Злость

***

У Чанбина только один вопрос: когда они успели вернуться к тенденции заказывать участникам группы номера на двоих в гостиницах? Уже как пару лет каждый наслаждается несколькими часами одиночества в своем номере. А сегодня что за сюрприз? Сынмин потягивается и перекатывается на огромной кровати, тянет к Чанбину руки и мелодично смеется. Его смех очень приятен и всегда ласкает слух, но сейчас Чанбину не до нежностей. Он зол, раздражен, и веселящийся Сынмин ему ни разу не помогает. Им достался номер с одной кинг-сайз кроватью на двоих. Наверняка это еще и номер для новобрачных, но менеджер группы и администратор отеля об этом предусмотрительно умолчали. Они играли в КНБ, чтобы определить, кому же достанется этот шикарный номер, и Сынмин так хохотал, что всем проиграл. Как будто намеренно. Чанбин не знает, как можно намеренно проиграть в КНБ, но Сынмин явно постарался, а поскольку пары распределили заранее, то вслед за неудачливым, но счастливым Сынмином в этот рай для брачащихся попал и Чанбин. На его попытки распределить пары заново все пофыркали и помахали ему ручками. «Ким Сынмин на сегодня твоя проблема, он проиграл — тебе страдать». А Сынмин еще и валяется полуобнаженный, в одних боксерах, изгибается и гнется. И бесит Чанбина. На него не наорешь. Только не Чанбин. Потому что он стоит в конце, аккурат перед Бан Чаном, в очереди людей, которые могут выговаривать другим за обнаженку. Сам Чанбин рассекает по общаге в одних трусах и либо в майке на размер меньше, которая максимально обтягивает тело и демонстрирует всем мышцы, либо просто в одних трусах. Чтобы наверняка. Чтобы каждый не успевший увернуться успел оценить его зачетное горячее тело. Судя по всему, Хенджин будет скоро просто тихо плакать в уголочке от таких демонстраций всей 3рачи вместе взятой. Хотя Сынмин, не являясь частым гостем в их общаге, сверх доз горячего Чанбина не получает. — Эй, Биииин. Ну что ты такой кислый, а? Давай чем-нибудь займемся? Поиграем? Посмотрим фильм? Просто поваляемся и посплетничаем про Джупика? Обнимашки? Чанбин закипает. Он отвечает что-то резкое, злое. Продолжает сверлить Сынмина тяжелым взглядом. Продолжает хамить и намеренно обижать. — Да ладно тебе, ну что такое? Стэй сердечко в ответ не показали? — Завали, ты все сердечки собрал, вот и сиди молча. Не надо мне напоминать, что я тут не самый популярный. В какой-то момент Сынмин теряется. — Я просто… Ты хочешь, чтобы я просто молчал? Или мне уйти? Я бы мог, наверное, если тебе со мной некомфортно. Пойду к Феликсу. Чанбин оглушительно фыркает — пойдет он к Феликсу, ага, как же. Сынмин привык к тому, что Минхо устроил из их общаги гнездо и все его подопечные, когда им плохо, грустно или скучно, просто притаскиваются друг к другу в кровать с подушками и одеялами и там клубочатся. Чанбин как-то лично застал слипшихся как пельмешки Минхо, Чонина и Феликса и плетущегося к ним со своим одеялом сонного растрепанного Сынмина. Тогда он посмотрел на Чанбина нечитаемым взглядом и пригласил к ним присоединиться, если он захочет. Чанбин обалдел и ушел, забыв, зачем вообще приходил. А утром получил нагоняй от Чана за то, что не провел с Чонином ликбез для записи новой песни. Но сейчас Сынмину вряд ли удастся залезть в теплое гнездышко к Феликсу. Звук пинка, с которым Хенджин выкинет Сынмина из их совместного номера, будет слышен на всю Японию. Минхо комфортит Хана после тяжелого многочасового выступления, а Чонин при Чане в жизни не признается, что у него нет на самом деле аллергии на объятия, поэтому утешать Сынмина, даже если тому это действительно нужно, не согласится. Чанбин тяжело вздыхает. В таких ситуациях у людей всегда есть два выхода — либо поддаться веселью счастливого человека и потихоньку, хотя бы на какое-то