Ласточка на поводке

… туда, где можно с грустью вспомнить прошлое…

      – Знаешь, Джун, я не просто хочу выступать на сцене, я жить на ней хочу и… Хэй, ты меня слышишь?       Неожиданно звонкий щелчок, раздавшийся возле уха, заставил Хонджуна вздрогнуть.       – А?       – Ты о чём так задумался? Снова эскиз тату рисуешь? – Сонхва придвинулся поближе и с любопытством заглянул в скетчбук, где тонкими чёрными линиями будущий тату-мастер кропотливо выводил замысловатый силуэт птицы.       Хонджун бы с радостью соврал о мыслях, что крутились в его голове, но никогда не мог ничего скрыть от друга. Поэтому, чуть помедлив, сказал:       – Только сейчас заметил, что у тебя, хён, брови похожи на крылья ласточки. Вот здесь покатые, а кончики — острые.       – Да? – старший задумчиво коснулся кончиками пальцев своих бровей.       – Угу, – Хонджун безвольно следовал взглядом за чужими движениями.       – Получается, если я сделаю вот так, – Сонхва свёл брови к переносице, а потом резко, будто что-то его удивило, поднял их вверх. – То я смогу улететь?       Чем дольше друг играл бровями, тем звонче становился смех Хонджуна.       – Хён, перестань, я сейчас умру.       – Это тебе за то, что продолжаешь меня хёном называть, хотя я миллион раз просил перестать.       – Окей, – младший смахнул с глаз смешливые слёзы. – Буду называть тебя ласточкой.       – Так мне больше нравится, – от ласковой улыбки Сонхва сердце забилось чаще.       Забавное прозвище стало для Хонджуна сокровищем, о котором он и не мог мечтать. В каждой «ласточке», легко и ласково слетавшей с губ, он зашифровывал все те «неправильные» чувства, что разгорались в сердце, стоило Сонхва оказаться рядом. Хонджун без памяти был влюблён в своего хёна, но старательно прятал всё до последней искры. Сердце Сонхва принадлежит сцене, и Хонджун прекрасно это понимал.

