...that made it so hard
31 октября 2024 г., 17:06
В Саппоро всё с самого начала пошло дерьмово. Сначала гастрольный автобус заглох на подъезде к городу, затем на саундчеке выяснилось, что при транспортировке повредился кабель усилителя. Чуя поблагодарил самого себя из прошлого за то, что предусмотрел подобный форс-мажор и захватил кучу дополнительных проводов.
Дазай же только пиздел над ухом, что они занимают слишком много места в автобусе, которое можно было бы освободить для группис. Если бы они, блядь, были, разве что у этого придурка в воображении.
Пока Тачихара раздражённо лупил по ударной установке, а Акутагава меланхолично и отстранённо настраивал гитару, Чуя натягивал струны на басу и хмуро следил за Дазаем, мельтешившим по сцене. Он абсолютно не собирался репетировать, а только оттачивал свои «блистательные» позы и нелепые танцевальные движения, которые, только по его мнению, обязательно приведут группу к популярности.
Чуя сильно в этом сомневался, хотя надо было отдать этому идиоту должное: он привлекал молоденьких поклонниц своей смазливой мордашкой, судя по комментариям в Инстаграм-аккаунте группы и росту количества подписчиков. Не то что бы Накахара сильно за этим следил. Но чем бы дитя ни тешилось, лишь бы это работало, потому что Чуя откровенно заебался играть в дешёвых барах и на вялых фестивалях, что вообще не способствовали продвижению, а только высасывали силы.
— Чуя! — окликнул его Дазай. — Смотри, как тебе?
Он изобразил странное движение — что-то между конвульсиями подстреленной птицы и разновидностью волны телом, когда в то ударило током.
Чуя вскинул брови.
— Ты вот этим собрался очаровывать поклонниц?
— Что, не понравилось?
Осаму обиженно надул губы и стал накручивать шнур от микрофона на палец.
— Придумай что-нибудь получше.
Накахара вернулся к натягиванию струн, когда Мичизу закончил барабанную партию и наступила тишина, нарушаемая лишь тихим бренчанием гитары Акутагавы. Чуя напрягся, когда на сцене раздались торопливые шаги.
— А я уже над этим работаю, — проворковал Дазай за спиной и наклонился к нему. В его руках был телефон. — Улыбнись, солнышко!
Чуя нахмурился и уставился в экран — Осаму, кажется, записывал новую сторис в аккаунт группы.
— Отъебись, — буркнул Накахара.
— Ну-у-у-у, — протянул Дазай, положив голову ему на плечо. — Не будь таким букой, поклонники ждут!
— Я сказал…
Он вздрогнул и резко замолк, когда Осаму чмокнул его в щёку и вскочил с места, принявшись записывать Тачихару — который, в отличие от Чуи, не избегал камеры — и комментировать асоциальность Рюноске. У «малого», как его давным-давно окрестил Мичизу за возраст, уже была своя крохотная фанбаза, вздыхающая по нелюдимому и холодному Акутагаве, будто он ёбаный Эдвард Каллен под прикрытием. Никто понятия не имел, что сводный младший брат Дазая, крошка Рю, — как тот его иногда звал, чем вызывал абсолютное бешенство — просто не до конца пережил свою эмо-фазу.
— Ты охуел? — покраснев, прошипел Чуя.
Щека горела от невинного поцелуя, и Накахара потёр невидимый след, будто мог стереть с кожи то, чего не существовало.
— А вот и солнышко, как всегда, в настроении. — Дазай направил на него объектив и, не дав вставить ни слова, переключился на фронтальную камеру. — Его нельзя слишком долго снимать, иначе Саппоро взлетит на воздух, а нам ещё надо концерт отыграть. Увидимся вечером, друзья!
Осаму напоследок послал воздушный поцелуй и стал, пританцовывая, бродить по сцене, щёлкая по экрану смартфона.
— Ты ведь специально это делаешь, — тихо проговорил Рюноске.
— М? — отозвался Дазай. — Ты мне? Чёрт, только что выложил сторис, а там уже куча просмотров!
— Тебе. — Акутагава пожал плечами. — Все знают, что один из самых быстрых путей к популярности — это слухи о романе между участниками группы.
