Становится легче

Любить меня — как биться головой

Любить тебя — будто жевать гудрон

Дворцовый мост — ​pyrokinesis

      Платон по столу расплылся, как кисель, и Свята слушает вполуха. Ему куда интереснее вот так полулежать и разглядывать своего бэд боя, сощурив то один глаз, то другой. Платон получает слабый тычок ручкой в плечо, хмурый взгляд и возмущённое «я для кого, бля, объясняю, конец четверти через неделю». Вот именно, что через неделю. Кому эта учёба уже нахуй сдалась? Тройку по алгебре с геометрией ему и так нарисуют. Зачем тогда сейчас жопу рвать на британский флаг. Можно же расслабиться и подумать, как и где они новый год справлять будут. Платон подарок бережно упаковал ещё две недели назад. Там в коробочке наушники охуенные. Ответочка, так сказать. А то некрасиво, что сам он с пиздатыми ходит, а Свят с разъёбанными проводными, замотанными изолентой.              — Я придумал занятие поинтереснее, — Платон на Свята смотрит очень хитро, пододвигается ближе и за коленку его мацать начинает.                — Ацтааань.              Свята просто так не проймёшь. У него там в башке логарифмы, синусоиды и ещё что-то насрано. Платон это понимает. Поэтому решает зайти с их ебаной локальной шутки.              — Ты чё, гомофоб?              Свят улыбается, на переносицу себе надавливает и подтверждает «да, да, пиздец какой, ну и что ты мне сделаешь?»              Ну и всё. Платон понимает, что ему карт-бланш этой фразой дали. Под стол ныряет с фразой «придётся тебя лечить».                Под столом тесно, жарко и неудобно. Вместо секси-минета и пошлых полуприставаний Платон затылком об столешницу бьётся. Святу, после глухого стука и комментария «ай, блядь», резко не до старческих ролевых игр становится. Свят Платона конкретно так обламывает. Отодвигается на стуле и достаёт его из-под стола, как котёнка. Хочет на колени к себе посадить, погладить, поцеловать там, где болит, но Платон уворачивается.                — Пока не отсосу, не отстану от тебя.                Платон на коленях стоит и в глаза заглядывает. Видит, как Свята размазывает со всех этих пошлостей. Его бэд бой вообще тот ещё скромник, но чертей там в голове столько, что Платону до конца жизни со всеми не перезнакомиться.               — Давай вставай и как в той порнухе делать будем.              Свят сглатывает. У Свята взгляд поплыл от одного упоминания. Платон ещё пару дней назад просёк, от чего его парень пиздец как тащится, когда по рофлу сказал «включай порнуху», а Свят не растерялся и включил. Платон это даже кинком бы не назвал. Прям очень типичные хотелочки, но потренироваться пару дней пришлось. С лёту бы он член Свята в горло себе не запихал.                Свят встаёт и сразу же резинки от трусов и спортивок под яйца спускает. Показывая Платону, что он уже готов. Платона самого с этого разъёбывает. С того, что Свят так быстро на него переключается, забивая на свои тангенсы-котангенсы. Платон на коленях стоит и в глаза смотрит. Больше вообще ничего не делает, даже руки за спину убрал. Свят ему на щёки надавливает и большим пальцем по приоткрытым губам проводит. Потом им же в рот ныряет, погружая почти полностью, а второй рукой медленно по своему члену водит.                — Язык высунь.              Платон послушно делает, что говорят. А сам понимает, что долго этого не выдержит. Ему уже пиздец как себя потрогать хочется, а Свят ещё даже не начал ничего делать толком. Он членом ему по языку стучит и волосы со лба убирает, не прерывая зрительного контакта. Надавливает на затылок, показывая, что Платон сам начать должен. А Платон и не теряется. Берёт почти полностью, расслабляя горло и наблюдая за реакцией. Платону она пиздец как нравится. У Свята на лице читается ахуй напополам с ебейшим удовольствием. Он бёдрами двигать начинает, проникая глубже, и воздух сквозь зубы втягивает. Волосы Платона на затылке собирает и толкается всё увереннее. Платон слюну при всём желании проглотить не может. Она у него по подбородку течёт, но сейчас на это вообще похуй как-то. Звуки хлюпающие неизвестно кого из них двоих заводят больше. Платон не выдерживает и засовывает всё-таки руку себе в трусы, но даже сделать ничего не успевает.              — Глаза закрой, — Свят только предупредить успевает, член изо рта вынимает и кончает Платону на лицо. Головкой по губам проводит напоследок и обратно резинку от спортивок на живот перемещает.              — Что застыл? Продолжай.              Свят ухмыляется, всё так же волосы Платона в кулаке держит и смотрит то ему в глаза, то как он рукой водит. Платону много сейчас не надо. Достаточно пары резких движений, и он с тихим стоном расслабляется.              А ещё Платон кайфует с того, как Свят за секунду перевоплощается из жёсткого порноактёра в заботливое уютное облачко, которое его своей любовью обволакивает просто. Свят тут же Платона на ноги ставит, потом на кровать садится, а его на колени к себе сажает.              — Горло не болит? Не сильно? — сам вытирает лицо влажными салфетками, пока Платон довольный головой из стороны в сторону мотает.                — Мне нужна твоя одежда, — сообщает Платон весело, кивая на свои серые спортивки, в которых теперь очень странно будет домой возвращаться.                  Свят его с коленей поднимает и по жопе хлопает, указывая на ящик, как бы намекая «бери что хочешь, всё моё — твоё». Платон берёт первое попавшееся не глядя. Уже из комнаты почти выходит, оборачивается, а Свят опять за стол пересел и над учебником нависает. Платон думает: да что ж это за ёб твою мать такое? Ничем его не проймёшь. Но молчит и уходит тихо в ванную. Потому что Святу заниматься надо и не с Платоном, а одному. Чтоб баллы хорошие вытянуть. А Платона тянуть не надо. Он и сам на тройку выкарабкается как-нибудь.              ***              Платон из душа минут через пятнадцать возвращается, а Свят уже хмурый сидит, в экран телефона тыкает нервно. Платона, кажется, и не замечает даже. Лицо рукой трёт и вздыхает.              — На вписон сходить не хочешь?              — Вообще желания такого не было, а что?              Платон знает, что. Свят «своих» пацанов уже больше месяца опрокидывает и ни с кем не общается. Перекидывается только парочкой сообщений в чате, да и то не каждый день. Платон не какая-нибудь ебанутая пизда, которая писклявым голосом заявляет «С пацанами, значит? А со мной ты время что, провести не хочешь? Со мной что, неинтересно?». Платон наоборот: «сходи, отдохни, развейся». Только вот Свят сам никуда идти не хотел. Они вообще за этот месяц с небольшим друг от друга не отлипают почти. Да и сейчас Свят явно никуда не хочет. Платон это видит.              — Надо сгонять будет. Если желание появится, то погнали вместе.              Свят таким убитым не был с первой их встречи. Платон понимает, что одного его там бросать вообще стрёмный варик.              — Погнали, посмотрю на ваши сельские тусовки.              — Слыш, ща я тут одного городского защекочу.              Он свою угрозу в жизнь воплощает. Платон смеётся, и ему так хорошо становится от того, что Свята тоже подотпускает вроде бы. Свят его в нос чмокает и открывает сайт с пробниками по ЕГЭ. Платон понимает, что его оттуда теперь за уши не вытащишь. Решает обществознание поботанить. Когда Свят рядом, под бочком, то и ботанится легче как-то.                ***                Платон на улицу выбегает довольный и тут же пиздюлей от Свята отхватывает. Но даже не расстраивается. Застёгивает «свою модную ветровку на рыбьем меху» и топает на какую-то левую хату в «своих летних черевичках».              — Ты по погоде одеваться умеешь вообще? Капюшон хоть накинь, а то будешь на новый год соплями шмыгать.              — Я закалённый.              Платон врёт. Нихуя он не закалённый. Просто шапки он ненавидит. Он в них выглядит как придурок. А ещё они колючие и от них лоб чешется. Ну и мама с детства учила, что одеваться нужно всегда красиво, а комфорт — дело последнее. Поэтому он скорее привыкший, а не закалённый. Ему десять минут потерпеть не сложно.              