Дикорастущий красноплодник

      Костер тихо потрескивал. То и дело от него вверх взметались маленькие искорки. Пламя пожирало подкинутые тонкие, сухие ветки кустарника, разгрызая их пополам и пережевывая в пепел. Ночь казалась бесконечной.

***

      Говорят, когда мгла завлекает бескрайние небеса, простирающиеся над долиной песка, то время здесь замирает так, что даже жар обращается холодом. Пустынник еще крепче прижимает его к себе, чтобы согреть, и пушистый хвост, не зная куда деться, выскользает, складываясь у бедра Тигнари. Кончик немного подрагивает от волнения. Спиной ученый чувствует жар крепкой груди пустынника. Нервно сглатывает, не зная, куда спрятаться. Он боязливо поворачивает голову, краем глаза видит длинные, красные волосы, лежащие на широких мужских плечах. Сердце пропускает удар. Приятный запах пота забивает ноздри. Он тает, вдыхая его. И знает, что это, определенно, плохой знак. Ведь фенеки находят себе партнера исключительно по запаху. Хотелось бы сказать, что нравится ему запах эфирных масел или дорогих духов, но как пустынник может пахнуть чем-то таким? Он точно и в жизнь не подумал бы потратиться на такие мелочи. Да и с уверенностью этого нахала сомнений не оставалось, он знал, что прекрасно выглядит от рождения. Тигнари накрывает его руку своей. Он понимает, что начинает сходить с ума. Его хвост дрожит, а нутро разрывает от желания развернуться и прижаться ближе. Но подобного он испытывать не должен. Однако, гладя эти сильные руки, очерчивая большим пальцем выступающие костяшки, он понимает, что еще немного и сорвется. Он шумно вдыхает и почти плачет. Он гладит, гладит и гладит эти руки, смыкающиеся на его талии. Он отрывает правую ладонь от себя, смотрит на линии, которыми она испещрена, и начинает плавно водить по ним, будто вырисовывая узоры. Прямо над его ухом звучит бархатный голос:       — Щекотно же, мастер…       Сердце замирает. В уюте костра так тепло, тело пустынника такое горячее, пещера кажется маленькой и замкнутой, а они будто одни в этом мире. Заперты в каморке от всех людей, от бури, от дел. И Тигнари невольно думает, что в его возрасте уже пора иметь детей. Он дрожит. Руккхадевата святая, он всем телом дрожит. Рука соединяется с ладонью пустынника, и он просовывает пальцы меж его, сцепляя их в замок.       — Ты хочешь…меня?

***

      Тигнари плотнее кутается в платок, покрывающий голову. Сегодня в Караван-рибате особенно жарко, но он не может ждать, когда распогодится. Теплый сезон стремительно, угрожающе близится, предвещая собой новые неприятности для стража. Ему не хочется быть запертым дома, как и в прошлый раз. В конце концов, страдает не только он, но и весь дозор, лишаясь своего лидера. Методами усердных изысканий, практических и теоретических, Тигнари все-таки понимает, как ему перебороть себя, и что для этого нужно, пускай и презирает свою природу. Он уверен, что его мать во время беременности точно употребляла экспериментальные растения и грибы, иначе объяснить то, что он мучается естественными процессами самки лисы, не представляется возможным. Раздражение захватывает с новой силой, и вот он уже крепко сжимает зубы, почти скрипя ими, когда открывает дверь кафе.       Путь лежал далекий и тяжелый. Материалы не достанут сами себя, а поделиться своей проблемой ни с кем прочим он не может, поэтому идти нужно самому. Не втягивать близких, чтоб вопросов не задавали. Тигнари хмурится, ища глазами проводника. Он верил, что Дэхья и правда посоветовала лучшего. Хотя имя у него было нездешнее, инадзумское, она клялась, что человек совершенно уникальный — талантливый, особенный, в придачу с анемо глазом бога, а такие ценились больше золота. Ведь ветер всегда укажет путь из пустыни. Лишь ветер не погибает в этих краях, а потому с ним стоит водить дружбу. А слышать ветер в Сумеру могли лишь единицы. К тому же, как говорила Дэхья, проводник этот обладает еще и хваленой интуицией, а значит всегда найдет дорогу. Его невозможно обмануть, запутать. Невозможно погубить. А интуиция дарована ему самой Селестией. Тигнари в такую высокую похвалу не верил. В своей голове он сразу принижал все эти достоинства, сводя их до уровня обычного человека. Избранных он не знавал, пускай и был знаком с Путешественником.       «Ищи в кафе красные волосы, и все поймешь», — говорила Дэхья. Тигнари крепче сжал ремешок сумки. Эти локоны при солнечном свете сияли подобно крови, спускаясь на белоснежные плечи. Узковатые глаза, высокие скулы и самодовольная улыбка на губах. О, пустынник определенно узнал его. И Тигнари тут же стало не по себе. В горле застрял ком, и как он ни пытался, проглотить волнение не мог. Он подошел — шаги казались отвратительно громкими. Без лишних слов протянул руку и воззрился сверху вниз на пустынника.       — Надеюсь, мне не соврали, что вы лучший.       — Надеюсь оправдать ваши ожидания, мастер Тигнари, — весело произнес он, наклонив голову. Руку протянул в ответ и пожал, но этот жест не казался дружелюбным.       — Верно, так меня зовут. А как твое имя?       Пустынник загадочно улыбнулся и поднялся из-за стола.