— Да какого хрена? — возмутился Тачихара, оторвавшись от проводов на сцене. — Даже у Акутагавы уже есть поклонницы. Без обид, малой. — Он вскинул ладони в воздух, заметив убийственный взгляд Рюноске. — У вас с Чуей будет фанбаза из мечтающих школьниц, пишущих фанфики. А мне? Барабанщики что, вообще никому не нужны?
Наверное, не будь Чуя Чуей и, если бы он не охуел от наглости Дазая, повисла бы неловкая пауза, просто насквозь пропитанная невозмутимым «Да».
— Да о чём вы, блядь, говорите?
Он перекинул ремень гитары через плечо и на пробу провёл медиатором по струнам. У Акутагавы на лице возникло такое выражение, словно он тупее вопроса в своей жизни не слышал.
— Забей, солнышко, — ответил Дазай. — Барабанщики всем нужны, Мичизу. Они задают ритм песни, помни об этом.
— Заебись, спасибо, — буркнул Тачихара и, махнув рукой, скрылся за кулисами.
— Ты вообще смотришь, что Дазай в аккаунт группы выкладывает? — поинтересовался Акутагава.
— Мне заняться больше нечем, что ли? — Чуя снял гитару и аккуратно уложил её в чехол до выступления. — Музыку кто писать будет? Этот болван? Ну уж нет.
— Рю, сходи-ка на перекур, — бросил Дазай.
— У меня астма.
— Значит, иди подыши свежим воздухом.
Акутагава скептически приподнял бровь.
— Мне и тут неплохо.
— Тогда утешь Мичизу, ради бога, — с милой улыбочкой сказал Осаму.
За такими улыбками обычно пряталась холодная и довольно ясная просьба: съебись. Ещё чуть-чуть и добавится финальное: пожалуйста. Рюноске фыркнул и, подхватив гитару, поплёлся вслед за Тачихарой за кулисы. Дазай тяжело вздохнул и подошёл к Чуе.
— Сегодня на концерте попробуем кое-что интересное.
— Может, ты хоть скажешь, что надо будет делать?
Накахара кинул взгляд через плечо. Осаму чересчур серьёзно и с толикой какой-то явной надежды посмотрел на него, а затем хитро улыбнулся и потрепал по плечу.
— Ты поймёшь.
***
На сцене ужасно жарко. Чуя чувствовал, как пот градом стекал по вискам и лицу. Футболка насквозь мокрая: к концу Дазай уже успел облить всех вокруг и самого себя водой из бутылки. Чёрная подводка на глазах Осаму размазалась, и это делало его похожим на енота. Белые бинты, которыми он для выступлений обматывал запястья, шею и один глаз, уже растрепались и висели лохмотьями. Кроваво-красный галстук, болтающийся на шее, выделялся ярким пятном на фоне чёрной рубашки с закатанными до локтей рукавами. Каждый раз выходя на сцену, Дазай начинал безумно скакать, словно в него вселялся демон. Но Чуя не жаловался, ведь быть фронтменом и задавать нужное для толпы настроение тоже надо уметь. У Осаму это получалось превосходно. Когда до начала концерта оставался примерно час, Чуя, валяясь на диване в гримёрке, вспомнил слова Рюноске и решил-таки проверить, что же там Дазай такого выкладывает в Инстаграме. Лучше бы он этого не делал, потому что обнаружил ебучий хайлайтс, посвящённый себе самому. Там была куча фоток и видео из тура — большинство из них Осаму снимал исподтишка и выкладывал с тупыми подписями, вроде: «Солнышко сочиняет новую музыку» или «Разве он не прелесть?» А под постами в профиле группы поклонники жарко спорили, где располагается ладонь Чуи на фото: на талии Дазая или чуть ниже. Обсуждение под влогом из Сендая было ещё хуже. Безобидную фразу Мичизу о том, что Чуя и Дазай делят комнату в отеле на двоих, раскрутили до невообразимых масштабов. Самым залайканным комментарием под одним из постов был ответ Осаму на вопрос: «Как вам с Чуей удаётся правдоподобно создавать такую бешеную химию на концертах?» dazaiosamu Я никогда не играю на сцене ;) Вот же блядство. Покраснев до самых корней волос, он закрыл Инстаграм и поклялся больше никогда не проверять