Слушал, слышал твои нервы
Шутки про дерьмо в стакане
джинсы тарковского — атлантида
Звонок по ушам бьёт, выдёргивая Свята из своих мыслей обратно в реальность. Он даже не заметил, в какой именно момент новенький умудрился снова стащить у него один наушник. Но почему-то ему совсем не стыдно за то, что Платон теперь в курсе его музыкальных предпочтений. У Свята так-то и другие подборки есть. Нормальные. Нормальные для Свята – это чисто пацанские, со «Скриптонитом» и «Гражданской обороной» вперемешку.
— Идём? — Платон его в плечо толкает и улыбается несмело. А Свят замечает ямочки на щеках и понимает, что пропадает до конца. — Или у меня сложится впечатление, что тебя буллят и ты просто оттягиваешь момент.
— Я сам кого хочешь забуллю, — рявкает, стягивая портфель с подоконника и выдирая наушник из уха Платона.
Свята только от одной фразы флешбэчит в ебучие начальные классы, где всё было немного иначе и его действительно пытались травить за разную хуету по типу телефона без камеры или потрёпанных кроссовок. Свят ненавидит эти воспоминания. Но мозг продолжает упорно подкидывать картинки из того времени. Тогда крошить ёбла маленькими кулачками было куда сложнее, а ещё тогда слова «поставят на учёт» имели вес. Маленький Свят уголовником быть не хотел, да и повзрослев не очень к этому стремится.
— Пойдём, бэд бой, — Платон откровенно усмехается, подталкивает его в плечо, а Свят даже злиться не может. Хочет, но не может. Он снова впечатывает взгляд в эти ямочки. — Не стоять же тут смотреть, как пиздюки ссать бегают. Это и на статью тянет.
— Ага, причём не на авторитетную, — соглашается Свят, выходя из туалета.
— Ну и запашок там, я провонял мочой и твоими сигаретами, — куксится Платон, нюхая рукав толстовки. Свят ему только напомнить хочет, что эти «твои сигареты» он и сам за милую душу курил, но не успевает. Англичанка их прям в коридоре настигает и начинает сразу со своего излюбленного суче-надменного тона, без подготовки, без каких-либо предварительных ласк.
— Жуков, ты и сам с двойки на тройку перебиваешься, а теперь решил ещё и хороших мальчиков с пути истинного сбивать?
Свят в ахуе от такой предъявы, он даже теряется, осматриваясь по сторонам в поисках какого-то мифического «хорошего мальчика». А через пару секунд понимает, что англичанка про того «хорошего мальчика», который воняет мочой и дешёвыми сигаретами.
— Пойдём, — кидает он хорошему мальчику, перестав вслушиваться в бубнёж англичанки. Она с подобной наглости в шоке. Свят, конечно, и раньше так делал, но только когда один был, а чтоб при ком-то — ещё ни разу. Наверное, потому, что до этого с ним никто не ходил. Секунда, и англичанка на ультразвук переходит. Только вот Святу на оры похуй, у него к ним иммунитет. Он училку огибает, подталкивает Платона в плечо, как тот его буквально минутой ранее, и указывает на кабинет. — Ну? Или ты послушать хочешь?
Свят проглатывает «и посмотреть на этот цирк». Потому что тогда у англичанки не только жопа сгорит, но и всё остальное.
Платон по виду в ебейшем ахуе от происходящего. Конечно, он же в этой школе не больше часа находится, а уже успел попасть в какой-то замес. Правда, слушается он всё равно Свята и уходит в класс под незатихающий крик англичанки.
— Ща чё-то будет. Контрольная, наверное, — сообщает Святослав всему классу и проходит к своей любимой последней.
Разносящееся по кабинету «Ууу» он быстро пресекает коротким «Рты, ёпта» и садится за стол. Может, и не стоило так грубо, понимает же, что подставил всех. Некоторым здесь не похуй на оценки, а схватить парашу в первый день самой короткой четверти — дело, мягко говоря, отстойное. Но Свят быстро считал, как Платону некомфортно стало под этим «Ууу» и недобрыми взглядами, поэтому пришлось всех заткнуть. Англичанка в класс заносится ещё до начала урока и противно так, скребя мелом по доске, выводить начинает «Essay on how i spent my holidays ». Пиздец, решает Свят. В тестах он хотя бы наугад буквы натыкать мог, а тут совсем пустой лист сдавать придётся. Англичанка явно за коридорный спектакль отыграться решила. Точно же бросит парочку едких комментариев в конце урока, когда все листы ей сдавать будут.
— Телефоны мне на стол, — произносит строже обычного. А когда Платон подходит, добавляет: — И часы.