… туда, где ты существуешь – и тебя нет…

      «Ласточка, я рядом»       К сотому сообщению этот ритуал уже должен был быть полностью автоматизирован, но не в случае Хонджуна. Каждое короткое послание было окрашено уникальными чувствами и переживаниями за родного человека. Сонхва — свободолюбивая ласточка, которую кто-то посмел посадить на поводок, а теперь душил им под аккомпанемент щёлкающих затворов.       Хонджун откладывает телефон подальше. Он уже и не ждёт ответа на своё сообщение – довольствуется надеждой, что Сонхва его хотя бы увидит. Уже поздно, но сон всё равно не идет, поэтому он тянется к планшету, чтобы отвлечь себя прорисовкой эскиза тату для новой клиентки. Птицы и тонкие линии – его фишка, привлекающая людей со всей страны. Вот и сейчас он кропотливо выводит стайку стрижей, что потом разлетится по чьему-то плечу. У него самого на этом же месте живёт особенная птичка. Маленький секрет, который Хонджун скрывал под длинными рукавами.       Тонкий силуэт ласточки был его попыткой запечатать хотя бы частичку Сонхва, потому что встречи с ним с каждым годом становились реже, а ожидание новой – невыносимее. Сонхва был звездой, айдолом. А Хонджун — всего лишь тату-мастером. Он знал это, поэтому довольствовался каждым мгновением, которое дарил ему старый друг. И бережно хранил его в сердце до следующей встречи, ведь как бы Хонджун ни пытался затушить искры первой любви, ничего у него не получалось.       – Ты этот эскиз достал из архивов эпохи Чосон? – спросил мастер, вертя в руках потёртый временем листок.       – Почти, — смеялся Хонджун. — Это один из моих первых эскизов.       «И самый важный», – мысль, которую он оставил при себе.       – Это воробей?       – Минги, ты слепой что ли? – Хонджуна поражали столь дилетантские знания о птицах. – Это ласточка, вот смотри: длинный острый хвост и красивая дуга крыльев.       – Ой, хён, я не секу в этих твоих птицах от слова совсем. Мне больше нравятся фразы и абстракции.       – И теперь, благодаря мне, ты узнаешь, что помимо воробьёв существуют ещё птицы, – ухмыльнулся Хон, устраиваясь поудобнее. – Давай, бей, а то у нас вечером клиенты ещё.       Воспоминания отзываются зудом чернил под кожей. Временами казалось, что Минги, сам того не зная, действительно запечатал в чёрных линиях ту тонкую связь, которая со школьных времён соединяла двух друзей. И теперь Хонджун был готов поклясться, что ощущает боль Сонхва как собственную, и именно она стала причиной бессонных ночей. Но эта ночь отличается от всех предыдущих – сегодня сердце тревожится особенно сильно.       Хонджун невольно поглядывает на экран телефона. Хоть и не ждёт ответа от Сонхва, но это не значит, что он не хочет его получить. Одно лишь привычное «спасибо» сможет успокоить необъяснимое волнение. Стрижи на эскизе получаются беспокойными. Пальцы свободной руки без конца теребят пирсинг в ушах, либо взъерошивают непослушные чёрные пряди. Когда время переваливает за полночь, Хонджун уже не сдерживает раздражённого вздоха, удаляя очередной эскиз. Клиентка говорила, что хочет видеть птиц, свободно парящих на просторах кожи, но сейчас линии тату-мастера больше напоминают агонию.       Свобода…       «Джун-а, я только на сцене могу быть по-настоящему свободным, понимаешь? Я не знаю почему, но именно на ней я тайком открываю своё сердце нараспашку!»       «Разве это не опасно? Ты как на ладони. Тебя могут ранить, ласточка»       «Не опасно. Громкая музыка, свет, спецэффекты, да даже стразы на пиджаке – всё это создано для того, чтобы никто не смог разглядеть меня. Идеальная маскировка. Как бы пристально зритель ни вглядывался, он всё равно видит айдола, который красиво поёт и двигается. Им нет дела до обнажения души через строчки песен, особенно если в этот момент обнажена моя спина. А если живот… Ух… Если открыт живот, то можно признаться в чём угодно, всё равно никто не услышит».       Сонхва сказал это в одну из встреч, что в первые годы после дебюта случались намного чаще. Тогда Хонджун лишь пробормотал что-то неразборчивое, потому что воображение во всех красках рисовало изгибы обнажённой спины. Его красные от стыда уши были прямым доказательством слов друга.       Хонджун вспоминает этот разговор каждый раз, когда видит какую-нибудь мерзкую статью в таблоиде. Журналисты очень любят «украшать» их фотографиями с выступлений Сонхва, будто нарочно злорадствуют над тем, кому вместо ласковых лучей софитов приходится довольствоваться резкими вспышками фотокамер. Они думают, что отняли у очередного айдола корону, но на самом деле Сонхва лишился свободы, безопасности и… настоящей любви.       Хонджун откладывает планшет и трёт глаза, невольно усмехаясь. Любовь, которую он мог предложить Сонхва, никогда бы не сравнилась с той, что тот получал во время выступлений. А уж на то, что парень полюбит его столь же сильно, татуировщик и не надеялся. Раньше Хонджун покорно принимал это и просто был рядом, но теперь, когда эта чёртова любовь обрекла Сонхва на весь этот ад, он не мог найти себе места. Искры в сердце превратились в пламя, что больно жгло в груди. Хонджун презирал весь тот мир, в котором вместо солнца светят прожекторы и вспышки, потому что он украл у Сонхва его чистую мечту. Именно он превратил его красивые крылья в обугленные росчерки на ключицах, а сейчас намеревается превратить всего Сонхва в серый холодный пепел.       Звук уведомления раздаётся неожиданно резко в тишине тревожных мыслей, заставляя Хонджуна вздрогнуть. Он не медлит ни секунды, будто уже знает текст сообщения и имя его отправителя. Неугомонное сердце заходится вдохновлённым необъяснимой радостью галопом. Он даже не выключает в квартире свет – на это нет времени – он нужен Сонхва.       Хонджун никогда не любил обниматься, но сейчас так хочется укрыть измученного друга в своих объятиях от всего мира. Когда Сонхва говорит, что хочет уехать к морю, то мысли сразу устремляются к побережью Пусана. Он бы увёз его на Чеджу, но времени искать билеты у них нет — им как можно быстрее нужно уехать из этого города.       Несмотря на ярое желание покинуть пределы Сеула, Хонджун ведёт машину аккуратно и периодически поглядывает на безмолвного пассажира. За то время, что они не виделись, Сонхва похудел до впалых щёк, а тёплый оттенок смуглой кожи болезненно поблек. Но больнее всего было видеть, что через окна больших красивых глаз больше не выглядывает яркая и блестящая мечта.       – Ты хочешь отвезти меня в Пусан?       Страх в ломком и тихом голосе придаёт Хонджуну ещё больше решимости в том, чтобы наконец порвать этот проклятый поводок и освободить искалеченную ласточку. И поможет в этом любовь, которую он все эти годы бережно взращивал за закрытыми створками собственного сердца. В столь важном мгновении Хонджун чувствует невероятную силу пламени, что разгорается в груди. Оно не имеет ничего общего с алым заревом любви страстной, всполохи этого пламени – ослепительно белые. Так горит любовь, растущая в благоговейном таинстве и не знающая ничего, кроме трепета, нечаянных касаний и ласковых взглядов. Она такая хрупкая из-за соблазнов стать обиженной или одержимой, но если избежит всех препятствий, то в самый необходимый момент станет любовью жертвенной.       Хонджун бережно хранил свою жертву ради этого мгновения и готов её принести, наплевав на собственные страхи. Чтобы не случилось, он справится, а пока позволит любви искрами взрываться на дне зрачков так ярко, чтобы согреть продрогшую от чужой ненависти душу.       – Тогда нам не надо к морю.       – А куда тогда?       – Туда…       Хонджун сглатывает неприятный спазм в горле. Даже если сейчас Сонхва попросит купить ему билет в один конец куда-нибудь на край света, он безропотно согласится. Лишь бы эти красивые глаза снова сияли, а губы ласково улыбались. Он сделает всё, чтобы это случилось, даже если это сияние будет не для не…       – Туда, где я наконец смогу признаться тебе в любви.

