Становится легче

Глядишь мне прямо в лицо,

но не считаешь отбросом

Пустота — ксюшенька.

      

      — Занято? — вырывает Свята из листания каналов в «Телеге» неожиданно прилетевший вопрос. Святослав немного в ахуе от подобной наглости. Или глупости. Он сам пока решить не может, обводя пацана взглядом сверху вниз уже второй раз. Не то чтобы Свят был прям пизданутый на всю голову, но его очень даже устраивало, что со временем все именно так и решили. Было потрачено слишком много сил на то, чтобы объяснять одноклассникам, что свои ебальники надо держать закрытыми. Поэтому сейчас на его честно отвоёванную последнюю парту никто даже засматриваться не смел. А тут пришёл какой-то опездол с «Маршалами» на шее и стоит, ресницами хлопает. Свят не сразу, но вспоминает какие-то сообщения девчонок из чата про «новенького мажора», пока все с любопытством пялятся, захлопнув рты.              — Занято, — отвечает, а сердце начинает подпизживать, как после полной выкладки на физре.              — Значит, скажешь своей шаболде, чтоб пересела.              Свят одновременно в восторге и шоке от того, как этот хер моржовый, вообще ничего не опасаясь, кидает свой портфель на парту. Конечно же, значком вверх. Местным, чтобы такой купить, надо вынести из школы все маты, глобусы и парочку реактивов из кабинета химии. И то из реактивов сначала, возможно, придётся что-то сварить.              — Мамка твоя шаболда, — бросает он как-то на автомате и сразу же прикусывает язык. Сам же ненавидит все эти шутки про мамок, а тут вылетело непроизвольно, быстрее, чем успел подумать, что сморозит.              — Я б обиделся… Если б мамка моя в земле не гнила уже третий год.              Святославу даже неловко бы стало, если б он не знал, что это откровенный пиздёж. А мамка этого петуха жива-здорова. Цветёт и пахнет мамка его, после того как наебала добрую половину своих подписчиков. Но даже в таком случае он не очень понимает, как у этого припизднутого мог язык повернуться такое сказать. Для Свята семья так-то святое, как из всех этих пабликов в «Вк». Он глотку перегрызёт за косой взгляд в сторону своей неполноценной однополой.              В полной тишине начинает звенеть противный звонок, сильно бьющий одновременно и по ушам, и по нервной системе. Святу похую, ему срочно надо подышать никотином и переварить случившееся. Давно его так без допинга не крыло. Хватает свой портфель и чуть ли не сбивает англичанку, выходя из кабинета.              На улице поздняя осень. На улице ебать как холодно. Там дождь стеной и блядский ветер задувает во все щели. Святослав не ебанат выходить курить на крыльцо. Ему проще получить пиздюлей от классухи, завуча, директора и министра образования, чем морозить яйца в этом собачьем холоде. Он заходит в туалет, облокачивается жопой на подоконник, достаёт из портфеля дешёвый и беспонтовый «Ротманс», прикуривает «Крикетом» блевотно-оранжевого цвета, спизженным на какой-то вписке, и выдыхает в потолок. «Чапман» Святу больше нравится, но тут есть проблема в виде ебучей бедности. Он и наушники в уши рад бы вставить беспроводные, но есть только раздроченные в край с оголёнными проводами и замотанные наспех синей изолентой. Тыкает пальцем в экран с трещинами, который ещё и подвисает время от времени, выбирая нужный трек, и снова затягивается. Свят так любит эти ебаные девчачьи песни, но никому никогда в этом не признается.              У него сейчас играет просто Лера, что-то там про грусть и старые мультики , в данный момент он особо не вслушивается, но может поклясться, что ему становится легче. С каждой затяжкой и с каждым пропетым словом. Его прерывают. Его сеанс рефлексии. В его личное пространство нагло вторгаются, забирая один наушник, а потом ещё и сигарету из рук.              — А мне больше «Инопланетяне» нравится , – комментирует этот припизднутый ритуальщик. Свят не очень понимает, что нужно этому хоронителю мамок.              — Иди нахуй, — отвечает ёмко и по делу, но сижку обратно не забирает, просто новую себе достаёт.              — Я Платон, — протягивает руку пацан.              — Пошёл нахуй, Платон.              