Свят делает вывод, что Платону похуй. Только пока непонятно на что, на оценки или на вспомогательные устройства. Потому что тот без пререканий, смотря на англичанку как на полную ебанашку, кладёт свой «Айфон» на стол, снимает часы, а потом ещё беспроводные наушники из кармана достаёт и швыряет, там от него в конце только фразы «да подавись» не хватало. Звонок сообщает о том, что всем пора усесться и приступить к написанию.
Свят головой вертит, а все так увлечённо на листочках карябают что-то, будто бы в «Диснейленде» неделю отдыхали, а не дома за компом тупили. Вздыхает, заглядывает в листок к Платону, у которого там аккуратным почерком явно что-то интересное настрочено. Свят из знакомого выцепляет Prague и думает, что чехи кайфовые. И пиво у них заебись, и порнуху нормальную делают. Подпирает голову левой рукой, согнутой в локте, и решает тоже что-нибудь рассказать про свои каникулы. Выходит только «My holidays прошли very тухло. Worked, slept and пинал
fuck dick penis ХУИ». Ну а что? Чехов писал, что краткость — сестра таланта. Вот Свят и решает, что его краткости хватит. Даже не соврал ни на граммуличку, чистую правду написал, без капли преувеличения. Платон прерывается, случайно кидает взгляд в листок Свята, сначала его глаза расширяются, а потом он пытается сдержать смех, закрывая рот рукой. Выходит крайне хуёво. Платона аж пополам складывает. Англичанке это не нравится, одноклассникам тоже, он же всех отвлекает, пытаясь не орать чайкой на весь кабинет и глуша свои вздохи ладонью. Но получается ещё хуже, походит на предсмертные хрипы чайки.
— Прости, — шепчет совсем тихо, отсмеявшись, а затем лезет к себе в портфель и достаёт тетрадь.
— Князев, вещи все лишние с парты убери.
— Лист чистый возьму, а то не пошло как-то, — вырывает один листок и убирает тетрадь обратно.
Свят не понимает, чего там могло не пойти, нахуярил столько, что англичанка читать заебётся. Платон ручку в левую руку берёт и уже не таким красивым почерком калякать начинает что-то. Свят в этот момент к своим мыслям о его пизданутости возвращается. Даже отодвигается на стуле немножко в сторону, а то вдруг новенький сейчас писать заебётся и решит, что глаз Святослава — это заебатая подставка для ручки.
Платон его пихает локтём, когда настенные часы в классе показывают, что до конца урока не больше трёх минут остаётся, и спрашивает шёпотом: — Какая у тебя фамилия? Я что-то забыл, — а последнее ещё так смущённо произносит, глаза вниз опуская, что Свят, вообще не врубаясь, нахуя ему эта информация понадобилась, просто говорит то, что от него хотят услышать.
— В рамочку дома повешу, — шепчет, забирая литературный шедевр Святослава, а на место старого листка кладёт свой, тот, который он вторым писал.
Свят хмурится, смотрит сначала на него непонимающе, а потом на лист с сочинением, где сверху написано «Жуков Святослав 11А».
— Это чё?
И он не шутит, задавая вопрос.
— Эксчейнж — заявляет Платон с дохуя умным видом.
— ЧЁ?
— Хуй через плечо, так понятнее? Бери и не выёбывайся, бля.
Так Святу действительно становится понятнее. Понятнее, что это для него. Непонятно, правда, нахуя? Но всё равно приятно до сжимающегося сердца и придурошной улыбки, которую он быстро прячет.
— Князев, вы всё написали?
— Да. Можно сдавать и идти? — Платон, причём, спрашивает так искренне, совсем без подъёбки.
— Не знаю, где ты раньше учился, но у нас… — возмущения англичанка продолжить не успевает, её прерывает звонок.
Платон тут же вскакивает, подходит к её столу, кладёт листок, забирает вещи и демонстративно открывает кейс от наушников, бросив в пустоту: — А то мало ли какие у вас тут люди работают.
Свят в дичайшем разъёбе. Он сейчас, как ребёнок, от произошедшего прыгать готов.
— Пиздец. У вас тут все такие ёбнутые? — делая акцент на «вас», спрашивает Платон. А Свят делает вывод, что Платон злится.
— Математичка топовая, ща познакомишься с ней как раз.
— Ненавижу алгебру… и геометрию… и физику тоже, — продолжает бубнить, перечисляя предметы.
— Хочешь покурить сходим? — спрашивает неуверенно. Потому что боится. Боится, что ему откажут. Точно так же, как в детстве, когда он предлагал кому-нибудь поиграть. И это его робкое предложение сейчас заменяет тысячи «спасибо за помощь».