время, выплыть из своего омута, либо задушить своим негативом счастливого и в свой омут затащить. Чанбин пошел по второму пути, хотя ничто ему не мешало через раздражение и усталость просто подурачиться с Сынмином. Было бы всяко полезнее и приятнее. Но уже поздно. Сынмин уже отполз на край кровати, ссутулился и уже ищет глазами свою одежду. Для Сынмина одежда — индикатор эмоционального состояния. Он прячется в огромные безразмерные вещи, когда ему нехорошо, а что-то приталенное, обтягивающее носит только дома, где чувствует себя безопасно, либо же — по указке стилиста. Обнаженка от Сынмина — редкость и проявление привязанности, а Чанбин этот момент проебал. Плюс один человек в копилочку Сынмина, при котором надо надевать майку, футболку, свитер и джемпер и забиваться в угол подальше. — Прости, Сынмин-а, я не хотел тебя обижать. Чанбин хочет и поговорить, и успокоить его, но вдруг как-то сам весь сдувается. Он редко плачет. А если плачет, то делает это за закрытыми дверьми исключительно в одиночестве. Он и так сплошной мем, рыдающий мем — это уже не смешно. Чанбин неловко присаживается на кровать, отворачивается от Сынмина, чтобы не мешать тому натягивать на себя броню, и закрывает лицо руками. Он очень устал. Его социальная батарейка имеет почти нескончаемый запас. Ключевое слово почти. За день до вылета, а потом в обоих аэропортах, он только и делал, что читал, что о нем говорят. Когда-то Джисон ввел негласное правило, что комментарии в инстаграме они не читают, даже если не закрывают их под постами. — Просто, блять, не надо, — выдохнул Джисон после двухнедельного окопа в тишине в собственной комнате и трех сеансов с психологом. И Чанбин понимал почему и в целом правилу следовал. Он не самый популярный участник, и он это знает, как и знает главную претензию фанатов — внешность. Было время, когда он выглядел без одежды как олимпийский бог, даром что ростом невысок, но тогда компания решила, что не будет продвигать его пресс так же как Чана. У них даже такое решается — продвигать ли тело кого-то из участников. Чанбину сказали, чтобы губу закатал, пресс у них показывает Чан на постоянке и Феликс, чтобы сделать контрольный в голову стэй. На Чанбине взрывной рэп, и не фиг более одеяло на себя перетягивать. После этого был затяжной период, когда Чанбин и правда забил и немного запустил себя. Он все еще тренировался и жрал как не в себя, но уделял внимание только тем частям тела, которые даже в одежде было не скрыть — руки, на остальное было плевать. Вот тогда фанатский яд бил в самое сердце, он и сейчас причиняет вред, несмотря на то что Чанбин исправил ситуацию и теперь выглядит подтянуто и привлекательно. Не так шикарно, как в первое время после начала тренировок, но все-таки весьма заманчиво. Но вчера и позавчера он окунулся в мир, в котором он несуразный, некрасивый, приставучий, слишком навязчивый и далее по списку. Прибавить к этому, что для фансервиса его постоянными жертвами являются Хенджин и Минхо — участники двух самых популярных парочек у стэй, и на него выливается такой ушат дерьма, что, кажется, на этот раз Чанбин действительно в нем захлебнулся. Потому что он и правда не слишком красивый ни по корейским стандартам красоты, ни по каким-либо другим. Его вытянутое в юности лицо сейчас каким-то хером стало круглым, и диеты это больше не исправляют. Ему и правда подбирают одежду в которой он, пусть и не всегда, но такое бывает — выглядит стремно, но с этим ничего не поделать и такое бывает у всех участников. Однако про тех же Феликса с Хенджином пишут, что они будут сиять хоть в мешке, а Чанбину будут припоминать нелепый наряд, даже если он был единственным за год. И да, Минхо и Хенджин просто до дрожи ненавидят их перфомансы перед стэй, особенно в Японии, но