***

      Он был на десяток сантиметров выше, а потому за его спиной Тигнари ничего не видел, но даже если б и увидел, то не нашел бы в спокойном пейзаже ничего подозрительного. Впереди простирались золотые пески до самого горизонта, а оттуда уходили еще дальше невысокими холмами. Но эти зеленые глаза, кажется, видели все.       — Буря начинается. Нам нужно найти укрытие.       — Сейчас?! — возмутился Тигнари. Он не чувствовал бури, и довериться не мог.       Пустынник кивнул.       — Интуиция никогда не обманывает меня. В пустыне нужно быть осторожнее, мастер Тигнари. Буря может застать врасплох, если не прислушиваться к ветрам и собственным ощущениям. Вы можете не верить мне, потому что я иноземец, но в этих краях я живу уже очень долго, и никогда не ошибался, предсказывая непогоду. Прошу, — он взял его за руку, — поверьте мне на этот раз.       Тигнари посмотрел на его ладонь, и ему стало не по себе. Что-то внутри перевернулось, сжалось, кольнуло, а хвост непривычно дернулся, поджался. Он долго не решался ответить. Было не так легко согласиться: он не собирался оставаться в пустыне сутки другие, тем более наедине с незнакомцем, но и умирать ему тоже не хотелось. Он полагал, что пустынник может врать, что его просто хотят обмануть и надуть на деньги, как когда-то пыталась сделать Дори. Но Дори не смотрела на него таким взглядом. От этих зеленых глаз ему становилось еще жарче, и он старался иной раз в них не смотреть. Тигнари выдернул руку из его хватки. Если не поспешить, то с течкой совсем плохо станет. Ему нужно было торопиться. Нельзя стоять на месте. Он уже чувствовал себя странно. В голове все чаще расцветали непристойные желания. Как он мог остаться тут? Как он мог остаться с ним? Он поджал губы.

***

      — Мастер Тигнари… — с придыханием произнес шепотом пустынник. Рукой он сжимал тонкую талию фенека, пока тот ерзал на его бедрах. Он будто умолял взять его грубее, и пустынник не мог сопротивляться, пускай и должен был. Он никогда бы не позволил себе так поступать со своими нанимателями, но мастер Тигнари, поджав хвост между своих ног, прильнул снова к его губам, проникая горячим, шершавым языком в рот. Он сводил с ума.       — Хейдзо, — дыхнул он в его губы, — возьми меня. Умоляю…       Жалобно просил он, пока из глотки вырывалось тихое урчание. И, даже не дав ответить, снова впился в него жадно и ненасытно. Хейдзо провел рукой по изгибу его позвоночника, уходя вниз, к ягодицам. Упругие, идеальные… Он сжал его крепко, массируя пальцами. Каждое движение заставляло чувствовать тянущее чувство в низу живота. Ему было жарко в штанах, и их ткань уже заметно натягивалась. Мастер Тигнари упоительно целовал его, а почувствовав, что уперлось в его бёдра, он почти заскулил. Как будто даже недовольно, но в этом был он весь.

