Потери и поражения

Он смотрел на действительно заснувшего Данковского с удивлением. Но мгновением позже удивление ушло. Скорее всего, тому тоже снились кошмары и вряд ли удавалось выспаться. А под алкоголем засыпать было быстрее. Данковский морщился во сне. Вряд ли ему снилось что-то хорошее. Он давно замечал... странное. И за Данковским, и за собой замечал. Не брался интерпретировать, не было как-то времени на это, был мор, была необычная кровь, были испытания от Старшины. А сейчас... Особенно после этой оговорки Данковского. Тот выстрелил словами, не целясь, и попал сразу во все мишени прежде, чем понял, что сказал. Вёл себя потом, правда, так будто ничего и не было, будто никто не заметил этой маленькой заминки после тех слов. Вот только кто-то заметил. Часы тикали. Данковский то ли вздрогнул во сне, то ли поёжился, и Артемий, не думая, вытащил спичкин плед, который тот притащил из своего обиталища, и накинул на Данковского. Сентябрь заканчивался, на улице холодало, а Машина, всего-то подвал завода, не подходила для холодных дней. Наверное, надо было последовать примеру Влада. Бурах вздохнул. Обвёл глазами Машину. Тайным это убежище перестало быть в последние дни мора, когда он направил туда семью из заражённого района. Сегодня его нашёл Андрей, завтра его найдут все остальные. Бурах потихоньку начал собираться. У него почти не было личных вещей. Всё необходимое умещалось в сундуке рядом с кроватью, места там оставалось ещё много. Он может просто собрать всё нужное в одном месте, просто сходить в дом отца и посмотреть, как много там нужно убирать и ремонтировать. Там есть отдельные комнаты для Спички и Мишки. Там ближе магазины, ближе люди, которым вскоре понадобиться его более... повседневная помощь. Разбирая вещи, он увидел кость, ту самую кость которой убили его отца, и замер на мгновение, потом опустился на стул. Перевёл глаза на спящего Данковского. Казалось, прошла целая жизнь. С того момента, когда он спрыгнул с товарного поезда, вернувшись в родной город. Он не хотел, чтобы Данковский уезжал. Эгоистичное желание, он знал. Он должен был принять одно большее решение, потому что больше шанса, скорее всего, не будет. Часы тикали, как и всегда, беспощадно. Последнее большее решение, как он надеялся. Данковский в этот момент дёрнулся, приглушённо захрипел и резко сел на кровати, оглядываясь затравленно, он не узнавал место, где проснулся. Бурах подскочил к нему почти мгновенно, схватил за руку, боже, какая ледяная, и сжал. Он знал, что это помогало прийти в себя. — Что? Где..? — выдохнул Данковский, проснувшийся не до конца, потом сфокусировал взгляд на Бурахе, узнавая медленно. И постепенно успокаивался. — Кошмар? — Что же ещё, — согласился Данковский и фыркнул. — Зато теперь точно протрезвел. Он дёрнул было рукой, чтобы потереть глаза, понял, что рука его сжата в ладонях Бураха, посмотрел на неё мгновение, не осознавая, и потом осторожно высвободил её. — Я собирался перекусить, — сказал Бурах и отвернулся, давая Бакалавру собраться с мыслями. — Присоединишься? — Не откажусь, — кивнул Данковский. Он коротко сжал оказавшийся на нём плед, прежде чем откинуть его, и спустил ноги на пол, сев на край кровати. Руки дрожали. Бурах резал хлеб и мясо. Налил стакан воды и, прихватив с собой разделочную доску со всей, наверное, едой, что осталась, вернулся к кровати. Протянул воду Данковскому. — Спасибо, — поблагодарил тот и взял стакан. Случайное касание пальцами, продлённое Бурахом уже специально. Данковский сделал вид, что не обратил внимания. Артемий поставил доску на сундук рядом с ними и что-то привлекло его внимание. Волосы у Данковского были