это не вина Чанбина, он не может это отменить или поменяться местами с другим участником. Компания считает, что он должен выезжать на образе ловеласа «который никогда не теряет надежды». Это его официальный образ. И он ужасен. Но он прочно осел в головах людей, и как бы Чанбина от этого ни тошнило, он не в силах это поменять. И сейчас, когда он думает о том, что все обвинения, даже если в них нет его вины, справедливы, ему хочется просто завыть в голос. Чьи-то мягкие ласковые руки обнимают его со спины и прижимают к твердой горячей груди. Чанбин чувствует открытыми участками своей кожи жар чужой и не сразу понимает, где он и что происходит. Он так глубоко зарылся в себя. — Хен… — Не называй меня так, — скрипуче отвечает он, дергая плечами. — Бин. Что случилось? Я останусь, если надо, или уйду, если хочешь. Чанбин машет головой и сильнее зарывается пальцами в собственные волосы. Он знает, что надо успокоиться, знает, что это обычное дело — злые уничижительные слова, и знает, что завтра, послезавтра или через неделю он придет в норму и снова сможет спокойно дышать и находить тысячу противоположных защитных доводов. Но не сегодня. Сегодня уже не получится, а он еще напугал Сынмина, и тот… До Чанбина доходит наконец, что прижимает его Сынмин к себе все еще обнаженному, а значит, за Чанбина он испугался больше, чем обиделся на него. Это обнадеживает. А потом Чанбин чувствует легкое касание чего-то мягкого плечом. Почти невесомое. Почему оно горит как ожог? — Что ты делаешь? — сдавленно, тихо, разбито. — Извини, я… Просто вспомнил, что Феликс так делал с Джисоном, и тот говорил, что чувствовал себя хорошо в этот момент. Извини. Я не должен был. Извини. Руки пытаются расплестись, и Сынмин меняет точку опоры, видимо, собираясь отстраниться, но Чанбин хватает его руки, переплетает пальцы и тянет, и обнимает им себя. — Нет, нет. Просто я не думал, что кто-нибудь так сделает мне. — Почему? Сынмин кладет щеку на его плечо, щекочет волосами шею. — Потому что я не Джисон. — А какой Джисон? Шикарный. Красивый. Яркий. Невинность и порочность в равных пропорциях, взрывная смесь в тонком изящном флаконе. Чанбин не завидует. Он помнит Джисона совсем другим, помнит, когда они оба были другими. И то, что Джисон стал красавчиком, а Чанбин нет, просто воля случая, на такое не обижаются. Его Феликс может поцеловать в открытое плечо, обнаженного после душа. А после Чанбина остервенело чешет ладонь и трясет руками. Чанбин понимает, ему тоже не нравится, что Феликс как заведенная игрушка должен повторять одно и то же действие раз за разом на каждых съемках — жамкать Чанбина за бицуху. Отработанное движение — легко погладить, верх вниз и жамк-жамк, жамк-жамк, жамк-жамк. Чанбин тоже устал, но ему просто жаль, а Феликса всего аж передергивает. Что ж, его тоже можно понять. Не Чанбина потом насквозь прожигает холодный взгляд прищуренных глаз. Не Чанбина после каждого жамка ждут поджатые губы и прямая спина вместо мягкой улыбки. Чанбин все понимает, но демонстрация пренебрежения, даже ввиду усталости, а не желания оскорбить, все равно бьет по самолюбию. Иногда даже сильнее, чем комментарии. И тот же Джисон — он не обнимал Чанбина уже несколько лет. Все понятно: они профессионалы и они взрослые, но они были вместе, когда о СКЗ еще и речи никакой не шло, и Чанбин скучает по их близости. И если от Чана он вполне получает тепло и душевные разговоры, то Джисон, кажется, сепарировался от него навсегда. Это удручает, и Чанбин не знает, как это исправить. — Бин, — выдыхает тихо Сынмин, — расскажи мне. Я и так знаю, что ты от телефона сутки не отлипал, но все-таки. Просто расскажи, раздели это со мной. Увидишь, станет легче. — Разве ты рассказываешь? — Чанбин усмехается, сжимая чужие пальцы, пытаясь