Становится легче

Уже не страшно пойти в отца

Страшно проснуться и сойти с ума

Взрослая жизнь ‎— BOOKER

      Платон до дома не очень помнит, как добрался. Он сидел-сидел, пялясь в одну точку. Потом его вроде бы подняли. Спросили адрес. А Платон адрес нихуя не помнит. У него и в нормальные моменты жизни с этим проблемы были, а сейчас ему вообще на такие вещи, как знать собственный адрес, поебать. Платон телефон свой дал. Там фотка с квитком была. На ней адрес. А ещё у Платона целая галерея фоток Свята. Вот он на английском стоял пыжился. Вот на матане математичке задвигал, что она ошиблась. Тогда весело было. Они, как два барана, на своём мнении стояли, доказывая с пеной у рта, что решение и ответ правильный именно у него. А потом Платон загуглил, и оказалось, что они оба проебались. Свят тогда целый день ходил и бубнил: «Бля, ну как так?». Ещё есть парочка откровенных фоток. Не порнушных, но что-то около того. Там Платон на коленях стоит перед Святом. А у того стояк из трусов выпирает. Платону похуй, что Яр это увидел всё, скорее всего. Там даже если очень тактичным быть, тяжело подобное пропустить. А учитывая, как Яр присвистнул, то точно увидел. Буллинг по поводу ориентации — это то, что Платона уж точно никогда в жизни парить не будет.              ***              С утра в помойку летит бутылка вискаря, которой он решил позавтракать. Спазм. Тошнота. Унитаз. Алкоголик из Платона хуёвый получился. А он же реально проснулся с мыслью «может, забухать?». «Забухать» Платона не захотело.              На пару, как обычно, приходит первый. Он спит часа по четыре. В квартире от стен тошнит. А здесь Ваня, на которого можно посмотреть. Правда, после произошедшего только смотреть и остаётся. Платон теперь даже если гореть начнёт, на него вряд ли кто-то поссыт, чтоб пожар потушить.                Тихон в аудиторию заходит с еблом бешеной псины. Платон даже опомниться не успевает, как ему в нос прилетает. Заслуженно. Даже не обидно. Но Свят говорил, что последний удар за тобой должен быть. Платон сейчас не то что ударить. Он даже грозно сказать ничего не может. Тявкает что-то очень кринжовое про «мусорнётся», вытирая кровь салфетками Арины. То, что в аудитории помимо них ещё кто-то был, он даже не заметил. Тихона, видимо, тоже учили, что за ним последнее слово. Он Платону яйца отрезать в тёмном переулке обещает. Звучит комично. Платон даже бы поприрекался, будь у него на это силы. А потом его резко флешбечит, и он в ступор впадает, бесконечно прокручивая в голове «убили», «пытали», «бутылка». Платон про себя это всю пару повторяет, ни разу взгляд не подняв. Только преподаватель сообщает, что все могут быть свободны, как Платон из аудитории вылетает. Ему сейчас очень срочно эти мысли из головы выгнать надо, иначе он с ума сойдёт. Он, конечно, и так не очень-то здоров в ментальном плане, но если эти три слова его мозг не покинут, то точно окончательно двинется.              В квартиру залетает и, не разуваясь, забегает в ванную. В шкафчиках шарится, психует, ему кажется, что вечность проходит, пока он лезвия находит. Джинсы спускает и делает пару ровных порезов. Шипит. Хмурится. Но ещё и третий раз проводит. Отпускает вроде бы. Вслед за сделанным стыд волной накатывает. Свят бы такое не одобрил. Платон в ванну садится и рыдать начинает. Ненавидит плакать, пытается себя успокоить, но бесполезно. Кровь худак белый пачкает, он его снимает и к ноге прижимает. Всё равно в помойку его теперь, так хоть послужит последний раз. Платон мечтает, чтоб его тоже в помойку выкинули, как эту вещь использованную. Он всё равно бесполезный. Жить не понимает зачем.              Из ванной вылезает поёбанный жизнью, с больной головой и ногой. В аптечке у него ничего нет, а если быть точнее, то нет аптечки. Он, когда въезжал, подумал, что нет аптечки — нет соблазна таблеток всех подряд нажраться. Усмехается своей тупой логике. Будто бы он тысячу и один другой способ не придумает.  Бедро приходится заливать коньяком. Шипит. Матерится. Слёзы опять на глазах наворачиваются. Ну эти уже другие. Которые от физической боли.              ***              Платон и раньше особой общительностью с одногруппниками не отличался, но теперь. Теперь он молчит постоянно. Яр его тащит то на фудкорт в перерывах, то в библиотеку после пар. Платону уже просто похуй. Он на всё соглашается молча и везде ходит. Он подобное состояние помнит. На море так же было. Его тогда ещё мысли посещали вскрыться где-нибудь по-тихому.              