Свят далеко не ебанат. Он понимает, из-за кого сердце подпизживает, а адреналин по вискам хуярит. А ещё знает, чем это может закончиться, если кто-то просечёт. Разъёбанным черепом. Ну, если прям в конечном итоге и при условии, что очень повезёт. У них такого не стерпят. Разъебут и прикопают. Никто даже не вспомнит. Тут и за более мелкие грехи на тот свет отправляют, а уж за такое. Да за какие более мелкие? Свята передёргивает от внезапного воспоминания — буквально же только на той неделе какого-то неместного пиздюка забили. Пацану тринадцати не было. Не повезло мальцу появиться не в той части города. Жалко? Жалко. А что сделаешь? Свят не может всех жалеть. Если каждому на памятник скидываться, то на «Ротманс» вообще никак хватать не будет.              Свят в класс не спешит, прикуривая вторую. Ему пять минут спокойствия и никотин в лёгких дороже английского. И не важно, что вместе с никотином в придачу идёт слепота, гангрена и импотенция, лучше всё сразу, чем англичанкино «Соу гайс…». Святу на это всегда хочется ответить «Хуяйс». Ему вообще на каждое слово англичанки хочется отвечать производными от слова «хуй». Континиус — хуиниус. Глаголы — хуёмы. Всё, что он по-английски выдать может: «Лондон из зэ кэпитал оф грейт британ», да и то это не англичанке спасибо сказать надо, а древним мемам, которые со временем классикой стали.              — Звонок семь минут назад был, — снова вырывает его в реальный мир этот отшибленный. И не боится ведь ничего. Плечом ещё так по-дружески пихает и улыбается. А Свята бояться бы стоило. Он ещё в шестом классе мудаку из восьмого нос сломал. А этому мажористому на всё похуй. Свят к такому отношению не привык. У него это всю почву из-под ног выбивает. Хочется этого дружелюбного встряхнуть за плечи хорошенько и спросить: «Те чё, бля, надо, конченый?». Святослав не видит в этом проблемы. Раз хочется, то можно и сделать.              — Те чё, бля, надо? Хули прицепился? — это сейчас было даже очень вежливо. С меньшим количеством мата и агрессии Свят разговаривает разве что с бабулей, ну и иногда учителями.              — Да просто у тебя глаза такие грустные были, когда я зашёл, как у брошенной собаки, — Свят хмыкает, поворачивая голову, и повторно, уже более внимательно, а не просто для акта устрашения, рассматривает новенького. Симпотный, проносится мысль, которую он, как ни старается, выгнать из головы не может. Нет. Не симпотный. Красивый. Прям как из того модного «Пинтереста», который он скачал, чтобы как раз на таких и залипать. Глаза зелёные, что, когда смотришь, даже дунуть совсем не тянет, потому что они Святу, похоже, готовы заменить любую высококачественную травку. Губы прям охуенные, вроде и пухлые, но не блядские, не такие, по которым если что и тянет, это только членом провести. Свят залип. Свят ругает себя за это, но поделать ничего не может. Его в себя приводит сигарета, которая дотлев обжигает пальцы, и смешок, следующий после того, как он матерится сквозь зубы и отправляет бычок на грязную плитку.              — Хули скалишься? — Свят и рад бы сейчас выдать что-то более жёсткое, хотя бы просто толчок в плечо, чтобы эту суку смазливую к стене припечатало, но не получается. Вообще никак. Рука не поднимается такую красоту марать.              — Кончай тявкать, а то такими темпами я тебя и за ушком почесать захочу.              Тут Свят переобувается прям в полёте. Немного красоту можно и замарать. Вырывает наушники, кидает телефон на подоконник, припечатывает эту самую красоту спиной к стене и прописывает в живот. Не со всей силы. Так, небольшой профилактический пиздюль, чтоб новенький знал, в чью сторону рот открывать не стоит.              — Бьёшь, как баба, — комментирует Платон, сгибаясь пополам. — У меня мамка и то сильнее может.              Он своими комментариями Святослава просто убивает. Не физически, нет. Физически Свята другое убивает. Свят понять не может, какого хуя, даже после пиздюлей, этот соевый рот свой захлопывать не желает.              — Она ж умерла? — вспоминает недавний откровенный пиздёж.              — Да она даже в роли бесплотного призрака уебёт сильнее тебя, — начинает ржать Платон и разгибается, как ни в чём не бывало.              Свят в ахуе с этого конченного. У него же реально с башкой беды какие-то. Свят быстренько так диагностирует ему шизофрению и решает быть с болезненным подобрее. Всё же он и так природой обиженный, а бабуля в детстве учила, что с такими людьми надо вести себя максимально ласково. Они же ни в чём не виноваты.              — Ты чего-то хотел? — меняет гнев на милость и растягивает губы в улыбке Святослав. Правда, его улыбка больше похожа на оскал, а дружелюбный тон смахивает на голос какого-нибудь совсем уж отъехавшего маньяка. Такого, который сейчас в горло зубами вцепится и одновременно с этим наяривать себе начнёт. Платону явно не по себе от такого «дружелюбия» делается. У него лицо вмиг серьёзным становится, и, видимо, какой-то мыслительный процесс в черепной коробке начинает происходить.              — Ненавижу, когда мне говорят чего-то не делать.              Точно шиз, с конкретно такой капающей крышей, думает Свят. Адекваты же так с темы на тему не прыгают. Но Платон после драматической паузы решает продолжить.              — Классуха матери сказала, что класс образцовый, но, типа, в семье не без урода. Пиздела, что только с тобой связываться не надо, а остальные прям нормисы.              — Чё ещё пиздела? — нахуя-то решает уточнить Свят, хотя и сам в курсе, что там за монолог был.              Людка же, а точнее, ебать её какая уважаемая Людмила Алексеевна, мать Свята терпеть не может уже лет девятнадцать. Как раз с того момента, когда пятнадцатилетняя будущая маман под Людкиного парня легла. Тогда ещё даже не на вписке. Тогда ещё на тусовке. Вот теперь и чешет языком с поводом и без. Типо отыгрывается.              — Хуйню разную… Неважно…              Платон не отвечает. Свят догадывается, что если внимательнее в его глаза посмотрит, то точно поймёт, что умолчать он решил о многом.              — Пиздец она у вас конченая, конечно, — добивает его новенький. Обычно Людку все невъебаца как любят. Классной лучше не найти, она и с подростками на одной волне, и мамки от неё текут так, что хоть трусы выжимай.              — А прикинь, если это всё правда? — Свят совершает ещё одну ошибку. Он таких глупостей лет с восьми не творил, когда понял, что его маленькое сердечко, доверху наполненное любовью и желанием дружить, нахуй никому не нужно. Свят зачем-то решает попытать удачу и посмотреть, что мажор на такое скажет. На его почти что «да-да, возможно, что-то из этого и не такая уж хуйня».              — Я же сказал, мне как-то похую, у меня мамка тоже так-то не святая, — отвечает почти сразу без каких-либо колебаний. Прямо в глаза смотрит. Свят охуевает, потому что в этих зелёных нет даже намёка на то, что он какой-то не такой. Неправильный. Хуёвый, если быть точнее. Отброс, если уж совсем с собой честным быть. Платон даже жалость не вкладывает, как парочка совсем уж святых девчонок из класса. Платон в своей толстовке за шестизначное число смотрит на него как на равного. Будто бы тоже с утра завтракает жопкой от варёной колбасы и слегка зачерствевшим хлебом. Так на Свята немногие смотрят. В основном это пацаны из семнашки , где все такие же. С поломанными жизнями. Святу с темы мамок съехать хочется. Чтоб незаметно так, чтоб Платон и не понял.              — Мы на урок идём? — а тот сам переводит резко тему. Свят губы поджимает, чтоб как придурку улыбаться не начать, из-за новенького, который вообще не умеет беспалевно разговоры в другое русло направлять.              — Пиздуй.              Кивает ему на дверь и отступает на шаг, понимая, что всё это время находился на неприлично-близком расстоянии.              — А ты? — спрашивает, так невинно хлопая глазами, что у Свята сердце сжимается от переполняемой нежности.              — Ко второму приду, — сообщает, снова пристраивая жопу к подоконнику.              Большой проблемы Святослав в этом не видит. Там всё равно опять английский и опять нихуя не понятно. Ему, конечно, не прям чтобы в кайф сидеть в вонючем школьном туалете и курить одну за одной, но пока он морально не очень настроен с англичанкой бодаться. А когда он ей на отъебись отвечает, то ещё хуже становится. В последний раз она с красным от злости лицом к директору побежала, когда Свят выдал: «Фак ю, сак май дик бич». А чего она хотела услышать? Сама же заставила его встать и отвечать что-то про «Май фэймили». Специально, сука, это сделала. А у Святослава тогда тяжёлая ночная была, и придумать что-то пооригинальнее он при всём желании не мог.              — Я тогда тоже ко второму, — решает Платон после секундной паузы и кивает ещё при этом так утвердительно. То ли Святу, то ли мыслям в своей голове.              Святослав и рад бы поёрничать, пиздануть что-то в духе «а мамка не отругает», но не делает этого. Они вроде тему с мамками негласно замяли.