притянуть Сынмина к себе крепче. — Все, что говорят мне, — правда. С тобой, я уверен, совсем иная ситуация. — Неужели? И что говорят тебе? — Что я некрасивый и у меня неприятная улыбка. — Ты красивый. Ты охуеть какой красивый. Ты такой красивый, что я иногда на съемках забываю, куда я шел, когда вижу тебя. — И что? Это просто мейкап и костюмы. — Именно, потому что без них ты просто становишься оружием массового поражения. Привлекательный, милый и мужественный одновременно. Пиздец просто. Сынмин фыркает, а Чанбин продолжает. Ему хочется говорить о Сынмине, потому что его это успокаивает. — А еще твой блонд, это просто какой-то новый уровень. Даже Феликсу светлые волосы не идут как тебе. Я знаю, что это не натуральный цвет, но ты так прекрасно выглядишь. Твой теплый блонд — мой любимый. — Твой тоже. — А? — Твой теплый блонд — мой любимый. Тебе очень идет, выглядишь шикарно. Хотя темные кудряшки, кепка, спортивный костюм и искренний хохот на всю студию — вот мои фавориты. Чанбин замирает. Он чувствует что-то странное, что-то, что витает в воздухе, но никак не желает пойматься. Он прокашливается. — А можно мы ляжем? — Да, конечно, — Сынмин тут же убирает голову с его плеча. — И обнимемся? Он поворачивается и смотрит Сынмину в глаза. Они карие, раскосые и обеспокоенные. И он весь сейчас — ровно то, что описал Чанбин. Высветленные взлохмаченные волосы, давно смытый макияж и почти полное отсутствие одежды. Чанбин хочет схватить его, зарыться в него и не думать о том, как это может выглядеть со стороны. Сынмин тянет к нему руки. Как полчаса назад, пытаясь привлечь и заставить поиграть. Только сейчас он дотягивается, тянет на себя, валит на кровать, изворачивается, вытаскивая из-под них одеяло, прижимается всем телом и накрывает их. Он весь горячий, гибкий, его кожа мягкая и приятная на ощупь, поэтому Чанбин гладит, проводит кончиками пальцев, слегка сжимает. Сынмин прижимается теснее, смотрит в глаза и сглатывает. Чанбин все еще не может поймать суть того, что он упускает. — Если ты хочешь что-то сделать, то просто делай, — Чанбин не знает, что он имеет в виду, и не знает, что подумает Сынмин после такого заявления. — А что хочешь ты? Сынмин сглатывает вновь, и его голос внезапно хрипит, и он такой низкий, что вызывает у Чанбина волну мурашек. Сынмин наверняка чувствует их там, где тело Чанбина не закрывает тонкая майка, и легко гладит в ответ. Чанбин не знает. — Я не знаю. — Они все не правы, Бин. Сынмин выдыхает это и кладет ладонь на его щеку, мягко массируя кожу. — Они все слепые и поверхностные или падкие на яркие обертки. Что бы они ни написали, они кругом неправы. Даже если тебе кажется, что да — то это только от того, что ты измотан, обессилен, а компания нас не защищает и не дает отдохнуть. Мне так их жалко, всех этих фанатов, которые видят только то, что написал в сценарии режиссер съемки. Хотя, с другой стороны, я рад. Ты им не достанешься. Ты настоящий. Ты — такой потрясающий, такой чуткий, такой сильный. Мне десять тысяч раз хотелось упасть, разреветься или развернуться и уйти, но ты всегда был рядом — успокаивал, уговаривал, вправлял мозги. Просто молчал и обнимал. Я благодарен за каждый момент, который ты мне подарил, потому что каждый из них особенный. И ты особенный. Красивый, забавный, остроумный и чертовски горячий. Оружие массового поражения 2.0. Сынмин мягко улыбается, будто предлагая оценить шутку, а Чанбин просто задыхается. От нежности, от благодарности, от чувства небывалой привязанности к Сынмину. Они и правда близки. Возможно, не так сильно, как Минхо с Ханом и точно не в том смысле, как Хенджин с Феликсом. Но они стараются, и Чанбин это точно знает, они всегда стараются найти время именно друг для друга как для важных, дорогих людей, а не просто