растрёпаны, и он протянул к ним руку. Даниил замер. Маленькое бело-бурое пёрышко, вылезшее из подушки, запуталось в тёмных прядях. Бурах выловил его и с абсолютно невинным видом показал Данковскому. — Что? — внутренне посмеиваясь, спросил он. — Линяешь. Данковский прищурился. Бурах хмыкнул и присел на стул, невзначай подвинув его немного ближе, и стал собирать бутерброды, раскладывая их на доске. Колени почти касались. Одно лёгкое движение и точно столкнутся. Данковский мотнул головой. Допил воду и закинул в себя пару бутербродов. Не полноценный приём пищи, конечно, но хоть что-то. Да и вряд ли в Машине можно было удобно готовить. — Кстати, раз уж ты тут, — сказал Бурах, вытирая руки полотенцем, — дай гляну на шов. На всякий случай. Данковский нервно фыркнул, но кивнул всё равно, немного сбитый с толку. Артемий взял его за подбородок, снова поворачивая разбитый край губы к свету лампы, и наклонился ближе. Колени соприкоснулись. Данковский почти не дышал, смотрел только на спокойное и серьёзное выражение лица Бураха, которое было... слишком близко. Бурах смотрел на швы внимательно, лишнего воспаления не было, кивнул и, не отдаляясь, внезапно посмотрел наблюдавшему за ним Данковскому в глаза. Они расширились от секундного удивления и замешательства, но Данковский вздёрнул бровь. — Всё в порядке? — спросил он и почти не сбился на выдохе. Зачем он спрашивал это, правда, он сам не понимал, сам же видел, что всё нормально. — Заживает хорошо. Через неделю, может, чуть больше можно снимать, — кивнул Бурах, убрал руку, та легонько мазнула по самому краю подбородка, сел опять ровно и совершенно обыденно потянулся за последним бутербродом. Данковский снова прищурился. Он начинал злиться, совсем немного. Он не переносил ощущение того, что с ним играют в игру, правила которой понятны только одному участнику. — Отлично, — ровно и холодно выговорил он. — Мне сейчас надо зайти к Петру. Попробую что-нибудь с ним сделать. Он принялся одеваться, старательно не смотря на Бураха, услышал сзади скрип отодвигаемого стула и развернулся. Тот протягивал ему плащ. — Возвращайся. Я хотел поговорить, — вздохнул Артемий и смотрел прямо, смотрел серьёзно. Он понимал, на самом деле, что дело с Петром отлагательств не терпит. Бакалавр сбегал явно, но предлог был весомый. — Поговорить о чём? — несколько ядовито уточнил Данковский. Бурах на мгновение отвёл глаза, но всего на мгновение. — Я хотел задать тебе пару вопросов. Конечно, никто не скажет ему всё прямо в этом городе. Данковский фыркнул. Накинул плащ. — Отлично, — повторил он, — у меня тоже есть пара вопросов. Шумно отодвинул засов дверей и вышел наружу. Данковский немного закипал внутри, и холодный осенний ветер, встретивший его, помогал и одновременно хотел загнать обратно в робкое тепло. Нет уж. Это могло быть... А могло не быть. Артемий был тактильным, в самом начале, он даже один раз шикнул-попросил не трогать его постоянно. С того времени Бурах держал дистанцию. Последнее время тот вообще будто стал считать его хрустальным. Тронь, скажи не то, что он рассыпется, что ли? И это злило. Куда делось обычное "ойнон"? Выскакивало периодически, от удивления не иначе, но ушло. А сейчас было слишком много прикосновений. Обычных. Мимолётных. Но проблема в том, что раньше их почти не было. У него было много вопросов. Он шёл вдоль реки. Около дома напротив Верб собиралась кучка детей. Один мальчишка, лет десяти, стоял у стены дома спиной к ним, подобрался, готовясь догонять. — Тише мыши, кот на крыше... — дружно, но не в полный голос, говорили остальные дети, подкрадываясь ближе к мальчику. Данковскому хотелось тогда прямо спросить у