***

      — И куда мы отправимся в таком случае? — Тигнари сложил руки на груди, вопросительно приподняв бровь. Иногда он не мог сдержать свою язвительность. Уши прижались сами собой — он явно был на грани, сгорал от злости, как солнце в пустыне светило нещадно. Хейдзо приложил руку ко лбу, козырьком прикрывая глаза от яркого света.       — Знаю одно место. Чувствую, оно неподалёку отсюда.       — Чувствуешь? А будет что-то понадёжнее? В мои планы не входило умереть.       Услышав этот ответ, Хейдзо вдруг развернулся к нему. В глазах ледышкой блеснула обида. Он подошел к Тигнари и, не долго раздумывая, положил руку на его талию, приближая его к себе.       — Фенеки живут в пустыне. Жаркий климат для них приятен, они любят зарываться в пески, а их тело идеально подходит для выживания в суровых условиях песчаных морей. Так почему же фенеку понадобилась помощь пустынника? — с нажимом спросил Хейдзо, — И почему не чувствуешь бурю?       Тигнари шикнул на него, выбираясь из хватки.       — Потому что…       — Потому что с тобой что-то не так, фенек.       Тигнари сверкнул глазами, окинув его гневным взглядом. Рука дрожала в желании схватиться за лук и прибить его на месте. Он тут детективом заделался или как? Он шагнул мимо него, до боли сжимая ручку сумки на плече.       — Пойдём уже, пока буря не началась, — он сделал паузу и особенно зло произнёс, — И не смей перебивать меня. ***       — Заткнись, заткнись, ничего не говори, — Тигнари закрыл ему рот рукой.       Он прогнулся спиной и опустился на его член, принимая его в себя во всю длину. Плоть легко проскользила внутрь с помощью ароматного эфирного масла, вкусно пахнущего лотосами. Живот почти разрывался, чувствуя наполненность и едва выносимый жар. «Я так хочу детей от него», — подумал Тигнари и тут же покраснел, поворотив головой. Его мысли становились все хуже. Он поверить не мог, что делает это, но все его тело трепетало, словно именно этого ему не хватало все время. Хейдзо, потемневшими от возбуждения глазами, смотрел на него. Тигнари видел, как мысли пропали из его головы, и на лице не отражалось ничего, кроме желания, как будто пребывал он в гипнозе или некоeм трансе. Он послушно молчал, но тут вдруг накрыл ладонь Тигнари своей и упоительно поцеловал, наслаждаясь каждой клеточкой его кожи. Хвост Нари обвил его талию, кончик дрожал, и он сам плавно приподнялся, чтобы затем опуститься, снова вбирая его всего.       Костёр потрескивал неподалёку, колени касались расстеленного льняного покрывала с узорами, а буря снаружи все не успокаивалась. Хейдзо погладил рукой живот Тигнари и слабо надавил большим пальцем.       — Н-нет, ах!

***

      Вечер клонился к ночи, когда они достигли пещеры. На небосводе начали вырисовываться звезды, воздух ощутимо стал прохладнее, а дышать — тяжелее. Маленькие песчинки уже сейчас поднимались ввысь, и, похоже, что пустынник всё-таки не ошибся, предсказав бурю. Хейдзо скинул тяжелые мешки на землю и оттряхнул руки на уровне груди. Глаза Тигнари зацепились за открытую часть его тела. Оказывается, под одеждой у того скрывался крепкий, плотный пресс. Кто бы мог подумать, что у такого миловидного паренька будут такие мышцы. Хотя это было логично, если вспомнить, чем он на жизнь зарабатывал, но Тигнари читал когда-то, что люди из Инадзумы были физически слабее, чем те же мондштадцы, но, похоже, здесь, как и в любом правиле, были свои исключения. И это исключение захотелось потрогать руками. Тигнари тут же выкинул мысли из головы. Он знал, что все это — последствия надвигающегося брачного периода фенеков. Подобный бред он привык игнорировать. Он отвернулся и поглядел вдаль, на небо, где звезды собирались на чаепитие. А ведь это… Было очень красиво…