Яр в очередной раз подсаживается и про Арину что-то рассказывать начинает. Какая она и красивая, и добрая. А потом резко тему переводит.              — Ты таблетосы вообще пьёшь какие-нибудь?              Платон молчит.              — Тебе бы надо.              Платон молчит.              Яр вздыхает и отсаживается.              Платон теперь оживает немного только на парах, когда Ваню видит. Платон представляет, что это Свят из другой вселенной. Там, где он жив. И счастлив. Платон даже не расстраивается, что счастлив явно с кем-нибудь другим. Главное, что жив и у него всё хорошо. Платон в таких мыслях может полночи провести. Иногда он специально не даёт себе заснуть, думая о том, как у Свята из параллельной вселенной всё хорошо. А иногда организм всё-таки вырубается. И тогда с утра Платон понимает, какое он ничтожество. Потому что не додумал до конца какую-нибудь очередную счастливую историю.              ***              После пар староста всех остаться заставляет. Он какую-то хуйню с бумажками выдумал. Платон особо не вслушивается. Старосту нахуй не шлёт, только потому что Свят из параллельной вселенной с ним дружбу водит. Неуважительно это по отношению к Святу.              Дима просит всех какие-то доносы на одногруппников написать. Это там кого-то сблизить должно. Они, оказывается, не дружные. Платон пишет «Дима, отъебись» и сидит на бумажке калякает, вспоминая, что он в дружном коллективе и не существовал никогда. Староста совсем кукухой двинулся, зачитывать всё начинает, хотя обещал сжечь. Платону стрёмно от одного из признаний становится. Он себя совсем шизоидным маньяком чувствует. Тихон ещё масла в огонь подливает, заставляя извиниться. Платон в стену смотрит, вспоминая, что последний раз извинения нихуя не помогли. Он не знает, как в этот раз подобные слова произнести. Понимает, что надо. Он себя как гондон последний повёл. Но не может.              На бумажке Платона староста ржёт и обещает больше не доёбываться. Остальных он не слушает. Ему вообще похуй, кто с кем ебался и почему доклады не так распределили.              А потом все резко начинают бухать. Платон вискарь в себя вливает из бутылки, будто бы у него пожар внутри, а эта жидкость его потушить поможет. Ему для храбрости надо. Он Ваню зовёт отойти. Извинение из себя еле выдавливает. Понимает по Ваниному виду, что тот его явно не простил, просто отделаться побыстрее хочет. Выдыхает, расслабляется и произносит максимально искренне:              — Вань, прости, правда.              Ваня над ним решает смиловаться. Протягивает руку и говорит, что всё в порядке. Платону большего и не надо. Он сейчас себя так чувствует, будто бы его Свят за всё простил.              Яр всех бухать на какую-то стрёмную лавочку зовёт. Платон домой хочет. И с Ваней ещё немного побыть. Предложение на хату пойти все отвергают. Походу, Платон реально репутацию маньяка-извращенца заработал. Платона такое устраивает. Может, хоть тогда эта пизда с длинными ногтями его доёбывать перестанет.              Яр у стеллажа с алкашкой мнётся неуверенно. Платон подобное поведение не может не заметить. Оно ему знакомо очень.              — Вискарь со мной будешь.              Платон нихера не спрашивает. Он утверждает, беря бутылку с полки.              Яр со своей продуктовой корзиной сороколетней жены-домохозяйки плетётся за ним, пытаясь что-то объяснить. Там и про «не рассчитал расходы», и «со дня на день скину». Платон не слушает. Платон в поисках колы. Сам не понимает откуда, но знает, что Яр без запивки не очень любит. Всё-таки удалось ему Платону какую-то свою личную херню в черепную коробку запихать. А Платон очень старался в такие моменты мозг по максимуму отключать. Что ж. Не вышло.              Они на этой блядской лавочке в парке накидываются и разбредаются по разным местам. Платону после колы ссать хочется. Он отходит недалеко и аж присвистывает от увиденного. Платон-то думал, что Ваня с Тихоном либо друзья пиздецки близкие, либо родственники. Но обычно родственники друг другу язык в рот не пихают. У Платона тоска напополам с отчаяньем внутри бьётся. Он сейчас будто бы смотрит, как Свят с кем-то сосётся. Пытается себя заставить понимать, что это блядь не Свят.              Осознание вроде бы есть, а вот тоска так и не проходит.              Платон обратно к лавочке возвращается и хуярит вискарь прям из горла. Всем уже явно пофиг, все навеселе. Яр, конечно, пытается сказать ему, чтоб он притормозил. Но кто Яра слушает?              