участников одной группы. Чанбин всегда чувствует Сынмина. Ему не надо его искать, потому что он всегда где-то рядом, дергает за рукав, бьет по плечу, хихикает в ухо, нашептывает какие-то шутки и горланит дразнилки. И все, что Чанбину нужно, это наигранно вздохнуть и поймать абсолютно несопротивляющегося Сынмина, чтобы подарить ему немного обнимашек. Сынмин всегда выбирает Чанбина. Если им и правда дают выбор, Сынмин всегда выберет Чанбина. И он не стесняется об этом прямо заявлять, никогда не тушуется и всегда стоит на своем. Он невероятный. Красивый. Талантливый. И смотрит на Чанбина сейчас глазами, в которых отражается целая буря эмоций, и Чанбин, не дурак, понимает, что он чего-то ждет. Чанбин знает, что Сынмин не разочаруется, не получив этого. Потому что так он смотрит не в первый, не в десятый, а может и не в сотый раз. У Чанбина всегда была причина не замечать. А сейчас ее нет. А сейчас Чанбин думает, что и раньше причин как таковых не было, просто он… Не знал? Не был готов? Не был уверен? А сейчас? — Сделай то, что хочешь, Сынмин. А то, если я что-то сделаю, то всем будет потом неловко, как и всегда. Сынмин тянется к нему и чертит носом по щеке вверх до самого лба. Он легко касается губами виска, и у Чанбина будто что-то щелкает. Он впивается жадным грубым поцелуем в подставленную открытую шею, и Сынмин восхитительно стонет в ответ на его ласку. Сынмин вплетает пальцы в его растрепанные кудрявые волосы и тянет ближе, буквально вжимает в себя. Это безумие, и Чанбин думает, что им надо остановиться и поговорить, причем желательно не сегодня, а на свежую здоровую голову, а сегодня надо просто успокоиться и лечь спать. Но он жадно вгрызается в шею Сынмина, оставляя следы, ставя на кон их карьеры, разрушая все, что они создали до этого. Стоны и хрипы Сынмина, его горячие ладони на теле Чанбина не говорят остановиться, лишь толкают дальше. Чанбин думает о том, что если уж начали, то надо оставить главный след, отметить, если не словами, то хотя бы действием показать Сынмину, что это не игра и не попытка Чанбина отвлечься от дурных мыслей. Он силой воли заставляет себя оторваться от шеи Сынмина, кладет на его затылок руку и тянет к себе. Собственнически. Как делал десятки раз до этого, в том числе и на сцене. Этого никогда не было в сценарии. — Я тебя поцелую. Просто ударь, если не хочешь. Сынмин расфокусированный, тяжело дышащий, хватает Чанбина за ворот майки, тянет к себе и впивается поцелуем сам так крепко, что у Чанбина кружится голова и все мысли, кроме той, что о мягких полных губах в его власти, вылетают из головы.

***

Утро встречает Чанбина легкой головной болью и жаждой. А еще воспоминаниями. Чанбин не решается открыть глаза. Он чувствует, что никого не касается, но у них кинг-сайз кровать, и, может, Сынмин отполз куда-то на край, а может, вовсе сбежал. Чанбину страшно узнавать. Он предпочел бы проснуться так же, как засыпал — с макушкой Сынмина на собственной груди. А потом он слышит копошение и осторожно открывает один глаз. Сынмин все-таки на кровати, слегка поодаль от него, потягивается, сладко зевает и вздыхает. Потом потягивается вновь, переворачивается и лохматит волосы. — Эмм… доброе утро? Чанбин не уверен, что утро и правда доброе. Сынмин не ушел — это хорошо. Они вчера целовались до онемения в губах и сведенных скул — и это… плохо? Хорошо? Лучше забыть? — Вот это ты спишь. Я уже не знал, чем себя занять. И я кушать хочу. Чанбин тупо моргает и не въезжает. — Аа. А? Он нащупывает телефон и смотрит на время. — Почему не пошел на завтрак? — Потому что не хотел оставлять тебя одного. Даже зубы, блин, побоялся идти чистить. Чанбин моргает еще раз. — Нам надо поговорить, да? Обычно по всем правилам мелодрам, страдает тот, кто просыпается вторым и