Звëзда.

Воздух на улице был холодным и колючим, неприятно щипал щеки после духоты квартиры. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук отражался от стен безлюдных переулков, делая тишину вокруг еще более плотной. Такемичи сунул руки поглубже в карманы ветровки. Плечи сами собой ссутулились — привычная поза человека, который пытается стать незаметнее. Он смотрел под ноги, на серый асфальт в трещинах, и считал шаги. Раз, два, три... Глупо, конечно, но это помогало не думать. Не думать о Наото. О том, как его пальцы вдруг перестали сжимать его руку. О том, как Майки снова всё испортил. Такемичи вздохнул, чувствуя, как привычная апатия накрывает с головой. Мысли становились всё мрачнее, от чего настроение, и без того паршивое, пропало окончательно. Вроде бы, что ещё могло испортить ему этот унылый день? А могло... — Эй, уродец. Голос врезался в тишину, как камень в стекло. Такемичи поднял голову и сразу почувствовал, как внутри что-то устало сжалось. Четверо. Ну конечно. Один высокий, с наглой рожей и явно главный, остальные — шестерки, которые прячутся за его спиной, но уже скалятся в предвкушении. Ханагаки чуть не закатил глаза. Он устало потер переносицу, будто эти четверо были просто назойливой мухой, а не реальной угрозой. Хотя где-то в груди предательски екнуло. Предчувствие, выработанное за десятки прыжков. — С такой внешностью я бы тоже другим завидовал, — сказал Такемичи, выпрямляясь и вытаскивая руки из карманов потертых, но чистых штанов. Слова вылетели сами. Усталость. Злость. Всё равно. Он уже умирал столько раз, что бояться каких-то гопников в переулке? Это почти смешно. Главный замер, явно не ожидая ответа. Его компания тоже притихла, переглядываясь. Пауза повисла в воздухе, пахнущем перегаром и дешевым пивом. — Чё вякнул? — наконец выдохнул тот, шагнув вперед. — Так ты еще и глухой. Бедолага. Дальше было быстро и грязно. Кулак просвистел мимо уха, Такемичи ушел в сторону не потому, что был ловким, а потому что за месяц до своей третьей смерти он выучил одно простое правило: не стой на месте, когда на тебя летят. Нога сама подставилась подножкой, и верзила, нелепо взмахнув руками, рухнул вперед. Металлический грохот — его голова встретилась с крышкой мусорного бака. Тело обмякло и сползло вниз.Трое оставшихся замерли на секунду дольше, чем следовало. А потом бросились. — Сколько можно.., — Такемичи даже не пытался скрыть зевоту. Он просто устал. Устал настолько, что страх притупился, превратившись в тупую, ноющую боль где-то под ребрами. Первого он встретил ногой в колено, второй споткнулся о первого, третьего просто толкнул в спину, и тот вписался лицом в стену. Звуки ударов, маты, хруст — всё это казалось далеким, будто происходило не с ним. Лишь иногда, когда кулаки всё же долетали до плеча, а чьи-то пальцы царапали кожу, пытаясь схватить, — сквозь пелену проступала резкая боль. Она напоминала: ты жив. И тело всё ещё чувствует. Такемичи ненавидел это чувство. Он ненавидил боль. Особенно физическую. Особенно, если не можешь контролировать её. А потом в затылок прилетело что-то тяжёлое. Плата за самоуверенность даже здесь, в грязном сыром переулке. Мир взорвался искрами, и Такемичи рухнул на колени, а потом и лицом в грязный асфальт. Щекой он чувствовал холод и мелкие камешки, в ушах звенело. Над головой раздался довольный смех. Удар был несильным, но измотанное за пару дней тело подвело. Он почти не ел — просто сидел в своей комнате и смотрел в потолок. А теперь организм решил, что с него хватит. — Изао, добей его, — прохрипел кто-то из валяющихся рядом. Такемичи попытался подняться, но руки не слушались. В виске пульсировало, и каждый удар сердца отдавал в глаз тупой болью. Он видел только грязные кроссовки, приближающиеся к его лицу. Выдохнул, сжался в комок, дрожащей рукой закрывая голову. — Ай! — взвизгнул вдруг тот самый Изао. И его кроссовки исчезли из поля зрения, а вместо них раздался звук падения тела. Он слышал шаги, слышал испуганный вздох. Изао тут же начал подниматься, удар был уж точно не сильным, скорее неожиданным. — Девка, ты страх потеряла? — рявкнул кто-то из троих. Такемичи с трудом повернул голову. Сквозь пелену боли он увидел девушку. Она стояла, широко расставив ноги, и сжимала в руках кусок арматуры. Руки у нее дрожали. Он заметил это сразу — тонкие пальцы с потертыми костяшками и пластырем, слишком сильно впивались в металл, побелели костяшки. В тусклом свете фонаря блеснули выгоревшие почти до соломенной белизны волосы, собранные в небрежный хвост. Лица он не видел, только напряженную спину и то, как она переступила с ноги на ногу, словно готовясь к прыжку или... к бегству. — Вы что! Для того, чтобы расправиться с одним человеком, вас должно быть четверо? — голос у нее дрогнул. Чуть-чуть, на последнем слове. Она говорила громко, но Такемичи, лежащий на земле, слышал эту дрожь. — Где вас кодекс бусидо!? Вы же им так гордитесь! Она сделала шаг вперед, заслоняя его собой. Джинсы на ней были потертые, старая толстовка с чужого плеча — слишком большая, рукава закрывали пальцы почти полностью. Ветер трепал выбившуюся прядь волос, и она дернула головой, убирая ее с лица. Гопники зашевелились. Тот, что лежал у стены, попытался встать, опираясь на локоть. Двое других уже поднимались, зло щурясь. — С ума сошла, дрянь... — начал один, но не договорил. Где-то далеко, а потом вдруг совсем рядом, завыла сирена. Голубая вспышка разрезала темноту переулка. Метнулись тени. Кто-то побежал, кто-то замер в нерешительности, а потом всё заполнилось людьми в форме, криками, топотом. Такемичи уже почти ничего не видел. Он смотрел на ноги девушки. Она не убежала. Она стояла и смотрела, как гопников скручивают, укладывают лицом в асфальт, защелкивают наручники. Потом обернулась. Он увидел ее глаза. Большие, голубые, как небо, если смотреть на него снизу, лежа на траве в детстве. Но в них не было той легкости. Они смотрели на него с тревогой и чем-то еще..нет, точно не жалость, что-то..более теплое. Будто она узнала его. Будто он был ей зачем-то нужен. Она опустилась рядом на корточки. Пахло от нее странно — бензином и, кажется, мятной жвачкой, какими-то специями. — Теперь всё будет хорошо, — сказала она тихо, почти шепотом. — Не волнуйся. Она протянула руку, будто хотела коснуться его лица, убрать волосы, но замерла на полпути, смутившись, и вместо этого просто положила ладонь ему на плечо, неуклюжже похлопав. Тепло от ее пальцев просочилось сквозь ткань ветровки. — Сама-то боишься, — выдохнул он, проваливаясь в темноту.