комментарии под постами. Но, готовясь к выступлению, всё никак не мог выкинуть из головы навязчивые мысли… Ну да, Осаму всегда относился к нему по-особенному, потому что на их творческом дуэте держался костяк группы: Чуя отвечал за музыку, а Дазай — за тексты. Да, они часто запирались в номере мотеля и устраивали брейншторм. Постоянно переписывались, скидывая друг другу наработки, а в турне часто засыпали друг у друга на плече, пока автобус колесил по Японии. Вдвоём они и положили начало группе, всё это началось с них, когда Чуя увидел на одной из тусовок откровенно скучающего старшего брата Акутагавы. Осаму скептически принял банку пива от незнакомца, но уже спустя пять минут разговора они не могли заткнуться и наперебой рассказывали друг другу о любимых исполнителях. Именно поэтому группа называлась Double Black. Когда-то давно Дазай, будучи в своём привычном состоянии меланхолии, сказал: «Наши с тобой сердца раскрываются во мраке». В ту ночь они вдвоём напились до блевоты и уснули друг на друге на полу в квартире Тачихары, а на следующее утро приняли решение заняться музыкой по-настоящему. Они были ощутимо ближе, чем Мичизу и Рюноске, но это ведь ничего такого не значило, да? Осаму почти никогда не пересекал границы дозволенного, если не считать глупые шуточки и много — очень много — объятий и прикосновений, когда они оба были под кайфом в туре. Но что происходит в туре, там обычно и остаётся. Так что, да: почти никогда. Возвращаясь в родную Йокогаму, Чуя усиленно забывал и о дрожи в коленях от ощущения рук Дазая на коже, и о том, как они голышом засыпали в мотеле, и как Осаму тихо напевал ещё совсем сырые строчки новой песни, глядя в голубые глаза напротив. Чуя выплыл из своих мыслей, когда Дазай сел на край сцены и стал болтать с поклонниками, давая группе минутку, чтобы прийти в себя перед последним треком. На нём фанаты всегда бесновались больше всего, так что отыгрывали его в каждом городе как в последний раз. — Как настрой, Саппоро? — спросил в микрофон Дазай. Он болтал ногами и трепал пальцами нитки в дырке на своих рваных джинсах. Толпа одобрительно зашумела. Чуя воспользовался заминкой и глотнул воды из бутылки, валяющейся рядом с усилителем. В ходе концерта он порвал струну, так что ему приходилось на каждой песне слегка менять гитарную партию. Чуя злился: наверняка слишком сильно перетянул, потому что Осаму постоянно лез под руку на саундчеке. Накахара поправил гитарный строй, глубоко вздохнул и прислушался. Акутагава тихо наигрывал бридж из предстоящей песни, подогревая ожидание. Тачихара подбрасывал в воздух палочки и широко улыбался из-за барабанной установки. Они все ужасно устали, но последняя песня в трек-листе концерта всегда каким-то волшебным образом придавала сил. Чуя перевёл взгляд на Дазая. — Отлично, потому что сегодняшний концерт вы запомните надолго, — загадочно сказал Осаму. Он сделал глоток воды и поднялся на ноги. — Поехали! Руки вверх! Освещение на сцене потухло практически до полной темноты, а в зале загорелись крохотные точки света от фонариков. Это всегда напоминало звёздное небо. Чуя услышал барабаны и приготовился вступать в свою партию. На этой песне он всегда подпевал Осаму на бэках в припеве. Над ними двумя зажёгся яркий свет. Зазвучал голос Дазая. На куплете он бродил по сцене, не сводя взгляда с Чуи. Обычно он отдавал всю свою энергию и внимание залу: то опускался на колено перед зрителями, то скакал по сцене; часто вытягивал руку, чтобы дать пять поклонникам в первых рядах. Но не сейчас. Эта песня действительно особенная: каждый раз, когда их голоса сливались в припеве, происходила настоящая магия — концертный зал исчезал, и оставались только двое. Первое живое выступление с ней Чуя почти не помнил. Оно так быстро пролетело, что ему было даже жаль. Единственное, что осталось в памяти с той ночи, — блестящие восторгом карие глаза напротив. Пожалуй, это было самым дорогим. Как минимум, ради этого стоило всё продолжать, несмотря на трудности и неудачи в продвижении. На припеве Дазай приблизился к Чуе и поделился своим микрофоном. Их глаза встретились. Накахара на автомате играл до боли знакомую партию и пел самые близкие в мире строчки, вторя голосу Осаму: — Я скучаю по тебе. Я всё ещё скучаю по тебе. И по твоим ответным поцелуям, сделавшим разлуку невыносимой. Дазай подмигнул и, пританцовывая, отошёл к центру сцены, но ни на миг не отвёл глаз от Чуи. Строчки куплета дышали и пульсировали в ушах и сознании, оживая от голоса Осаму: — Возвращаясь домой после бегства, напеваешь песни, заставляющие вскрыться. Разве тебе не в радость пялиться в дуло заряженного пистолета? Так что я не перестану умирать и не перестану врать. — Дазай поднял руку и протянул ладонь, будто хотел, чтобы Чуя за неё ухватился. — Если хочешь, продолжу тебя оплакивать. Ты получил то, что заслуживаешь? Разве не для этого я был тебе нужен? Он снова подошёл и чуть наклонился, подставляя микрофон. Они запели припев в унисон, и в этот раз их взгляды столкнулись резче, чем прежде. Яростнее, громче, глубже. Чуя вздрогнул от прокатившейся по телу горячей волны возбуждения и восторга, продолжая механически играть. Губы Осаму двигались так медленно, словно кто-то притормозил скорость плёнки на кассете. Казалось, его собственные губы двигаются с трудом. Было жарко, блядски жарко. В глазах напротив растапливался шоколад — Чуя тонул в этом бурлящем вареве, ни о чём не задумываясь и ни о чём не жалея. — Сколько я буду скучать? Сколько же ещё я буду скучать по тебе? И по твоим ответным поцелуям, сделавшим разлуку невыносимой, просто невыносимой, — продолжали они, не отрывая взглядов друг от друга. Толпа в зале, должно быть, восторженно ревела, но они этого не слышали. На последних строчках Дазай коснулся своим лбом его, и Чуя ощутил, как длинные пальцы жадно зарываются в волосы. Теперь их разделял только микрофон и шёпот: — Спускаясь вниз, спускаясь вниз, спускаясь вниз… Последнее «спускаясь вниз» Осаму прошептал в губы Чуи. «Ты поймёшь», — пронеслось в голове. Не понять невозможно. Уже было похуй и на концерт, и на зрителей, и на группу. Чуя потянулся вперёд и, обхватив щёки Дазая ладонями, впился в его губы. Он чувствовал, как хватка в волосах спустя какую-то долю секунды стала крепче. Ощущал вкус солёных капелек пота на языке и мягкость губ Осаму. Его жар вытаскивал наружу, высвобождал что-то дикое, неуправляемое. Что-то, что давно дремало внутри. Первобытное чудовище, — или божество? Разницы нет — разбуженное этим неосторожным, но правильным, нужным поцелуем. Отдалённо послышался грохот и визг микрофона — похоже, Дазай выронил из рук. Чуя оторвался от его рта, и сцена погрузилась во мрак, в котором раздавался только бешеный крик толпы, вторящий неистовому стуку сердца в груди. Сейчас или никогда. Эта мысль была единственной, что эхом билась в голове. Накахара торопливо снял гитару, небрежно прислонил её к усилителю, посмотрел в широко раскрытые глаза Осаму и взял его за руку. Он потянул Дазая прочь со сцены, пока снова не включили свет. Пока ещё есть шанс убежать ото всех, кто видел это сокровенное и абсолютно не показное, что бы там ни писали потом фанаты на форумах и в комментариях. Поебать на них. На всех. Это принадлежит только им. Как и всегда принадлежало. Он наконец-то понял. Чуя