Становится легче

У жизни самые больные сценаристы

Ведь когда ты и так в ахуе,

тебя встречают твистом

Чистый — Скриптонит

             Платона каждый день кроет с разной силой. Он башкой, может, и понимает, что со временем легче должно стать. Но ему нихуя не становится. Его флэшбечит. От всего. Мемас. Песня. Видео. Блядское видео с его дня рождения. Ебаный «Айфон» со своими воспоминаниями «прошлой осени». Платон телефон разъёбывает об стену, а после сидит и смотрит в эту точку. Он и без этих воспоминаний помнит всё. Нихуя себе забыть не даёт. Каждый день в голове эти счастливые моменты прокручивает. Платон утру ставит минус десять из десяти. Хуёвое утро. Он в универ собирается по инерции. Помнит, что надо сначала умыться, потом зубы почистить и одеться. Жрать не тянет от слова совсем, но надо завтракать. Свят всегда говорил, что завтрак — главный приём пищи и есть конфеты — затея хуёвая. Платон предпочтение теперь отдаёт «Докторской». На вкус ему поебать. Он, если честно, и не очень этот вкус продуктов чувствует. Просто её Свят любил. Значит, она хорошая. Перед выходом берёт наушники и вспоминает про телефон. Сам виноват, расхуярил с психу, теперь придётся целый день со старым ходить. Пока папа на новый вечером денег не скинет. Папа теперь на всё ему деньги кидает. Платон же его гордость. Поступил на физмат. И похуй, что институт отстойный, а Платон только на коммерцию и прошёл. Платон теперь идеальный сын. Он не пререкается. Не шляется где попало. Не сидит сутками в интернете. Он теперь вообще ничего не делает. Платон часами может лежать и в одну точку смотреть. Обидно, что эти деньги Платону теперь нахуй не сдались. То, что Платону нужно, он ни за какие бабки теперь не купит.              Симку переставляет из разъёбанного в старый и выходит из квартиры. Ему до института десять минут пешком. Папа и тут подсуетился. Но Платон без наушников теперь даже ссать не ходит. У него есть несколько заезженных плейлистов с девчачьими песнями, которые Свят любил очень, и закрытый канал в «Телеге», куда он все биты Свята скинул. Чаще Платон второе предпочитает. Доходит до корпуса и встаёт подальше ото всех. Затягивается ебаной «яблочной», от которой тошнит, и выдыхает, никого не стремаясь. Платон этой «яблочной» только ещё больше себя наказывает. Он вообще теперь каждой такой мелочью себя наказать старается. Потому что так он перед Святом прощения просит.              Платон не сразу понимает, что к нему обращаются. Оборачивается и даже наушники до конца не снимает, просто с одного уха их стягивает.              — Привет говорю, ты случайно не из двести один т?              Платон угукает. Тянется вернуть наушник на место, но его останавливают.              — Я Ярослав, можно Яр, можно Ярик, можно Слава, — пацан руку протягивает. А Платона передёргивает. «Слава». Свят не любил, когда его так называют. Он предплечье трёт, где корявая буква «С» фантомно жжёт, и не сразу соображает, что надо руку в ответ пожать.              — Пла… — прокашливается, понимая, что уже несколько дней ни с кем не разговаривал. — Платон.              — А чё слушаешь? — у Ярослава будто бы батарейка в жопе. А Платону не до расшаркиваний. Он сюда поступил не для того, чтобы друзей заводить или знания получать. Он сюда поступил, чтобы почтить память Свята. Своего Свята.              — Ярослав, иди нахуй.              А Ярославу, кажется, поебать. Он стоит и пиздит без умолку. Платон даже прерывать этот поток не собирается. Просто наушник обратно надевает. Но уже через пару секунд перетаскивает их на шею, музыку выключает и пялится на Свята. Платон понимает, что у него кукуха подкапывает так конкретно порой. Он один раз, вроде бы, даже слышал голос Свята спросонья. Но чтоб визуальные галюны ловить — ещё ни разу. Ему заземлиться надо и живое что-нибудь почувствовать, а то опять накрыть может. Он Яру в плечо вцепляется. Платону страшно. А ещё он в дурку больше не хочет. Там буйные, вязки и галоперидол. Свят к корпусу приближается, мило разговаривая с каким-то хуём, Платона не замечает совсем. Он помнит, как психиатр затирал что-то про «критику к своим мыслям», но сейчас ему очень стрёмно этот вопрос задавать. Вдыхает, выдыхает и всё-таки спрашивает хрипящим голосом:                — Это кто? — кивая на Свята и пацана рядом с ним.              — О, тоже наши. Тот, что тёмный, Тихон, вроде бы. А светлого не помню, как зовут.              Какой-то пацан подбегает и зовёт всех в корпус. Платон только сейчас понимает, что всё это время Яра за плечо держал. Руку одёргивает и отходит. Ему в себя прийти надо.              В аудиторию заходит почти последним. Свободный стол только один остался. Свят бы точно последнюю парту занял, а сейчас первая свободна. Платон один за последнюю и не пошёл бы никогда. Потому что это именно их место. Нихуя не его одного. Он за первую садится, выдыхая, что псевдо-Свята видеть не будет. Пацан-староста пиздит что-то, Платон не очень улавливает даже без наушников. Подходит самый последний, расписывается где-то, садится обратно и залипает в одну точку. Ему в своих мыслях хорошо. Прям заебись. Он позднюю осень и зиму может безостановочно в голове гонять. Там те воспоминания, от которых тепло. Там Свят. Настоящий. Живой.