджун не отводя взгляда от дороги.       – Близко?       – Да, Хва-я, близко, – оплетка руля скрипит под натиском тонких пальцев.       – Ты хочешь отвезти меня в Пусан?       Слишком далеко. Поводок не позволит Сонхва увидеть берега Корейского пролива. Он уже ощущает фантомное натяжение и подступающую истерику. Ещё один протест, который ему не под силу.       Сонхва бросает обеспокоенный взгляд на Хонджуна и мгновенно тонет в свете трепетной нежности, которой наполнены глаза напротив. В них каждое «‎я рядом» умножено в сто крат. И только сейчас становится понятно, насколько он нуждался в этом. Сонхва так сильно боялся увидеть ту снисходительную и приевшуюся до рвотных позывов жалость, что лишил себя столь необходимого искреннего беспокойства.       – Я хочу отвезти туда, где до тебя не доберётся мир, – спустя короткое мгновение добавляет: – Я не позволю ему ранить тебя снова.       – Мой поводок слишком короткий, – нервный смешок слетает с губ.       Болезненный спазм мгновенно сковывает горло, будто фантомный ошейник чувствует, что ласточка снова рвётся и бунтует.       – Позволь мне его наконец порвать, Хва-я, – Хонджун бросает короткий взгляд, стараясь не терять контроля над дорогой.       Слова, что так давно вертятся на кончике языка, просятся на волю. И Сонхва понимает, что больше не боится произнести их. Страх, разъедавший душу долгие годы, исчез в ярком всполохе искры, которая мелькнула в покрасневших от бессонной ночи глазах Хонджуна.       – Тогда нам не надо к морю.       – А куда тогда?       – Туда… – голос подло дрожит, как всегда в моменты, когда нужно сказать самое важное. – Туда, где я наконец смогу признаться тебе в любви.

...туда, где ты будешь любить меня...

      Сознание вместе с первыми бликами рассвета начинает мерцать в темноте сомкнутых век. Ещё такое далёкое, но уже с намёком на то, что назад к сонному и бессознательному пути нет. А Сонхва и не хочет, потому что знает: там, в реальности нового дня, его встретят тёплые объятья счастливой безмятежности.       Он уже хочет открыть глаза и насладиться излюбленным мгновением. Милое, разреженное сном лицо на соседней подушке, стало главной причиной просыпаться по зову лучей, струящихся сквозь занавески. Но по нежному скольжению губ вдоль позвоночника Сонхва понимает, что на этот раз его опередили.       Он расслабляется, тает от приятных касаний, что становятся всё настойчивее. Позвонок, один, другой, всё выше к лопаткам, на которых чернильными брызгами рассыпалось где-то год назад замысловатое созвездие. Для каждой звёздочки свой поцелуй. Последовательность всегда разная, и Сонхва даже не пытался предугадать её логику, как и сейчас. Он с замиранием сердца ожидает, когда ласковые губы доберутся до последней – единственной неизменной – звезды, что сияет у самого основания шеи. Здесь поцелуй всегда самый аккуратный и трепетный, и Сонхва не может удержать сладкий полустон.       – Доброе утро, ласточка, – теплое дыхание щекочет ухо.       – Доброе.       Сонхва прячет в складках подушки отпечаток смущённой улыбки перед тем, как развернуться и наконец увидеть того, с кем когда-то даже не мечтал проснуться в одной постели. Но грёзы уже давно стали его реальностью, другую он уже не помнит. Особенно, когда видит в зрачках, скрытых немного смешливым прищуром, бескрайнюю любовь. Сонхва на неё отвечает мгновенно, дарит все звёзды, что так любит разглядывать в его тёмных глазах Хонджун. В его взгляде все загадочные льдинки давно растаяли и стекли по щекам слезами счастья. Вместе с ними где-то в прошлом затерялись все воспоминания о «‎Ледяном принце» и боли, которую эти льды в себе хранили.       Хонджун оставляет легкий поцелуй на щеке, затем спускается к шее, чтобы приступить к ещё одному ритуалу, от которого у Сонхва предательски сбивается дыхание. Кончик носа скользит по чёрным линиям, которые Хон наносил своей же рукой. Для них двоих момент, когда игла разрывала путы ненавистного поводка, останется одним из самых важных в жизни. И теперь остатки ошейника, что некогда сковывал горло, разметались по тонкой шее отрывистыми буквами, смысл которых останется маленькой тайной.       – Хочешь, я что-нибудь для них придумаю, м? – касаясь губами обугленных крыльев на ключицах, шепчет Хонджун.       – Не стоит, это на память.       – О времени, когда тебе делали больно?       – О времени, когда я впервые попробовал сорваться с поводка.       – Ласточка... – прозвище откликается сладким трепетом в сердце. – А мне кажется, что звёзд в твоих глазах сегодня больше.       Сонхва тянет с ответом, припадая к губам любимого. Хонджун как всегда прав, ведь каждый день с момента судьбоносного признания, на дне зрачков загоралась новая звезда, позволяя Сонхва вновь сиять. Когда-то давно любовь сцены наделяла его холодным и далеким мерцанием, но теперь, согретый любовью Хонджуна, он источает совсем другой, комфортный, свет. И сейчас дышится ещё свободнее и летается бесстрашнее.       – Всё потому, что ты рядом, Хонджун.