Бураха, почти прошипеть в лицо: "Что ты творишь", — но он не решился. Просто не решился. Слишком многое произошло. Ещё и сон этот. Нет, ему надо было подышать, как минимум. Кто знает, куда бы иначе это завело. — И коту не попадись! Мальчишка развернулся резко, сразу хлопнул по плечу одну замешкавшуюся "мышь". Дети закричали весело, бросаясь в рассыпную. Один парень с разбега закатился под кусты рядом с Вербами, выскочил с другой стороны, ободранный ветками, растрёпанный, и стал корчить рожи. Другой парнишка, постарше, споткнулся, упал, поднялся быстро и побежал от преследовавшей его "кошки", прихрамывая. Мальчишка-кошка догнал его, смеясь, хлопнул по спине и побежал дальше. Пойманная мышь сразу перестала хромать. Данковский хмыкнул. Он прошёл мимо "Разбитого сердца" и только надеялся, что Андрей остался там, а не пошёл сразу сидеть над душой у брата и ждать его появления. Он замер ненадолго перед домом Петра. Что-нибудь придумает. Хотя что он мог придумать, если себе-то не мог придумать достойную цель. Данковский вздохнул, открыл дверь и стал подниматься наверх. Пётр сидел на кровати, завёрнутый в одеяло, таращился на чертёж Многогранника на противоположной стороне и, на удивление, заметил его присутствие. — Все ко мне зачастили, — тихо прокомментировал Пётр, повернув голову. — Все — это кто? — уточнил Данковский и прошёл в центр комнаты, осматриваясь. Пустых бутылок явно прибавилось, но Пётр казался трезвым. — Само... Клара приходила, — еле слышно сказал Пётр. Он говорил глухо и бесцветно. — Что она хотела от тебя? — с долей подозрения спросил Данковский. Сходящие с ума приближённые, вспомнил он. Клара хотела проверить состояние? Но, в отличие от того, что описывал его брат, Пётр точно не выглядел мёртвым. Уставшим, печальным, но реагировал. — Не хотела, чтобы я умирал, — Пётр пожал плечами. — Не знаю, зачем ей. Говорила, что нашла о ком заботиться. Говорила, что она лишилась чудес, но хочет попробовать делать новые. Хотела, чтобы я что-то новое попробовал тоже. Чтобы тоже нашёл о ком заботиться. Данковский нахмурился. Клара лишилась чудес? И у неё ведь каким-то образом осталась надежда после этого. — Я ведь ничего не хотел, — продолжил Пётр, продолжая бесцельно разглядывать стену. — Хотя... хотел, наверное, упиться твирином до смерти. Но он закончился. А вставать сил нет. Бакалавр присел рядом с ним на кровать. — А сейчас? — Не знаю, — снова пожал плечами Стаматин. — Надо встать, наверное. К Андрею зайти, я его знаю, он беспокоится. Но сил нет. Вот, сел, сижу, думаю. Что-то Клара ему сказала такое, что вдохнуло в него хотя бы частичку жизни, думал Данковский. Пётр был всё так же апатичен, но апатичен был всего немного больше обычного. — А ты хотел чего-нибудь? — спросил вдруг Пётр. — Ну, после... — Хотел застрелиться, — усмехнулся Данковский. — Юлия напророчила мне интересную судьбу, и я хотел доказать, что судьба — это шутка и не более. Пётр оторвался от стены и посмотрел на него с лёгким удивлением и непониманием. — Юлия обычно пророчит неизбежную смерть, Даниил. Данковский застыл, посмотрел на Стаматина с неверием и качнул головой, нервно улыбаясь. — Почему ты так в этом уверен? Пётр задумался, потом кивнул пару раз, видимо, что-то вспомнив. — Нет, всё правильно. Она заходила в кабак часто, мы пили вместе. Она всё время предсказывала смерть. Обычно работало, — Стаматин говорил негромко и практически монотонно. — Ты недавно приехал, а мы-то давно знакомы. Данковский замолчал. — Ты жив. Получается, доказал, что судьба — это шутка. Здорово, наверное? — всё так же тихо продолжал Пётр. Бакалавр молчал. Он злился, пытался не рассмеяться, был опечален