протиснулся через проход и невозмутимо прошагал мимо стаффа, не выпуская влажной ладони Дазая. Его взгляд метался по кулисам в поисках выхода, как ёбаный попрыгунчик. Выход, выход, выход. Он потянул Осаму за собой, когда заметил в коридоре дверь с надписью «Только для сотрудников». Чуя буквально запихнул в эту крохотную каморку всё ещё молчаливого Дазая и захлопнул дверь. Он прислонился лбом к ней, сделал глубокий вдох и осмотрелся. Вокруг были какие-то пыльные коробки, швабры и старое музыкальное оборудование. Посреди всего этого хлама Осаму потерянно хлопал глазами так, будто не он подстроил этот пиздец. — Доволен? — хрипло спросил Чуя. — Очень даже, — отозвался Дазай. Он глупо хихикнул, когда Накахара стрельнул в него хмурым взглядом. — Сука, — выдохнул Чуя сквозь зубы. Он ударил кулаком в дверь, пнул валяющуюся под ногами коробку и подошёл к Дазаю. Тот попятился назад, но оказался в ловушке между ним и тумбой. Чуя оценивающе посмотрел на неё и кивнул самому себе. Пойдёт. Накахара резко приподнял его и устроил на хлипкой тумбе, раздвигая ноги в стороны. Он провёл ладонями по бёдрам Дазая, мысленно матерясь — чёртова ткань была слишком плотной, чтобы можно было что-то почувствовать. Но всё же… Чуя нырнул пальцем в рваную дырку на джинсах и стал выводить подушечкой круги на голой коже, тут же покрывшейся мурашками. Осаму сдавленно вздохнул и выгнул поясницу. — Солнышко в игривом настроении? — тихо спросил он. — Ты ведь этого и добивался, — прошептал Накахара, втягивая носом запах пота и сладкого геля для душа с его шеи. — Что-то не нравится? Дазай схватился за пряжку на чужом ремне и резко потянул на себя. Когда Чуя буквально врезался в тело Осаму, тот потёрся пахом о стоящий член, скрытый джинсами Накахары. — Похоже, что мне не нравится, м? Чуя сорвал остатки бинтов, прикрывавших правый глаз Осаму, и неожиданно нежно провёл подушечками пальцев по щеке и ниже, остановившись на губах. Он оттянул нижнюю, и Дазай поймал кончик указательного пальца зубами, чуть прикусив. Затаив дыхание, Чуя следил, как его палец исчезает во рту Осаму, чувствовал нежное дразнящее поглаживание языка на коже, и чуть не потерял рассудок, когда он, будто забавляясь, слегка прикусил и выпустил его изо рта с пошлым влажным звуком. — Дазай… — рыкнул Накахара. — У Чуи мозоли, — пробормотал Дазай так, будто они сейчас не были в шаге от того, чтобы наброситься друг на друга. — Я уверен, эти пальцы наверняка умеют многое. Не дав ответить, он притянул Накахару за чокер и поцеловал. Этот поцелуй не ощущался пьянящим, с оттенком восторга, как первый, а, скорее, голодным и жёстким. Дазай жадно вылизывал рот Чуи, рваными движениями оглаживая растрёпанные рыжие волосы, шею, плечи. Наконец, его ладони забрались под футболку — и Накахара послал нахуй жалкие остатки своего контроля. Он прижал Осаму ближе и расстёгивал пуговицы на его рубашке подрагивающими от предвкушения руками. Пальцы абсолютно не слушались, поэтому он сдавленно матерился в рот Дазая, на что тот ухмылялся прямо в поцелуе. Покончив с блядскими пуговицами, он стянул рубашку с плеч и сильно прикусил мочку уха, но, услышав болезненное шипение, поспешил тут же зализать укус. Чуя припал ртом к местечку под ухом, оставляя след мокрых поцелуев до самого края бинтов. Хотелось разорвать их в клочья, но на это не было времени, так что он сдвинул марлю вверх и стал покусывать солоноватую шею, переходя к ключицам и плечам. Дазай промычал что-то в потолок, а затем оторвал Чую от себя и стянул футболку через голову. Она полетела к чёртовой матери, как и здравый смысл, как и мысли о том, что будет, когда им придётся столкнуться с последствиями. Осаму