не обнаруживает первого в постели. — А ты хочешь об этом поговорить? — Чанбин спрашивает осторожно, внимательно следя за реакцией. — А ты не хочешь, да? — Сынмин расстраивается, одним махом на его лице появляется потерянное выражение, он грустно кивает и собирается подняться. — Я хочу, хочу. Просто не знаю как. — Все в порядке, — Сынмин продолжает на него не смотреть и прячет взгляд, — мы ведь не успели наделать глупостей. Настоящих. А так, мало ли кто с кем целовался. Это ведь ничего не значит. Настоящие глупости, о которых говорит Сынмин, это, очевидно, секс. В любом его проявлении. Чанбин пытается вспомнить, почему в его дурную голову не пришла гениальная идея залезть Сынмину в штаны. Хотя штанов на нем не было, так что сразу в трусы можно было лезть. — Я хочу знать, что это значит для тебя, Сынмин. Только честно. Чанбин серьезен. Он не собирается прятать голову в песок или притворяться. Сынмин его друг, и они оба айдолы, но его никогда так самозабвенно, так отчаянно и с таким желанием не целовали, так что Чанбин не собирается размениваться по мелочам. Он не знает, как обращаться с парнем, но это не проблема, интернет в помощь. Главное, чтобы он все понял правильно, главное, чтобы Сынмин этого хотел. Но Сынмин молчит. — Послушай, я твой хен… — Ты терпеть не можешь, когда я тебя так называю. — Да, потому что мне нравится, как ты на выдохе произносишь мое имя. Но тем не менее я все равно старший, и я хочу позаботиться о тебе. Но мне нужно знать, какая именно забота тебе нужна, чтобы сделать все правильно. Сынмин наконец смотрит на него, и он такой красивый — все еще сонный, милый, с поджатыми губами, и острым взглядом. Чанбину хочется плакать от того, какой он. А еще хочется пройти стадию тяжелых разговоров поскорее и просто повалить Сынмина на кровать, навалиться сверху, и… Что-то делать с ним, заставляя издавать все эти потрясающие звуки, которые Сынмин издавал, когда Чанбин целовал его. А еще у Сынмина видимые следы и засосы на шее, и теперь это не кажется такой уж проблемой, ведь у Феликса всегда с собой есть тоналка, и их можно просто замазать. Но, глядя сейчас на эти следы, Чанбин почти чувствует гордость. — Бин, — выдыхает Сынмин, и Чанбин содрогается и покрывается мурашками с головы до ног, — для меня это значит слишком многое. Но мне нужна взаимность. Я не хочу, чтобы ты что-то делал только потому, что ты хен или потому что ты чувствуешь, что потерял контроль и теперь должен возместить ущерб или что-то в этом духе. Чанбин кивает. Он все решил. Еще вчера. А может и раньше, просто не признавался себе. Он хватает Сынмина за ногу и тащит к себе. Тот удивленно вскрикивает, но не сопротивляется, позволяя Чанбину уместиться между своих разведенных ног. Сынмин позволяет целовать себя, позволяет оставить еще одну отметку на шее, высоко стонет, когда ладонь Чанбина лезет под резинку боксеров. Они оба взбудоражены, взвинчены, а теперь еще и возбуждены. Они хаотичные, неумелые и слишком откровенно погруженные друг в друга. Они борются за инициативу, и когда Чанбин тихо рыкает на Сынмина, тот расслабляется, уступая контроль, позволяя. Чанбин обхватывает их обоих и ласкает так, как ему хочется, а Сынмин обхватывает его длинными ногами, стонет и гладит теплую кожу, прослеживает пальцами вздувшиеся мышцы и вены. Сынмин так откровенен в своих прикосновениях, так открыт в своей привязанности. Чанбина ведет. Он тоже стонет, понимая, что сдерживаться бессмысленно. Ему слишком хорошо, слишком приятно, его возбуждают прикосновения Сынмина, его стоны, его запах, его длинная шея со следами грубой ласки, его горячий твердый член в руке Чанбина. — Сынмин-а, я скоро, не хочу один. Чанбин шепчет ему это в ухо и вылизывает ушную раковину. Сынмин дрожит, ерзает и легонько толкается