***

      Наломав веток сухих кустов, Хейдзо принялся разводить огонь. Действия были чёткими, резкими, отточенными. Тигнари мог так и сам, но в момент поразился тому, с каким усердием и изяществом это делает пустынник. Тигнари в целом был рад его видеть: честно, он боялся оставаться в одиночестве. Не потому, что не мог постоять за себя, а потому что пустыня представлялась ему враждебным краем. Даром, что не залита огнем. И, когда Хейдзо ушёл за хворостом, Тигнари стало совсем не по себе. Он укутался в покрывало, которое ему заботливо дал пустынник, и попытался успокоиться. Чуткий нос учуял уже ставший родным запах, и душа смогла успокоиться. Теперь он смотрел как напрягались мышцы Хейдзо, когда он ломал ветки. Ему тяжело было оторвать взгляд, но мысли брали вверх. Прижав уши и почему-то чувствуя себя совершенно беспомощным, он вдруг спросил:       — Ты веришь в Дешрета?       Хейдзо замер, не ожидая вопроса. Он задумался на миг, глядя на маленький, ещё только разгорающийся огонёк. Лицо его обрело вид крайне меланхоличный, и он, казалось бы, сглотнул прежде, чем бросить просто:       — Верю.       Он как спиной почувствовал, что Тигнари такой ответ не устроил, а потому сразу продолжил, и голос полился плавно, как живительный ручей:       — А кто не верит? Все мы хотим достигнуть счастья, иначе для чего стоически выносим испытания? Может, учёный сочтет глупостью полагаться на Богов, но когда у тебя в жизни не остаётся ничего, ты обращаешься к чему-то большему, чем твоё естество. Верю, а кто не верит? Кому претит мысль о золотом рае, где не кончается сладкая, чистая вода, где в любой сезон тепло, а отовсюду раздаётся пение птиц. Где нет боли, нет страданий и нет смерти. Разве хоть один человек способен не хотеть там оказаться?       Тигнари молчал. Он ожидал глупый, банальный ответ, что верить в Дешрета — традиция, и следовать ей неотъемлемо, отрицая критическое мышление. Но поскольку Хейдзо не был сумерцем, то и вера с детства была ему не ведома. Для него это не привычка, а осознанный выбор, и это вызывало уважение. Тигнари поймал себя на мысли, что удивлен тем, как говорит пустынник. Обычно они и двух слов связать не могли, а сейчас он услышал то, с чем поспорить не мог. И всё же поспорить ему хотелось:       — Ты разве не знаешь, что Дешрет бросил своих людей? Неужели хочешь поклоняться тому, кто тебя отринул?        — Не бросил, сошёл с ума от потери возлюбленной, пожелал невозможного, как со всеми нами это бывает. Кто познал смерть, тому понятна эта печаль. И я бы… — он перевёл взгляд на Тигнари и посмотрел в его глаза так пронзительно, что тот перестал дышать. — Я бы тоже сошёл с ума, если бы потерял того, кого люблю больше всего на свете.       Тигнари вдруг бросило в жар. То, как он это сказал. То, с каким глубоким подтоном в голосе произнёс. Не оставалось сомнений, что не врал. И то, как он на него посмотрел, будто приковал к стене по рукам и ногам, и вот он весь — в его власти, томится под пленительным взглядом.       — М-можно воды? — опустив голову, спросил он, едва в силах заглушить дрожь в горле.

***

      Тигнари не успевал вдохнуть, как с каждым толчком из него вырывался стон. Было так приятно, что он забывался, уже не в силах осуждать себя и задаваться какими бы то ни было вопросами. Он почти пищал, когда Хейзо снова оказывался в нем — его тело будто обвивало распаленную плоть, не собираясь отпускать. Жар проходился по изнывающей точке, что постепенно доводила до эйфории. Ему нужно было лишь еще немного, чтобы полностью пропасть в страсти. Тигнари глянул на Хейдзо, ощущая, как его пальцы стали сжимать его бедра до боли. Он так крепко держал его, что Нари захотелось ударить его по рукам. И тогда он почувствовал пульсацию внутри себя. Дрожь от наступающего оргазма — Хейдзо едва дышал. Но Тигнари было этого мало.       Он схватил его за руки и, задрав их, прижал к каменной стене. Хейдзо даже не сопротивлялся. Он не сразу понял, что сделал Нари, лишь когда увидел его лицо близко-близко, надломленно промычал. Возбуждение туманило разум, и он не мог больше отвечать. Его губы были приоткрыты, а глаза покраснели, тронутые подступающими слезами наслаждения. Он рвано дышал, и каждый раз его грудь заметно вздымалась. Разгоряченное тело пахло еще приятнее, и Тигнари, как только увидел его взгляд — томный, замученный лаской и влюбленный, тут же провалился в его глазах. Замерев, он тихо проскулил, изливаясь на живот пустынника. Его бедра задрожали. Плечи вздрагивали от нервных импульсов, и он почувствовал, как внутри его наполняет горячее семя. Если дернется, то все потечет по ногам.       Он все еще держал Хейдзо за руки, все еще смотрел на его лицо, и ему стыдно было признавать, что стоило лишь взглянуть в эти зеленые глаза, чтобы достичь пика возбуждения. Он нервно сглотнул, закусил губу. Это было просто возмутительно. Его всего разрывало на кусочки то ли от гнева, то ли от удовольствия и любви. Он резко отпустил его, взял его лицо в свои руки и прильнул к искусанным губам, бодря начавшие гаснуть чувства. Тигнари почему-то хотелось еще и еще. И он все не мог успокоиться, пока не заполучил бы его всего. По щекам Хейдзо покатились слезы, и Нари стер их пальцами, пока глубоко целовал его. Ему так нравилось, что он плачет. Возможно, что-то плохое и греховное пело в восхищении от осознания, что он довел его до слез.       Тигнари отстранился, потерся щекой о его щеку и мягко шепнул: — Я хочу еще… Мне нужно еще, Хейдзо.