Часть одногруппников расходится ещё в парке, половина сначала думает вписаться к Платону, но потом всё же решает пойти в ту забегаловку. Они же молодые. Им не в кайф тупо на хате бухать. У Платона созревает план. Нахуяриться и сдохнуть на этой лавочке. Как раз холодно. Он просто заснёт и не проснётся. У него слёзы в очередной раз сами по себе бежать начинают. Он предплечье трёт, вспоминая Свята.              — Пошли, чего сидеть-то.              Яр.              Он блядь вечно не вовремя.              Платону мысли сформулировать тяжело. А ещё из-за алкоголя язык плохо справляется со своими прямыми обязанностями. Поэтому он просто карту ему протягивает.              — Эт чё?              — Иди со всеми потуси.              — Не хочу. Заебёшь, погнали. Не хватало, чтоб ты тут замёрз ещё.              Платон хмыкает устало и головой качает. Заебал Яр все его ходы на несколько шагов вперёд просчитывать. А ещё Яр, может, по комплекции и такой же, но поднимает его в два счёта. Платону приходится руку ему на плечо закинуть, пока они идут. Алкоголь, конечно, не выветривается, но мысли определённо не такие вязкие становятся. И языком шевелить уже не так тяжело. Они в квартиру заходят. Яр его как куклу тряпичную раздевает, пока Платон из стороны в сторону шатается. Платон и координация — это сейчас слова антонимы. Яр его ещё и ловит пару раз по пути в комнату.              — Ща ведро какое-нибудь гляну.              Яр говорит об этом совершенно спокойно. Без капли пренебрежения или отвращения.              — Стой.              Платон его за запястье перехватывает, сидит на кровати и в глаза заглядывает.              — Поспи со мной, пожалуйста.              Яр от такого предложения явно в ахере. Хорошо, что он тоже прибухнул и у него немного притупилось восприятие реальности. Платону сейчас просто тепло человека почувствовать надо. Любого. Понять, что он не один.              — Я так-то не по пацанам… — у Ярослава заминка буквально секундная. — Ну ладно, ты же знаешь, какой я лёгкий на подъём.              — Я не буду приставать.              Платон ложится, а Яр уходит. Он слышит, что тот копошится ещё на кухне зачем-то. Вроде бы Ярик себе домой продуктов набирал. Ему сейчас грустно очень. Он в комочек сворачивается, поджав ноги к груди. Это Свят там должен был копошиться. На их кухне. Яр возвращается и точно так же, как и Платон, в одежде на кровать плюхается. Подтягивает его к себе, закинув руку поперёк талии, и выдыхает в макушку. Платон глаза закрывает и представляет, что это Свят. Живой. Сейчас с ним рядом. И у них всё хорошо. Проваливается в непонятный алкогольный сон буквально через пару минут.              ***              У Платона с утра странное настроение. Непонятное. Больше всего пугает, что оно вообще есть. Настроение это. Он присаживается и голову на руки облокачивает. Понимает, что случилось. Выспался. Проспал часов десять. Ни разу не просыпался. А ещё к Платону осознание приходит, что Свят бы такому его поведению не рад был. Платон сам не выкарабкается из этого ада. Ему врач нужен. И таблы. И чел, который следить за ним будет. Он себя знает, настрой этот мотивационный слетит в два счёта. Рядом кто-то шевелится, Платон только сейчас вспоминает, что и не один ночевал. На всякий случай проверяет наличие одежды на втором человеке и выдыхает. Предавать Свята и ебаться с кем-то по пьяной лавочке это последнее дело. Яр вертится, копошится, потом всё-таки просыпается окончательно и садится рядом, не переставая зевать. Он за ночь раз пять просыпался и успокаивал Платона, пока тот то рыдал, то орал во сне. Нихуя не выспался.              — Мне помощь твоя нужна будет.              Платон ненавидит кого-то о чём-то просить. Но сейчас он кандидата при всём своём крохотном желании лучше не найдёт.              — Надо, чтоб со мной пожил кто-нибудь и контролировал… — заминка выходит, он не знает, как продолжить. — Чтоб я таблетки пил и на терапию ходил. Я… ну короче, как сиделке тебе платить буду.              Яра разъёбывает. Чисто со слова «сиделка». Он ржёт, извиняется и продолжает ржать, в перерывах ещё спрашивает, не надо ли Платону чепчик повязывать и на коляске инвалидной погулять вывозить. Платон хмыкает, улыбается слабо и плечом его толкает.              — Без проблем. Ток без бабла. Мы ж друзья, стрёмно это как-то — с друзей бабки тянуть.              Яр в ответку такую же слабую улыбку кидает и плечом толкает. Яр никогда Платону не признается, что так хуёво ещё ни разу за всю свою жизнь не спал.