ловко разобрался с ремнём на чужих джинсах и резко спустил их вниз. Чуя вздрогнул: по чувствительной коже члена прошёл холодок. Перед глазами всё плыло, в висках глухо стучала кровь, но он заставлял себя фокусироваться на лице Дазая, не давая и этому воспоминанию раствориться в памяти. Он заворожённо проследил, как Осаму облизнул ладонь, и сдавленно простонал, когда влажные от слюны пальцы сомкнулись на члене, а большой нежно размазал по головке каплю предэякулята. Дазай провёл вверх-вниз по всей длине — и Чуя едва не зашептал вслух ёбанныйблядьбоже, потому что от вида его руки на члене — руки Осаму с этими блядскими накрашенными чёрными ногтями — хотелось выть во весь голос. А ещё хотелось увидеть, как подводка сильнее размажется по векам и щекам Дазая от слёз, но это в следующий раз. Красный галстук, оставшийся болтаться на бинтованной шее, гипнотизировал. Его бы намотать на кулак и дёрнуть вниз, чтобы колени Осаму столкнулись с полом, а этот болтливый рот занялся делом. Но это тоже для следующего раза. Чуя, блядь, надеялся и мечтал, что он будет. — Так хорошо, солнышко? — прошептал Дазай прямо в ухо, обдавая кожу горячим дыханием. — Охуительно, — прошипел Чуя и потянулся к ширинке напротив. Провозившись немного с замком, он не без труда стянул джинсы Осаму вместе с бельем до бёдер и, не теряя ни секунды, обхватил его член ладонью. — Но так лучше. Дазай отзывчиво подался навстречу прикосновению и задвигал рукой, подстраиваясь под быстрый и нетерпеливый темп, выбранный Чуей. Они нашли губы друг друга, затягивая друг друга в бешеный поцелуй, кусаясь, сталкиваясь языками и зубами. Так, будто это происходит в последний раз; ещё секунда — и их отберут друг у друга; надо успеть ухватить, насладиться, почувствовать, наконец-то попробовать то, о чём даже думать себе запрещали, но что было так по-глупому неизбежно. Чуя даже не знал, вкус чьей крови от прокушенной губы он ощущал во рту — своей или Осаму. Они вжимались друг в друга, глотая стоны, вздохи, горячечный шёпот. Движения рук становились всё быстрее, беспорядочнее, рванее. Остаться бы посреди этого момента навечно или умереть прямо сейчас. Умереть с членом в руке — очень стильно, панк-рок. Ведь оторваться от Дазая — сродни ебучей пытке, особенно теперь, когда Чуя знает, каково это. И как он не понимал этого раньше? Ублюдок, как всегда, догадался первым и просто ждал подходящего случая. Зрачки Осаму практически слились с карими радужками, в полумраке подсобки кажущимися почти чёрными. Глаза хищно следили за малейшими изменениями в выражении лица Чуи: упивались и складкой, залёгшей между бровей, и приоткрытыми зацелованными губами, с которых слетали стоны, и мокрыми от пота прядями, прилипшими к вискам. — Дазай, я… — Знаю, — давя собственные вздохи, ответил Дазай. Движения руки стали ритмичнее, он неебически правильно сжимал член под головкой и нежно поглаживал уздечку большим пальцем, будто точно знал, как нравится именно Чуе. Жар, скопившийся внизу живота, стал невыносимым. Чуя вцепился зубами в плечо Осаму и громко простонал, содрогнувшись от оргазма. Сказать, что это было пиздецки великолепно, — не сказать ничего. Ни один секс в прошлом по силе наслаждения не сравнился бы с этим. Всего лишь подрочил ему, а уже успел затмить собой любой опыт. И теперь Чуе жизненно необходимо узнать, как он ощущается внутри и что способно заставить его умолять об удовольствии. Желание увидеть собственными глазами растраханного до невозможности Дазая было почти невыносимым. Сквозь туманную поволоку он чувствовал, как ладонь продолжает ласкать член, но уже медленно, плавно, неторопливо. Он поднял глаза на Осаму