***

      Он пил воду жадными, большими глотками, будто уже долгое время страдал от жажды. Осушив флягу, он оторвал её ото рта и вытерся запястьем, даже не подумав о манерах, которые любил припоминать Коллеи, когда она так делала. Всё становилось неважным перед лицом мучительного жара. Хейдзо смотрел на это, склонив голову. Его определённо смущала такая тяга. Казалось, что она связана с его словами и им самим, а не с погодой. Тигнари уловил его взгляд и отвернулся, укутавшись плотнее в плед. По его спине пробежали мурашки. Чувствовал, что он весь продрог и озяб. Дрожал всем телом, потому что до ужаса замёрз. Он раньше думал, что в пустыне замёрзнуть невозможно, а теперь в полной мере ощутил это на себе, и невольно поджал уши.       Даже когда Хейдзо развёл огонь, и свет пламени заплясал на его лице, подчёркивая тонкие, изящные черты, Тигнари теплее не стало. Уже его плечи видимо дрожали, а выпитая вода как будто наоборот остудила его слабое тело, изморенное долгим путешествием и температурой на грани выносимой. Ему следовало поспать, но слишком многое мешало сомкнуть глаза, а оттого он погрузился в свои мысли и сжался ещё сильнее, внешне напоминая комочек фенекового пуха. Он так задумался, что не заметил, как Хейдзо опустился на корточки перед ним. Вздрогнул, когда тот ласковым голосом позвал:       — Мастер Тигнари.       — М? — несколько нервно отозвался он.       — Вы замёрзли? Я мог бы помочь вам согреться, если позволите. У пустынников есть особенный метод, — голос обрел тягучие, игровые нотки, и Хейдзо подмигнул ему.       Брови Тигнари тут же возмущенно взметнулись вверх. Он почти отскочил, почти фыркнул, хвост вдруг дёрнулся, чувствуя опасность. Но Хейдзо успел перехватить его запястье и приникнуть к уху, прошептав томно, сладко, бархатно, будоражаще:       — Обещаю, что не разочарую, и вам обязательно понравится. Ничего плохого я не сделаю, — а затем тоном ещё ниже добавил: — Доверьтесь мне.        — Да верю, верю я тебе! Прекрати уже! — раскрасневшись, гневно выпалил Тигнари. Правда, сколько можно было повторять это? Он не верил, но позволял. Не доверял, но… Может, просто врал себе. Хейдзо действительно казался надёжным. Пожалуй, даже чересчур. Может, некой небольшой, маленькой, совсем-совсем малюсенькой наглости ему не хватало. Он лаял, но не кусал, а Тигнари хотел, чтоб его укусили, присвоили, отметили, тем более, когда он слышал его голос, и сердце начинало приятно наливаться горячей кровью.       — Делай, как знаешь. Хочу, чтобы было тепло.       — Хорошо. Позвольте мне…       Он сел позади него, устроив Тигнари между ног, а затем накинул на них обоих большой плед. Он пах сухими лотосами и словно жарой, песками… Хотя уставшему, воспаленному сознанию могло лишь показаться. Хейдзо приобнял Тигнари, прижимая его к своей груди, и тот, найдя её спиной, мелко вздрогнул, почувствовав, какой крепкой и горячей она была. Хейдзо грел как печка. Эта мысль его улыбнула, но он тут же выкинул глупость из головы, сделавшись вновь серьёзным. Они молчали несколько мгновений, пока вдалеке затягивала песнь песчаная буря. Пустынник не соврал, так стало гораздо теплее. Тигнари было уютно, но уснуть он всё ещё не мог. Пускай чувство нежности и безопасности баюкали его, появилось нечто другое, что мешало расслабиться — ужасающее, как ураган, пылкое, непредсказуемое и неконтролируемое возбуждение. Тигнари едва подавил в себе урчание. Тот приступ, с которым он так усердно боролся, в миг взял вверх, а вся усердно выстроенная защита разом рухнула. Кончик хвоста затрепетал. Тигнари чаще задышал, и запах Хейдзо окутал его с головой, унося в пропасть ярких, ласкающих ощущений.