— Да, — произносит немного жёстко, его эта ситуация с англичанкой явно сильно вывела.
Платон в туалете «Крикетом» чиркает нервно, но искру всё равно никак высечь не может. Матерится, стучит дном зажигалки о ладонь, будто бы ему это помочь как-то сможет.
— Дай.
Свят прикуривает без особых проблем и получает совсем тихое «спасибо».
— Тут все такие? — спрашивает снова, делая большие затяжки.
— Какие? — Свят уточняет, не понимая, что новенький в виду имеет. Потому что залип на эти охуенно-красивые пальцы, которые сигарету держат.
Не начавшийся толком разговор прерывает какой-то пиздюк, решивший поссать на перемене и напомнить парням, что они так-то очень много за сегодня времени в общественном туалете провели.
— Конченые… — говорит Платон, после того как мелкий опорожнил свой мочевой пузырь и ушёл, даже не смыв. От того, что тот ещё и руки не помыл, Платона вообще передёрнуло. — Я знаешь, как-то особо не привык, чтоб ко мне как к говну относились и смотрели так, будто я котят в подворотнях расчленяю.
Святу это знакомо. Он понимает, о чём Платон. А ещё понимает почему.
— Это потому что ты со мной решил заобщаться, — признаётся, ухмыляясь.
Ну потому что, по мнению Свята, нечестно было бы о таком не сказать. Приятного в этом факте, конечно, мало, но он уже привык. Да и понимает, что Платону сливаться надо, если не хочет в парашах потонуть и аттестат с тройками по всем предметам. Даже по блядскому МХК. Свят его и не осудит за то, что он сольётся.
— Ну, надеюсь, в алгебре ты шаришь лучше, чем в английском. Тут
тебе нас тащить придётся. «Пинал дикс», бля.
Платон смеяться начинает громко, запрокидывая голову, а Свят на него смотрит, как на придурка. Он же ему только что русским языком объяснил, что нормально учителя Платону жить не дадут, пока тот дружбу с ним водит.
Хотя, может, этот чудила в благородство поиграть хочет. Или просто предкам говна подбросить. Свят такие варианты не исключает, разное в его жизни случалось. Святу хочется верить в лучшее, но пока не можется.
— Фу, погнали, а то у меня скоро в кожу этот запах впитается, — Платон бубнит себе под нос ещё что-то про «личную гигиену» и «чё тут никого смывать за собой не учат». А Святослав в ахуе с того, как у новенького настроение быстро меняется. Побесился. Покурил. Успокоился.
— Не смывают, потому что половина толчков забита вечно и говно может вверх пойти, — предупреждает Свят, а поразмышляв секунду, решает ещё и историю рассказать. — Пару лет назад такое было, теперь все на опыте. Там прям река говна по коридору текла, а занятия не отменили, и все такие ходили, хлюпали и…
— ЗАМОЛЧИ! Меня сейчас вырвет. Фу, гадость какая.
Преувеличивает, конечно, никто не хлюпал, да и не река это была, так ручеёк, который обходили спокойно, но приятного всё равно мало. Свята разъёбывает с того, как эта нежная фиалка позеленела.
— Там ещё первоклашка какой-то в это наебнулся, извозился весь, а родаки на работе были и забрать его некому…
— СВЯТ! — Платон кричит на весь коридор, хмурится и в портфеле шариться начинает.
— Молчу, — а Свята прям разрывает, он как пятилетка, у которого начался период шуток про какашки.
Платон бутылку воды достаёт, всучает Святославу и дальше продолжает поиски. Достаёт ашку и в карман её перекладывает, а потом и воду забирает.
— Это отвратительно. Здесь происходит хоть что-то положительное?
Святу приходится порыться в памяти, он даже хмурится, пытаясь вспомнить, что же хорошего было в школе за последнее время.
— О, физрук, говорят, закодировался, — выдаёт, искренне просияв.
— Потрясающе, — Свят не понимает, почему Платон это с сарказмом произносит. Мог бы и порадоваться за мужика.
В класс заходят молча. Платон воду пьёт, а Святослав пытается вспомнить ещё хоть один хороший момент.
— О, нас же кормят на халяву раз в неделю. Какая-то социальная мудня. Конкретно наш класс по вторникам.
— Надеюсь, не цианистым калием, а то, судя по этой школе, — Платон морщится, оглядывая плохо выкрашенные синие стены, на которых висят выцветшие математические плакаты.
— Ноуп, но один раз был заплесневелый рис.
По скривившемуся лицу Свят понимает, что ляпнул лишнего.