Они в падик заходят, и Платон аж присвистывает. У него в подъезде, конечно, тоже на стенах рисунки и надписи имеются, но не в таком количестве. Здесь даже если очень сильно постараешься, родной цвет стен не найдёшь. Нужная им хата на первом этаже. Свят просто толкает дверь и проходит. Платон следом заходит. Платону такое вообще не нравится. Воздух какой-то спёртый, что проветрить хочется. Запах тоже не очень приятный. Будто бы он на фабрику по производству чипсов и дешёвого бухла попал. И музыка. Она не громкая. Но. Какая-то не такая. Не тусовочная. Скорее грузит больше, чем расслабляет. У Платона внутри опять всё ходуном ходить начинает. А это он ещё даже с людьми не познакомился.              — Не разувайся.              Свят предупреждает быстро. Платон выдыхает. Он очень не хотел здесь в носках щеголять.              К ним в коридор два пацана выходят. Коридор узкий, что они друг за другом. Платон сейчас точно так же за Святом стоит. Будто бы прячется от всего этого грязного мира, про который он и знать-то не очень хотел. Свят своё приветствие очень странно начинает. Сначала максимально недружелюбным тоном говорит «ну здорово, Куц», Платон не видит, но уверен, что он ещё и скалится при этом. А потом этому, видимо, Куцу бьёт по ебалу. Тот в стену плечом впечатывается и оседает. Свят рядом на корта присаживается и спрашивает своим самым спокойным голосом:              — Ну что ж ты месяц всё шароёбился где-то, хуй выцепишь тебя.              Платону очень сильно не по себе от всей этой ситуации. Он железный обувной рожок, висящий на гвозде, приметил и уже готовится его схватить, чтоб парня своего защищать, если замес какой начнётся.              — Тебе бы мозги свои Жучьи полечить. Совсем психопатом становишься.              Куц, походу, вообще не в обиде. Лыбится, голову запрокинув.              — Без тебя разберусь.              Свят поднимается и руку ему подаёт.              В комнату залетают все вместе. У Платона культурный шок. Он в таких местах никогда не был. По-честному, он и на вписках-то присутствовал всего пару раз. Но там было всё как-то не так. Чище, что ли. Не так грязно. И он сейчас не про убитую хату или засранный стол, на котором пятно от чего-то липкого. Он сейчас про сами вайбы. Про ощущения вот эти его внутренние. А Свят будто бы рыба в воде. Ручкается со всеми. Даже строчку какого-то трека зачитывает:              — Неприятное лицо и плохое реноме.              Ему девчонки тут же хором отвечают:              — А чё такое реноме?              Свят отмахивается и продолжает:              — Не загоняйся по хуйне.              Все улюлюкать начинают, смеяться, у Свята в руках пластиковый стаканчик появляется. Платон так и остаётся в проходе стоять, глазами хлопать. Свят его взглядом выцепляет и кивает, к себе подзывая.              — Это Платон. Платон, это все остальные. Там перезнакомитесь потом.              Платону смешно становится с того, какой Свят джентельмен. Он ему свой стаканчик всучает, а себе за новым идёт. На Платона тут всем не то чтобы похуй. Просто он со Святом, и цепляться к нему нельзя.              — Ну чё? Не нравится?              Свят на диван рядом плюхается, и Платон может поклясться, что руку одёргивает. Потому что, когда они вдвоём, Свят очень любит его к себе вплотную подтягивать.              — Ты же говорил, ей четырнадцать?              Платон на Дианку кивает, которая в компании девчонок постарше стоит и смеётся. В руке у неё явно не с энергетиком банка.              — Ага, а что?              Платон отмахивается. Потому что вот как тут человеку объяснишь «что». Пиздец это какой-то просто, вот и всё.              — Её тут не тронут. Ну, если ты об этом. У всех мозги варят. Откупорить малолетку — это последнее дело.              Диана Святу как-то сказала «считай, это мой островок безопасности и комфорта», когда он у неё спросил «не стрёмно на таких хатах в тринадцать зависать?». А у Платона лицо от слова «откупорить» кривится.               К ним кто-то подсаживается и стучит Свята по плечу.              — Пойдём, подмагнёшь.              Свят свой стакан, из которого и глотка не сделал, Платону передаёт и кидает «я ща». Платон себя ебанатом с двумя стаканчиками ощущает. Как Свят сваливает, к нему Диана тут же подсаживается и своей жестяной банкой об один из пластиковых стукается. Типо, чокается.              — Тебе тут не нравится.              Она даже не спрашивает. Утверждает. Потому что умеет эмоции считывать. Платон слышал про эту тему, что дети из неблагополучных семей эмоции распознают на раз-два. Чтобы быть всегда готовыми к тому, что прилететь может.              Платон ей не отвечает ничего. Он не знает, о чём с малолеткой четырнадцати лет пиздеть можно. Вообще он всегда предполагал, что о «Барби» и «Геншине», но не с этой. У этой во взгляде читается, что она за свои четырнадцать разной хуеты повидала больше, чем Платон за восемнадцать.              Платон не знает, как поприличнее слиться. Дианка даже ничего плохого не сделала, но душит одним своим присутствием. Будто бы она неосознанно весь кислород вокруг Платона ворует. Всеми вот этими глазами, в которых кроме боли ничего не видишь, и грустными натянутыми улыбочками.              — Я ща.              Дианка не обижается. Она сразу просекает, что её сливают, и очень даже благодарна за то, что это не как обычно: «Ди, отъебись», «Диан, иди нахуй». Платон так деликатно, будто бы обидеть её не хочет. Хотя ему вообще дела никакого до неё не должно быть.              Платон Свята искать уходит. В однушке это сделать очень просто. Особенно когда из туалета какие-то дикие женские стоны доносятся. Платон дверь на кухню открывает. Взглядом весь этот притон обводит и разворачивается, чтоб уйти. У него сейчас внутри не пойми что творится: злость, грусть, безысходность — всё в один комок смешалось. Больше всего он зол, конечно. На себя. На Свята. На весь этот блядский балаган. Платон сквозь шум в ушах слышит «да чё ты за ним как за тёлкой что ли побежишь?» и «пошёл нахуй». Он по лестнице сбегает и на улицу выходит. Ему сейчас свежий воздух необходим. Из головы картинка не выходит, как Свят бульбик в руках держит.                — Да стой ты, ёпта. Втопил, бля, как на физре.              Свят его за плечо удержать пытается, но Платон им дёргает и дальше продолжает молча в сторону дома идти.              — Да ты можешь объяснить, что случилось?              — Что случилось? Ты как-то забыл упомянуть, что ебучий травокур.              У Платона сейчас с каждым словом голос всё громче становится. Ему поебать на то, что их кто-то услышать может. Он даже остановился, чтоб подраматичнее. Чтоб до Свята дошло, как он такое не одобряет.                — Это ж индика, чисто расслабиться. Мы ж не героином ставимся.              Платон выдыхает и смотрит на Свята так снисходительно, как на дурачка деревенского. Платон любую наркоту презирает. Всё говно, только эффект от этого говна разный.              — Я с наркоманом никогда связываться не буду.              Платон снова идти начинает, а Свят рядом что-то объяснить пытается.              — Да я бля даже не курил сегодня.              Для Платона сейчас это оправдание максимально ебано звучит, типо «да я рядом стоял, пока пацаны курили» или «да я просто подержал».              — Я больше никогда не буду. Честно.              — Хорошо.              Платон это произносит голосом уставшей мамки, которой сын обещает, что учиться нормально начнёт и больше ни одной параши из школы не притащит.              — Мир?              — Мир, — соглашается, даже не замечая, как на своей горящей жопе до падика доходит.              — Мы же вместе?              Платон на этот вопрос только «угукает» неуверенно как-то и в подъезд заходит.              А сам не знает, верить Святу вообще или нет. Он ему, конечно, не пиздел ещё ни разу. Но они и встречаются всего чуть больше месяца. Платон так-то полчаса назад просто и не знал, что Свят оказывается любитель вот таких «расслаблений».              Платону через двадцать минут смска от Свята прилетает, там фотка его в кровати, а снизу подпись «я, если что, дома».              Он на это отвечает «окей». Ему сейчас не очень комфортно, что он своим поведением манипулятора-обижули Свята будто бы заставляет за каждый шаг отчитываться. Но писать ему об этом не хочется. Потому что он всё ещё злится. Решает завтра на свежую голову со всем разобраться и поговорить. Чтоб сегодня всякой хуйни не натворить.