***

      Руками Тигнари крепко сжимал льняную ткань, комкая узоры на ней. Второй раз желание ощущалось не так ярко, но для него все еще достаточно, чтобы чувствовать необходимость. Он прижимался к покрывалу, выгибая спину, чтобы Хейдзо было удобнее брать его сзади. Твердая плоть проникала в него со шлепками от оставшегося внутри горячего семени. Хейдзо притягивал его бедра к себе, когда грубовато, резко входил. Он не хотел его жалеть. Тигнари оказался не таким хрупким, как он думал, а потому заслуживал синяков, засосов и царапин. Его податливое тело уже успело привыкнуть к размерам члена, и входить получалось все легче и легче.       Хейдзо приглушенно простонал. Растрепанные волосы падали на его лицо, но у него сил не было, чтобы их убрать. Пушистым хвостом Нари обвивал его талию и как будто просил погладить его главную гордость. Это раздражало, хотя Хейдзо было тяжело разгневать. Он схватил его хвост, а затем плавно провел по нему. Тигнари в ответ заурчал громче. Нравилось. Тогда пустынник положил руку на основание хвоста и принялся поглаживать его. Тигнари опустил голову, лбом уткнувшись в покрывало. Он стал сильнее сжимать Хейдзо, и тот почти задохнулся от чувств.       — Д-да… — хрипел Тигнари, его голос будто сделался тоньше. — В-вот так, ммм… Хейдзо…       — Не зовите…по имени, мастер, — с трудом подбирая слова, взмолил он, надавив пальцем на основание хвоста. — Пожалуйста, я…       — Хейдзо! — властно, будто ругал, произнес Тигнари вместо очередного стона, и снова гортанно заурчал, а пустынник в миг прижал его таз к себе, не позволяя отстраниться. Крепкое тело задрожало от нового приступа эйфории. Хейдзо закашлялся, прикрываясь рукой, покраснел до кончиков ушей и часто-часто задышал. Сердце едва справлялось, оно с таким усердием билось в груди, что Хейдзо слышал его в голове, где раз за разом повторялось «мастер Тигнари». Он посмотрел на его спину и очаровательный хвостик еще раз, будто новым взглядом, и вдруг понял, что влюбился. Влюбился так, что не способен будет отпустить, даже когда миссия закончится. Даже когда джины отыщут тело богини цветов, он будет страдать от неразделенных чувств, и погибнет, так и не сумев выкинуть из головы этого человека.       А он…он, возможно, исчезнет, оставив после себя мешок ненужной, дешевой моры.