и удивлён, и всё одновременно. Он думал, что Люричева предсказывала ему интересную жизнь, а выходило, что предсказывала ему интересную смерть. Какая ирония. — Хотел умереть вопреки, а вышло жить вопреки, — усмехнулся себе под нос Данковский. Он глубоко вздохнул. — Получается, так, — ответил он Петру. — Получается, что кое-что осталось возможным. Пётр смотрел на него, и на глубине его глаз покоился лёгкий интерес. Данковский поднялся. — Я скажу Андрею, чтобы пришёл к тебе сам. Стаматин благодарно кивнул и даже едва улыбнулся. Получается, что всё ещё мог что-то сделать, даже после того как изменился город. У Клары пропали чудеса, пророчества Юлии не работали, но у всех была возможность решать. Ох, у него остались вопросы, которые требовали решения. Но сначала он заглянет в кабак. Против течения реки, у самой воды, по склону шли дети, неся охапку бумажных корабликов. Предсказуемо, Андрей был в кабаке. Сидел за барной стойкой, хохотал над чем-то, опрокидывал в себя рюмки. Услышав входную дверь, он сначала бросил туда быстрый взгляд, но потом увидел Данковского. — О, мой дорогой товарищ! — громко, практически прокричав, поприветствовал он Бакалавра, широко развёл руки в стороны. Посетители в кабаке были ещё редки, поэтому он привлек внимание только двух человек к вошедшему, бармена и случайного мужичка, засевшего в углу с бутылкой. — Проходи, присаживайся, — радушно продолжил Стаматин и похлопал по стулу рядом с собой. Он улыбался широко, но морщин вокруг глаз не собиралось, наоборот, там, не таясь, сверкала угроза. Даниил поджал губы и подошёл ближе, садиться, однако, не стал. — Налей моему другу! — Андрей махнул рукой бармену и тот полез за бутылкой. — К сожалению, откажусь, — покачал головой Данковский и посмотрел прямо на Стаматина. — Я поговорил с Петром. Как и обещал. — Это хорошо, — произнёс Андрей и перестал улыбаться. — Как он? Что ты ему сказал? Данковский знал, что про Клару ему не нужно вспоминать. Про Клару Пётр сам ему расскажет, кого другого Андрей бы сразу ударил, не разбираясь, но брата своего он боготворил. Возможно, даже поменяет о ней своё мнение после этого. Подружиться с Андреем было так же легко, как стать его врагом. — Ждёт тебя, — коротко ответил Данковский. — Поговорили с ним о возможностях. Он даже отвечал мне, спрашивал тоже. Андрей резко соскочил со стула и крепко обнял Данковского, сжав его почти до хруста. — Спасибо! — теперь он улыбался широко и искренне, глаза сверкали. Даниил аккуратно выбрался из этих объятий, поправил плащ. Андрей хохотнул, сильно хлопнул его по плечу и устремился к выходу. — Прости уж за губу, друг, — он развернулся в дверях. — Ты же меня знаешь! И выскочил наружу, громко хлопнув дверью. Данковский поёжился. Он же его знал. Поэтому и злился. Рядом стукнула о стойку стеклянная рюмка с твирином. Бармен посмотрел на опустевшее место Андрея, в замешательстве перевёл глаза на Данковского. — За счёт заведения, полагаю? — неуверенно сказал бармен, он, видимо, пропустил стремительный уход Стаматина. Даниил глянул на рюмку. Потом покачал головой, поджимая губы. Нет уж. — Выпей сам, — отмахнулся он и развернулся к выходу. Вряд ли он когда-нибудь научится пить твирин. Да и не хотел он приступать к грядущему непростому разговору под алкоголем. О, нет, ему нужна чистая голова. Он уходил тогда, чтобы проветрить, охладить эту самую голову, чтобы стряхнуть с себя трепетные ощущения этих касаний, чтобы снова вспомнить, как дышать. Давно надо было поговорить. У него было несколько вопросов. Претензий даже. Он вышел на улицу. Дети бежали вдоль берега Жилки, а их маленькие бумажные кораблики уносило течением в Горхон.