… туда, где я полюблю то, что никогда не любил…

      Взаимная любовь совсем не похожа на пламя. Она – утренний свет, струящийся сквозь лёгкие занавески. Хонджун, ослепленный её первыми яркими лучами, лишь теперь может разглядеть, насколько мягкими становятся любимые черты в полупрозрачной дымке рассвета. Затаив дыхание, он наблюдает за каждым бликом, танцующим в светлых прядях, и вспоминает о том, что когда-то Сонхва хотел покрасить волосы в розовый, но агентство было категорически против. Хонджун обязательно сбегает сегодня за краской, сославшись на какой-нибудь нелепый предлог, и потом вечером сам покрасит Сонхва волосы. Но это всё потом. Сейчас он намерен насладиться мгновением, которое раньше упускал из-за любви к позднему пробуждению.       Хонджун до этого момента сомневался в реальности случившегося в тот день, когда Сонхва попросил увезти его, но сейчас, в предрассветной тишине, он ощущает правдивость их общего «долго и счастливо», как никогда прежде. На душе так спокойно, будто время замедлило бег и даёт возможность разглядеть нечто важное. Влюблённый взгляд начинает свой путь с дуг чёрных бровей, которые навек отражены в изгибе крыла ласточки на плече у Хонджуна. Он до сих пор с улыбкой вспоминает, с каким удивлением Сонхва разглядывал знакомый рисунок:       «И как долго ты собирался прятать её от меня?»       «Всю жизнь».       «А если бы я случайно заметил?»       «Я бы нагло соврал, что это стриж».       «И я поверил бы, представляешь, хоть прекрасно знаю, чем ласточка от стрижа отличается».       «Тогда почему поверил бы?»       «Не мог даже представить, что ты когда-нибудь посвятишь мне тату».       «Сначала тату, а потом и собственную жизнь», – думает про себя Хонджун, скользя взглядом по линии носа прямо к приоткрытым губам.       Он ощущает неведомое раньше желание прижаться так близко, чтобы чувствовать тепло чужого дыхания на щеках. Он никогда не любил обниматься, но в нежных объятиях Сонхва собирается провести остаток дней. Хочется прикосновений. Частых. Долгих. И Хонджун, без зазрения совести, поддаётся этому желанию. Губы невесомо скользят вверх по выступающим ступенькам позвонков. Один за другим, и так до самых звёзд, чтобы в ответ на тихий стон сказать:       – Доброе утро, ласточка!