***

      Хейдзо швырнул мешок моры на стол и устало упал на кровать. Родной дом пах скверно, а стены выглядели одинокими и холодными. Он не узнавал некогда удобную кровать, а потолок чувствовался инородным. Все в этом доме не принадлежало ему, язык едва поворачивался назвать его действительно «родным».       День был выматывающим. Он не любил прощаний. Он легко привязывался, и прощания оказывались необходимыми, но ужасно болезненными. А прощание с Ним было не просто болезненным, но невыносимым. Ему так и хотелось сделать либо что-то с собой, либо с другими. Злость, грусть, отчаяние — все разом свалилось на голову тяжелым грузом, но он четко осознавал, что может лишь выть в подушку, стараясь выкинуть из головы и забыть. Но как такое забыть? Как оторвать от себя кусок плоти живьем и без снимающих боль снадобий. Хейдзо все еще чувствовал его нежное тепло, прикосновение к голой коже пушистого хвоста. Он закрывал глаза и ясно видел его милое лицо и несуразно большие уши фенека. Он сел на кровати и измождено уронил голову в руки. Ему никак не вытащить эти мысли из головы. Запах, образ, прикосновения и голос плотно засели в его памяти, и с каждым разом взрывались фейерверком, возвращая его в события тех дней.       Они провели вместе долгих три ночи, а затем Тигнари просто решил завершить экспедицию, сказав, что нашел лекарство, пускай они даже не добрались до царства Фаракхерт, куда изначально держали путь. Хейдзо без труда догадался, что дело было не в найденном лекарстве, а в нем самом. После той бури они не очень разговаривали. Ему казалось, он слышал урчание Тигнари. Мерещилось, что он видел, как хвост то и дело игриво обвивает бедро фенека. Но, возможно, это была лишь игра воображения в суровом климате пустыни.       Жгучие слезы выступили на глазах, и Хейдзо поджал зубы. Он забудет. Он обязательно забудет. Ему просто нужно время: день, месяц, может, пару лет. Он забудет. Он все повторял и повторял себе. Он клялся.       Поднявшись с кровати, Хейдзо подошел к столу и развязал мешок моры. Он должен был хотя бы посмотреть, сколько получил за свои страдания. Он забудет, прокручивал в мыслях. Он точно…       Впрочем, может, ему и не обязательно было забывать. Денег в мешке оказалось слишком мало, а вместо недостающей суммы внутри лежала записка.

***

      — Говорят, что пустынники — самые страстные любовники. Подобно царю Дешрету они могут сойти с ума от любви, и подавно лишиться рассудка, если их избранница погибнет. Однако молва гласит, что ты никогда не пожалеешь, если пустынник тебя полюбит. Он будет самым преданным, самым заботливым и самым нежным партнером. Ведь пустыня жестока и никого не щадит, а их сердца ищут ласки и добра.       — Несмотря на это, Мастер, вы поступили с ним некрасиво, уж извините. Можно было и объяснить ему.       Бровь Тигнари дернулась. Он слишком резко поставил чашку на стол, что чай оттуда выплеснулся. Впрочем он этого не заметил. Поджав уши и раскрасневшись, он гневно ответил:       — Некрасиво?! А что я ему в лицо должен был сказать, что он мое лекарство? Что я здоров, пока я с ним?!       — А так он даже может не прийти! — Коллеи вскочила с места, стукнув ладонями по столу. — Я бы после такого поступка не пришла, знаете ли.       — Да кого ты обманываешь! Уж ты бы, если б полюбила, непременно бы примчалась. Я тебя уже сто лет знаю. Уж мне-то не ври.       Коллеи фыркнула, и будто свои уши тоже прижала, а затем опустилась на место. Она была не согласна, но стал бы мастер ее слушать? Повезло, что в целом позволил высказать свое мнение. Повезло, что набралась храбрости ему сказать, что думает. Обычно она себе такого не позволяла.       — И все же… Вы будете плакать.       — Он придет. Он обязательно придет.

***

      Возможно, эта записка тебя удивит, но ты должен понимать, что я не мог сказать тебе это по-другому. За время нашего маленького путешествия мое сердце к тебе прикипело, и я больше не видел смысла в поиске редкого лекарства. Я нашел другой способ излечиться, но без тебя это будет неосуществимо.       Нравится ли тебе в пустыне? Хорошо ли тебе платят? Едва ли я смогу предложить больше, но, может, ты когда-то думал поменять сферу деятельности? Я вижу в тебе большой потенциал: ум, интуиция. Все это может помочь тебе достичь настоящего счастья. Что скажешь о работе стража леса? Будет, конечно, тяжело привыкнуть к топям Сумеру, но, может, ты найдешь утешение в наших богатых, зеленых просторах. Или я бы мог устроить тебя в Академию? Может, ты захочешь открыть факультет криминологии? Или стать детективом? Предотвращать преступления и ловить преступников. Тебе больше не придется спасать путников из передряг и бурь, если ты им объяснишь, как предсказывать погоду в пустыне.       Может быть, ты сможешь найти то, что придется тебе по душе, будучи вдали от пустыни, но рядом со мной?       Захочешь ли ты быть рядом? Я не могу обещать, что сделаю тебя счастливым, но я очень постараюсь.       И если ты дашь мне шанс, то я буду ждать тебя в Гандхарве.       Я буду ждать.       Всегда.