Становится легче

В рай только после тебя

В ад только перед тобой

​​pyrokinesis & BOOKER

      Свят нихуя не спал всю ночь. Он заебался в падик курить бегать. Но на хуёвых эмоциях написал пиздатый бит. Такой, который сильно отличается от всех его предыдущих. У Свята он с раскаянием и безысходностью ассоциируется.              С утра выходит рано, даже не позавтракав. Святу страшно. Ему так страшно никогда не было. Он боится красоту свою потерять. Весь свой смысл жизни. Красота на него дуется, хоть и сказал, что всё норм. Свят видел вчера, что нихуя не «норм». Он не знает, что ещё сделать нужно, чтоб его простили. Он, конечно, дурканул под утро немного, когда дописал бит, а сон так и не пришёл. Но нихуя об этом не жалеет. Надеется, что Платона такое равнодушным не оставит. Свята бы лично проняло.              Свят Платону пишет, а тот в сети так и не появляется. У него мысли какие-то поганые в голову лезть начинают — Платон уехал. Нахуй Свят ему такой не сдался. Долбоёб, ещё и травокур в придачу. Сам себя успокоить пытается тут же, шагая в туалет-курилку — Платон бы в крысу не свалил. Да и вообще он же сказал, что не обижается, и они вместе. Так что не мог Платон свалить. Свят в класс заходит через пару секунд после звонка, только за их последнюю садится, как Платон в кабинет вваливается. Буркает «извините за опоздание» и падает рядом.              — Ты в порядке? — Свят искренне переживает. Потому что у Платона тёмные круги под глазами залегли, как у какого-нибудь старика двадцатипятилетнего. А под капюшоном, который он снимать под страхом смерти отказывается, взъерошенные волосы.              — Ага, не выспался просто.                Платон зевает и голову на руку облокачивает.              — Я тоже не спал, но зато у меня для тебя маленький сюрприз.              Свят улыбается, а Платон на него заинтересованный взгляд поднимает.              — Жуков. Ты поговорить хочешь? Иди к доске тогда и стих рассказывай.              Свят не готовился нихуя. Он вообще об этих блядских стихах даже не вспомнил. Если бы вспомнил, то сейчас точно что-нибудь нормальное выдал, чтобы Платону в самое сердечко попасть. Чтобы тот его сразу, быстро и не передумав. А так придётся импровизировать. Для Свята это синоним позориться. Но если Платон простит, то он на всё готов. Даже навалить лютого кринжа перед всем классом. Главное, уверенно валить.       — Отрикс. Стреляй.              — А имя у Отрикса есть? Что-то я такого вообще не припомню. Это какой век? Золотой? Серебряный?              — Это современная поэзия, Анна Петровна.              — Ну давай, Жуков, свою современную поэзию.              — Я твой тяжелый случай       Я твой красивый и улыбчивый вчера.       Сейчас – в бухле и перегарах от дешевых сучек.              Свят старается не палиться, один раз только глянул на Платона в самом начале, а так всё время в пол смотрит.              — Новые тряпки, кеды, сявки, пены       Мы снова загудели, закипели – просто скучно.       Прости меня, ведь ты – искусство       Я же — грязь в палитре       Ты мое небо, но, увы       Я для тебя всего лишь грозы в тучах.              Совсем быстрый взгляд на Платона, незаметная улыбка, потому что тот слушает. Смотрит. Хоть и ловит кринж с этого. Свят сразу просекает. Красота его лоб трёт не переставая и ногой дёргает, как невротик. Но продолжает смотреть и слушать. Даже не смеётся.              — Мои ошибки они просто есть, меня они давно не учат       Я показал тебе любовь, но тут же              Сбивается на секунду, понимает, что следующая строчка про лимузин нихуя не подходит, а переделать её быстро он никак не может. Руки и так ходуном ходят, а дыхание подпизживает. Решает продолжить как есть в оригинале.              — Прыгаю в синий лимузин       Который прёт меня намного круче.       Пока ты спишь и видишь сны       Где мы без ругани и ссор, и моих пьяных «отъебись»       Где всегда чистый горизонт, я в перепоев гуще       Я атеист, но ты – святое, что нельзя так грубо       Мне слишком много упало боли и грязи в руки              Про двадцатку в середине строчки решает упустить, всё-таки ему только восемнадцать, а смысл-то и не меняется. Про рифму Свят вообще молчит. Нихуя тут нет, потому что никакой рифмы.              — Я прикасаться не имею права       Ты океан, в котором я иду на дно       На шее с камнем не умея плавать       Забери мои богатства, я отдам тебе всё то       Что есть в моих карманах       Ты самый долгий и глубокий трип       В который я ушел, и не пытаюсь путь найти обратно.              Заканчивает.              Смотрит на Платона, а потом переводит взгляд на русичку, которая тяжело вздыхает.              — Ну что ж. Спасибо, что на этот раз без Есенина. Но Святослав, вот тоже, что это за жаргон такой? Сявки? Трип? Я даже слов таких не знаю.              — Ну вот такая она, современная поэзия, Анна Петровна.              — Садись, четыре. Прочитал бы более выразительно, пять бы поставила.              Свят за их последнюю падает. Платон его коленом под партой пихает, улыбается и огрызок листка пододвигает, на котором одно слово «Ёбнутый» и сердечко. Святу этого больше чем достаточно. У него от улыбки аж щёки болеть начинают. Он этот несчастный клочок забирает, переворачивает и пишет: «Погнали в толчок?»              — Перебьёшься, — шепчет Платон.              Свят реально перебьётся. У него, конечно, встал, но это от радости больше. Он же не животное, своего самого замечательного в вонючей кабинке зажимать. Так, просто обнять хотел, ну, может, ещё чмокнуть пару раз в эти охуенные ямочки на щеках.              Они ещё несколько уроков сидят просто на последних морально-волевых. Потому что тащиться в школу из-за одной литературы — это говно какое-то. Раз пришли, то надо ещё такое важное для Платона обществознание и историю высидеть. Из школы сваливают смеясь и толкаясь. Святу уже так похуй становится, кто там и что подумать может. Он всю ночь не спал, сейчас у него резкий эмоциональный подъём из-за того, что красота ведёт себя как обычно, поэтому один раз можно себе позволить и подурковать на глазах у всех.              ***              В квартиру залетают, и Платон Свята тут же к двери припечатывает. Целует жёстко, с напором, втискивая своё колено между его бёдер. Лапает везде. Свят плавится. Свят от любого прикосновения плавится, а тут прям вообще. Настойчивый и грубый Платон — это десять из десяти. Платон, который рукой за щёки хватает и жопу сжимает аж до лёгкой боли. Он Свята на колени ставит прям в прихожей и спортивки свои приспускает. Свят сразу с быстрого темпа начинает, рукой себе помогает и пошло хлюпает. Он бы хотел уметь так же глубоко брать, как Платон, но сколько не пробовал, никогда не выходит. Поэтому водит рукой по члену и в глаза смотрит, не отрываясь. Платон уже не предупреждает. Он просто на затылок Святу надавливает и кончает в рот. Свят даже когда глотает, взгляд от него не отрывает. Потом с коленей встаёт и максимально по-блядски рот тыльной стороной ладони вытирает.              — Поворачивайся, — Платон нихуя не просит. Он приказывает. И вот сейчас Свят немного шокирован, он думал, их игры на грани лёгкого БДСМа закончены. Платон, видимо, считает иначе. Потому что он Свята грудью в дверь впечатывает и лезет рукой ему в спортивки. По члену проводит вверх-вниз издевательски медленно, ещё и не ладонью, а кольцом, сделанным из указательного и большого пальца. Свят нихуя не железный. Он толкается тазом вперёд и тут же получает несколько шлепков по ягодице. Платон ускоряется и член его сжимает всё сильнее, а потом снова это ебучее кольцо из пальцев и медленный темп. Он так несколько раз делает. Свят на ногах уже еле стоит. Ещё чуть-чуть и скулить начнёт. Когда Свят думает, что сейчас снова облом будет, Платон его всё-таки доводит до разрядки. Свят до комнаты на трясущихся ногах доходит не без помощи своей красоты. На кровать валится и совсем слабо подушкой Платона бьёт.              — Я думал, что сдохну, блять, там у этой двери.              Возмущается, а самому пиздец как зашло такое. Он бы ещё ни раз подобное попробовал.              — Бля, сюрприз! Последние мозги из меня вытрахал.              Свят худак снимает, отклеивает пластырь, приподнимает бинт и показывает предплечье, на котором корявая буква «П» выбита.              — Ты совсем ёбнутый? Нахуя?              Платон сначала пальцы свои к татухе тянет, но потом руку одёргивает.              — Потому что я тебя люблю, красота.              Свят смеётся, обратно пластырь лепит и Платона в охапку сгребает.              Свят никогда ему не признается, что его так хуёвило всю ночь, что скажи ему Платон «прощу, только если с крыши спрыгнешь», он бы и это сделал.              — Я тебя тоже люблю. Значит, и мне такая нужна. Ну не такая, а с буквой «С».              Платон переворачивается на другой бок, чтоб Святу в глаза заглянуть, и сообщает об этом серьёзно.              — Совсем что ли? Тебе-то нахуя?              — А ты чё, хочешь сказать, что ты меня больше любишь? Нет уж. Давай бей мне тоже.              — Не буду я тебе ничего бить.              — Значит, сам дома набью, только у меня руки корявые, и я даже не знаю, чем это всё обрабатывать.              Платон — мелкий манипулятор. Свят его наругать за это хочет, но получается только заобнимать всего. Вздыхает и подходит к письменному столу.              — Уверен? Её хуй сведёшь потом.              — Уверен.              Платон зипку расстёгивает и кладёт левую руку на стол.              — Больно будет. Это ж иголкой просто.              — Ты мне член в задницу пихаешь, думаешь, вот это я не выдержу?              — Тебе что, больно… ну это?                — Что?                Платон решает уточнить, хотя прекрасно понимает, о чём речь. Свят хмурится. Тяжело ему словосочетание «анальный секс» вслух произнести.              — Ты, бля, понял, давай отвечай.              — Да не больно мне, расслабься. Очень даже приятно. Просто к слову пришлось.              — Если тебе больно, мы и без этого можем, меня там знаешь и просто подрочить устра…              — Да ты заебёшь, сказал же, что нравится мне. Надрочишься без меня ещё, пока мы в разлуке будем. Бей давай уже.              Свят вздыхает тяжело, потому что он мысли о скором отъезде Платона запихал куда подальше в черепную коробку и старался их оттуда совсем не доставать.              Берёт всю необходимую приблуду из ящика и начинает свой косплей на «юного тату мастера». Периодически на Платона поглядывает, тот сидит, морщится. Процесс пиздец какой долгий и нудный.                — А я бы хотел, чтоб ты снизу тоже попробовал.              Свят так увлёкся, что вообще сначала не понимает, о чём его красота.              — Я бы тебя подмял так всего под себя.              — Ты чё, от боли тащишься или хочешь, чтоб совсем криво всё вышло?              Свят понимает, что со стоящим членом бить ещё тяжелее будет. Он и так нихуя не профи, а тут ещё красота его разные возбуждающие пошлости говорит.              — Молчу-молчу.              Платон вздыхает и продолжает смотреть, как в его кожу иголкой тыкают.              Свят по итогу смотрит на своё творение и понимает, что вышло чуть менее коряво, чем у него. Но это всё равно пиздец какой партак. А Платону нравится. Он даже фоткает их руки вместе.              ***              У Свята мозги от английского плавятся. У Платона от математики они уже давно все в кисель превратились. Решают, что необходимо прогуляться. Хотя бы тупо полчаса по району побродить-потупить. А ещё там снег, погода охуенная, и на улицу так и тянет.              По итогу вместо получаса шляются больше двух. Платон ещё дворы и двухэтажки их фоткает нахуя-то, объясняя это «эстетикой серых улиц». Даже Свята на пару кадров уговаривает. Тому на камеру крутиться вот совсем некомфортно. Платон делает несколько фотографий, когда Свят прикуривает. Хренов папарацци уверен, что Свят этого не замечает. Договариваются ещё один крюк сделать и по домам топать. Святу в спину снежок прилетает, а потом он хохот слышит. Он красоту свою смеющуюся поднимает и в сугроб валит. Платон фыркает, снегом кидается и пытается Свята тоже в сугроб затащить.              — Пойдём, а то замёрзнешь сейчас.                — Хорошо хоть про простатит затирать перестал.              А Свят затирать перестал только потому, что его красота наконец-то решила на зимний режим перейти и утеплилась.              Свят Платона за плечо стопорит, когда взглядом знакомые фигуры выцепляет, стоящие метрах в двадцати от них. Он по быстрым тяжкам сразу понимает, что они ждут кого-то. Да и кого именно, тоже понимает. А ещё понимает, что нихуя не для дружеского разговора они толпой пришли.              — Так, красота, пиздуй домой. Один дойдёшь?              Платон хмурится непонимающе, но кивает.              — Вот и заебись, как дойдёшь, смску хоть кинь, чтоб я не переживал. Я тоже как дома буду — напишу.              — А чё случилось-то?              Свят сейчас очень рад, что Платон пацанов не узнаёт и нихуя не выкупает.                — Да ничего. Всё в порядке. Чеши давай.              Свят красоту свою на прощание в щёку чмокает и улыбается грустно, когда Платон начинает «сдурел? а если увидят?». Свят его мелким возмущакой называет и успокаивает, что на улице темно уже, тут при всём желании ничего не увидишь.              Смотрит, как Платон за угол заворачивает, выжидает минуту, прикуривает и идёт в сторону пацанов.              Прикидывает, что если бы их двое было, то он бы ещё вывез как-нибудь. Может, даже худо-бедно от троих получилось бы отбиться. Но пятеро. Пятеро — это пиздец. Пятеро — это явно не для разговора.              — А чё ты дружка-петушка своего спровадил? Мы, может, хотели все вместе попиздеть?              Пацаны ржут, как неадекваты полные. Свят выкупает, что они под чем-то и это «чем-то» явно не трава.              — По трезвяку попиздим.              Собирается мимо пройти, но Куц его за плечо хватает. Свят на ёбаном рефлексе ему прописывает. В нос. Понимает, что в этот раз точно сломал. Замес начинается. Свят ещё кого-то бьёт. А потом ему по голове прилетает. Голова кружится и в ушах звенит, но сознание он не теряет. Думает, что лучше бы потерял. Его за гаражи оттаскивают. Свят понимает, когда его на колени ставят, что нихуя ему лёгкой смерти не видать.                Ногой в кроссовке по ебалу от Куца прилетает. Видимо, за сломанный нос. Он на бок заваливается, но его обратно на колени ставят.                — Ну вот нахуя? Те чё, баб мало было?              Куц орёт на него. У них обоих ёбла в крови. И картинка со стороны максимально жуткая получается.              — Мамка твоя надоела просто.              Свят провоцирует. Чтоб побыстрее. Чтоб не мучился. А ещё Свят очень надеется, что красота его до дома добралась нормально и что с Платоном всё в порядке.              Спровоцировать получается. Ему ещё несколько раз по лицу с ноги прилетает, и Свят всё-таки отключается.