Становится легче

И не до дифирамбов

у нас не будет похорон

И мы годимся только,

чтоб смешить ворон

радуга земного тяготения — ​pyrokinesis

      Платон набирает: «Я дома». Потом ещё думает, хихикает и отправляет свою фотку, где он после душа без футболки. Сообщения от Свята в ответ не приходит ни через час, ни через два. Платон хмурится, проверяет, когда тот в сети был, и решает, что Свят, как обычно, засел за своей алгеброй и игнорирует реальность. Отправляет ему: «Надеюсь, тебе скоро надоест изменять мне с параболами», убирает телефон под подушку и спать ложится.              С утра от Свята ни одной смски. Платону такое не нравится, ему даже тревожно немного становится, и он набирает. Абонент не в сети. Если Свят опять забыл телефон зарядить, то он ему в школе по голове настучит. Но скорее его разъёбанный «Поко», который и так лагал без конца, решил, что ему пора на покой.              Платон тянется, встаёт, напяливает домашние вещи, которые сложил аккуратным комочком возле кровати вчера вечером, и выходит из комнаты. Маман на кухне какую-то бурную деятельность с утра разводит. Всю посуду в бумагу заворачивает. Платон не понимает, что это за очередная шиза такая. Видимо, им теперь придётся есть из какой-нибудь эко-био-органической-съедобной посуды.       — Собирайся, мы уезжаем.              Мама это бросает между делом, а у самой голос дрожит.              — Чё?              Платон вообще не выкупает, что за хуйня сейчас происходит.              — Ничё. Я в этом месте ни на минуту больше не останусь. Пусть твой папа как хочет всё «разруливает», но здесь мы жить не будем.              — Ты объяснишь, может, что случилось?              Платону вообще сейчас не варик уезжать. Они со Святом договорились уже, что новый год вдвоём встречают. Мама должна была к бате через пару дней на все праздники свалить. Да и что за резкие перепады? Вчера: «тут нормально, ты преувеличиваешь, что это дыра», а сегодня: «уезжаем». Маман в климакс с подобной сменой настроения рано ещё впадать.              — Что случилось? Людмила Алексеевна полчаса назад звонила. У вас одноклассника убили. Забили за гаражами как собаку. Ещё и пытали, вроде бы. Не знаю, Платош. Страшные вещи говорила. Про тебя спрашивала. Вроде как вы подружились.              У Платона в ушах звенеть начинает. В голове вакуум полный. Он опору в виде косяка дверного находит и вцепляется в него.              — Кого?              Он это спрашивает, а голос будто бы со стороны звучит. У него сейчас такое ощущение, что тело от сознания отделилось и он им управлять не в состоянии. В голове только одна мысль: «пожалуйста, любое имя скажи, но не его».              — Ну как его? Из неблагополучной. Жуков.              У Платона внутри всё обрывается. Он где стоял там и садится на пол. Нихуя это не правда. Свят живой. Ща он в школу придёт и они в туалете покурят. А потом с англичанкой поогрызаются по очереди. Живой. Неправда. Он сейчас сам к Святу пойдёт, обнимет его дурака и скажет, чтоб тот его больше так не пугал. Платон в прихожую выползает и «Конверсы» натягивает. Потому что они вечно первые в шкафу оказываются. У него ещё блядский ком в горле встал и слёзы сами по себе из глаз льются, мешая куртку застегнуть.              — Ты куда? Не пущу!              Мама в коридор выскакивает и входную дверь спиной закрывает.              — Дай пройти. ПРОЙТИ, ГОВОРЮ, ДАЙ!              Платон орёт на всю квартиру, не хочется ему маму силой отпихивать.              — У меня один сын, не пущу. Этому Жукову бутылку знаешь куда запихали? Тебе сказать? Куда ты пойдёшь? Что вы прям так дружили?              — Ты совсем пизданулась? Мы встречались! Ты вообще хоть что-нибудь, кроме своих рилсов и лайков, видишь? Это парень мой!              Платон не выдерживает и всё-таки отпихивает маму. Выбегает в подъезд. Ему к Святу надо. Неправда это всё. Ошиблись. Людка, как обычно, напиздела.              Пока бежит в блядских «Конверсах», несколько раз поскальзывается и падает. Руки и ноги в грязи. Лёгкие горят, ладони и колени саднят. Он до подъезда Свята добегает и замирает в нерешительности. А что, если правда? Поднимается, на звонок жмёт. Платону мама Свята открывает. Платон её видел пару дней назад, сейчас она будто бы лет на десять постарела. Он по одному виду понимает, что всё это правда. Головой мотает, отрицая очевидное. Понимает, но верить не хочет.              — Уходи.              Мария хрипит болезненным голосом, а из глаз слёзы текут.              — Простите.              Платон плачет, он на колени перед ней падает. Он не знает, чем свою вину искупить.              Думает, что такое уже ничем не искупишь.              Дверь перед его лицом захлопывается. Платон на грязном бетонном полу сжимается и воет. Его мужик какой-то с верхнего этажа переступает, ругаясь то ли на наркоманов, то ли на алкашей. Платон что-то слышит, но не в состоянии сейчас понять, что именно.              Он не знает, как долго на этом полу проводит. Покалеченный мозг через время следующее выдаёт. Ему сейчас хоть кого-то спасти надо. Хоть одну нормальную душу из этого болота вытащить. Платон подрывается, он уже никакой боли не чувствует. Ему просто нужно. Он до магазина доходит на автомате. Там Дианка. Дианка в школу третий день не ходит. У неё мать опять сорвалась и в запой вместе с отчимом ушла. Дианка работает вместо матери, чтоб с голоду не сдохнуть. Дианка закладки раскидывать не пошла, хоть там и бабла поднимаешь за день больше, чем стоя месяц за прилавком по двенадцать часов. Дианка хорошая. Святая. Магдалина.              — Поехали отсюда.              Платон приходит в костюме обоссаного бомжа с поплывшим ебалом и хриплым голосом. Несёт с порога Дианке какую-то солевую хуйню. Она его даже не гонит. Ставит в магазине табличку «перерыв 15 минут» и выводит перекурить через заднюю дверь.              — Ты хорошая. Поехали отсюда.              — Ты же Платон? На вписке у пацанов с семнашки был?              Дианка по виду обеспокоена. Она прикуривает и даёт ему свою тонкую, а потом вторую из пачки вытягивает. Платон тяги большие делает. Дианка ещё не в курсе.              — Тут плохо, уезжать надо. Я тебя не трону. Поехали.              Платон за руки её хватать начинает. Диана пугается. Ей четырнадцать. Ей до сих пор страшно, когда её хватают, хотя прошло уже два года.              — Можно мне твой телефон, а то я свой забыла.              — Конечно-конечно. Вот. Поехали.              Платон кивает. Он ей сейчас сердце своё отдать готов. Ему кажется, что если он хоть одного человека не спасёт, то он совсем пропащий.              — Сейчас-сейчас поедем. Позвоню, такси вызову, и поедем.              Платон катящиеся слёзы грязным рукавом куртки вытирает. Получилось. Свят бы его похвалил. Дианка отходит. Звонит. Возвращается. Прикуривает ему ещё одну.              Машина минут через пятнадцать приезжает. Но не такси. Папа. Он-то их и отвезёт.              Папа его в машину сажает, сам выходит и двери блокирует. Он с Дианой о чём-то говорит. Хочет руку ей на плечо положить, но она дёргается. Платон не понимает, почему она батю шугается? Папаня у него, может, и вспыльчивый временами, но мировой. Детей никогда не обидит. Папа Диане бабло за что-то протягивает, та кивает и в магазин обратно уходит. Платону такое не нравится. Может, она за едой? Для этого и деньги?              — Поехали домой.              — Диану. Мы её не взяли!              Платон кричит, начинает вертеться, в руль вцепляется, умоляет остановиться. Кричит что-то про Свята. Тому бы не понравилось, что он обманывает кого-то. Платон обещал. А что Платон обещал? Кому?              Папа его успокаивает. Просит не нервничать. Они всех заберут.              Платон в квартиру заходит первым, а там врачи. Он даже понять ничего не успевает, не то что сделать. Укол. Темнота.              ***              Платон веки на секунду разлепляет и понять ничего не может. Голова болит. Мутит. Глаза от света режет. Во рту всё пересохло. Каждая мышца болит, даже та, что на лице. Вот только действительно хуёво становится, когда воспоминания произошедшего по мозгам бьют. Ощущается так, будто бы его лезвием по сердцу полоснули. Встаёт с трудом. Покачиваясь, выходит из комнаты. Из его комнаты, но не его. Из той, что в Москве. Платон нихуя не помнит, как он здесь оказался. Идёт, о стену опираясь, глаза полуприкрыв. На кухне мама. Готовит. Сама. Запах такой, что проблеваться тянет. Жалко нечем.              — Какое число?              Платон хрипит. У него в голове каша.              — О, Платоша. Кушать хочешь? Сейчас я накрою.              — Число?              Платон так же по стене к раковине подходит, воду в стакан набирает и пьёт жадно большими глотками. Нихуя. Нихуя физическая боль душевную не перебивает.              — Когда похороны? Мне с ним попрощаться надо.              — Не надо, Платош. Не надо тебе на похороны.              Он сейчас даже кричать на мать не способен. Хочет, а не может. Наверное, импотенты себя так же чувствуют. Платон в каком-то смысле тоже импотент теперь. Эмоциональный. А ещё у него сил нет даже руку поднять и стакан на место поставить. Поэтому он просто в раковину его кидает.              От того осколок отлетает, а сам он трещинами идёт. Платон вот именно так себя сейчас и ощущает. Разбитым стаканом, от которого часть откололась. Свят. Свят от него откололся. И теперь Платон для существования в этом мире непригоден.              — Папа приедет. Вы поговорите. Он объяснит всё. Давай покушаем лучше, а, Платош?              Его сейчас непонятно больше от чего тошнит. От маминой показной нежности или от запаха её еды. Он бы её послал. Вот только сил стоять, да и разговаривать в целом, совсем нет. Странно. Но сил нет даже плакать.              Платон до комнаты доходит. Ложится и опять засыпает. Второе пробуждение не лучше первого. Тогда болело всё и отвлекало хотя бы немного от Свята. Сейчас тоже болит. Тоже хуёвит. Но уже не так сильно, поэтому теперь по мозгам одна мысль бьёт «это я виноват».                Папа к нему заходит, когда Платон на кровати сидит, обхватив колени, и смотрит в одну точку. Платон не знает, сколько он так времени провёл. Мысли в голове перемешались. Реальность с фантазией. Он понимает, что уже ничего не будет. Ни реальности, ни фантазий.              — Мне на похороны надо. Я попрощаться должен.              — Врач сказал, не нужно тебе этого. Я согласен. Ты не поедешь.              — Я у тебя не разрешения спрашивал.              Тон Платона пугающе-спокойный. Бесцветный. Он на папу даже не взглянул ни разу.              Отец выходит, ничего на это не отвечая.              Платон ещё несколько раз отказывается от еды, продолжая смотреть в стену. К нему в комнату врачи заходят. Не говорят ничего. Просто молча поднимают и выводят куда-то. У него на несколько секунд Свят из головы пропадает, когда все затёкшие мышцы одновременно болеть начинают. А потом по новой. Боль. Свят. Безысходность. Я во всём виноват.