бедрами вверх. Чанбин может почувствовать, как напрягаются их члены, как хаотичнее становятся собственные движения и как повышается тональность звуков Сынмина. Они кончают, и Чанбин так ошеломлен, что просто валится на Сынмина, дрожа от накрывшего оргазма и безотчетно сжимая Сынмина в руках. — Ты тяжелый. И теплый, — Сынмин выдыхает это ему в шею, и Чанбину щекотно, а еще хочется пуститься в пляс. Он подрочил парню, кончил вместе с ним, и вместо желания сбежать у Чанбина в голове только одна мысль — глянуть в их с Сынмином расписание, чтобы знать, когда его можно пригласить в ресторан. Потому что Чанбин не трухло какое и про ухаживания тоже знает. — Я люблю тебя, — вдруг совершенно внезапно выдыхает Сынмин. Совершенно внезапно. — Дашь мне немного времени? Мне нужно сводить тебя на десяток свиданий, накормить вкусной едой и купить что-нибудь неприлично дорогое, и тогда я буду готов сказать то же самое. — Ты не обязан. Я просто хотел, чтобы ты знал. Потому что, — Сынмин вдруг довольно резво заставляет Чанбина слезть с себя и заглядывает в глаза, — завтра может быть каким угодно. Да, честно говоря, и сегодня только началось и впереди куча неизвестности. Я просто хочу, чтобы ты это знал, несмотря на то, где мы окажемся завтра, кем мы будем. И что будем делать. Мне важно, чтобы ты знал, что в определенный отрезок времени существует определенный человек, который очень сильно тебя любит. Сынмин — это комфорт. И тихие разговоры до утра. И охрипшие связки, потому что он горячий, тугой, и у Чанбина съезжает крыша каждый чертов раз. Сынмин — это мелодичный голос, которым он успокаивает Чанбина в трудные минуты. И веселье, которым он наполняет пространство, заставляя его литься через край. А еще он — любовь, которую Чанбин осознает внезапно, в каком-то аэропорту какой-то страны, когда сидит на неудобной железной скамейке и вздрагивает от теплых длинных пальцев, сующих ему под голову подушечку в форме ласки. Сынмин отобрал ее у стаффа и теперь тихо говорит Чанбину устроиться поудобнее и немного поспать, потому что ждать им еще, наверное, не меньше часа. — Я очень люблю тебя, — говорит Чанбин невпопад, когда они идут вечером по улице в Америке. У них в разгаре очередной тур, и они уставшие, но счастливые, потому что сбежали из-под носа у стаффа и теперь гуляют сами по себе и игнорируют звонки. Когда они вернутся в отель, они получат по жопам, но сейчас так наплевать. Они идут, держась за руки, и целуются под каждом столбом, и Чанбину, да и Сынмину тоже, абсолютно кристаллически похуй, что им скажет менеджер. Сынмин смотрит на него ехидно и с прищуром, и Чанбин чувствует очередной пиздец. — В этом городе можно пожениться за полчаса. Я проверял. Чанбин смеется и крепче прижимает его к себе. — Я же сейчас соглашусь. Кто потом будет перед Джупом оправдываться? На КНБ скинемся? — Нет, конечно, ты же хен и ты сверху, так что давай, защити своего чаги-ю. Чанбин ржет и пихает Сынмина в плечо. — Обалдел, да? Тому, кто не использует это обращение и говорит со мной неформально, запрещено использовать мой возраст как аргумент. Это раз. А два — ты меня на прошлой неделе отлюбил так, что я стоять не мог, а это был, между прочим, единственный выходной на ближайшее время! — Что-то в процессе ты не жаловался. — Так я и сейчас не жалуюсь, но получается, что Джупу в ноги падать будешь все-таки ты? — Не-не-не, у нас с ним особые отношения. — Вот именно, он почти твой бро. Они смеются искренне и радостно, и держатся за руки, и сладко целуются. И во всем этом Чанбин видит такое огромное счастье, что в целом согласен подписать какие-нибудь глупые бумажки, чтобы потом на коленях умолять Джупа их не убивать. Он так любит Сынмина, что ради его развлечения готов на любые жертвы и удары по самолюбию.

***