и закусил губу, когда тот демонстративно поднял свою ладонь, лизнул пальцы с остатками спермы и игриво провёл языком по своим губам. Судя по ранке на нижней, кровь всё-таки была его. — Солнышко, ты меня покалечил и чуть не откусил плечо, не стыдно? — Ни капельки, — ухмыльнулся Чуя. Он возобновил движения ладони на члене Дазая и поцеловал в губы, слизывая собственный терпкий вкус, смешанный с солёной кровью на губах. Оторваться было сложно, но пришлось только для того, чтобы покрыть поцелуями линию челюсти, мягко прикусить подбородок, зализать краснеющий на плече укус. — Извинения приняты? — Д-да, — выдавил Дазай. Чуя понял: он скоро кончит. Это было видно по тому, как прелестно подрагивали его прикрытые веки, как беспорядочно вскидывались бёдра навстречу движениям его руки, как часто он задышал мелкими вздохами — каждый из них хотелось ловить губами. Но Чуя не имел права отвлекаться на любование, по крайней мере, пока не доведёт его до оргазма. Ему казалось, будто он тоже в точности знает, что именно нравится Осаму. Каким-то образом всегда знал. Свободной рукой он обхватил его горло и склонился к уху, проговорив: — Хочешь кончить? — Пожалуйста, — потерянно проскулил Дазай. — Ещё раз. — Чуя, сильнее, пожалуйста… Пожалуйста! Он крепче сомкнул ладонь на горле, впиваясь пальцами в бинты, и ускорился. Осаму простонал, запрокинул голову к потолку и ударился затылком об полку за спиной, кончая. Горячая сперма брызнула на руку и разлилась по голому торсу Дазая. Он тяжело дышал, всё ещё приходя в себя, пока Чуя постепенно замедлял темп и заворожённо смотрел на краснеющую под краями бинтов кожу. В этот момент дверь в подсобку распахнулась, и Накахара кинул убийственный взгляд через плечо. Он рефлекторно прикрыл собой Осаму, хотя по его собственному голому заду было вполне очевидно, чем они тут занимались. — Господи, чуваки! — заорал Тачихара, прикрывая глаза ладонью. — Блядь! Закрывайте дверь перед тем, как трахаться! Дазай под ухом расслабленно и довольно хихикнул. — Надеюсь, это что-то срочное, иначе тебе лучше съебаться нахуй, — процедил Чуя. — Э-э-э, да, срочное, — затараторил Мичизу, пятясь назад к двери. Он всё ещё держал ладони перед лицом, лишь бы не увидеть ничего лишнего. — Заканчивайте свои делишки и тащитесь в гримёрку, с нами хочет поговорить какой-то мужик из звукозаписывающей компании. — На выходе Тачихара чуть не споткнулся о коробку. — Пиздец. Скажу Рю, что вы подрались, он вас обыскался. Незачем травмировать малого подробностями. Оглушительно хлопнула дверь, и они вновь остались вдвоём в полумраке каморки. Чуя опустил взгляд на свой живот и руки, испачканные в сперме. Нужно было как-то привести себя в порядок, да поскорее. Дазай, видя его замешательство, стал разматывать бинты с запястий. — Теперь я ненавижу их чуть меньше, — усмехнулся Накахара и забрал полоску марлевой ткани. — Для этого случая и носил, — пожав плечами, ответил Дазай. — Да иди ты нахер. Чуя натянул штаны и подобрал с пола футболку, отряхнув её от пыли. Он тщетно постарался пригладить волосы, но забил, когда понял, что Осаму выглядит не лучше. Они, словно нашкодившие дети, посмеиваясь, выбрались наружу и безуспешно попытались придать себе невозмутимый вид, проходя мимо работников клуба, разбирающих оборудование со сцены. — Я напишу об этом песню, — задумчиво сказал Дазай, когда они свернули к коридору, ведущему к гримёрке. Он закинул руки за голову и стал насвистывать незнакомую мелодию, выглядя при этом, как сытый кот. — Ни за что. Даже, сука, не думай, — прошипел Чуя. — Нас ждёт великое будущее, солнышко. Это достойно быть увековеченным, потому что музыка бессмертна! Осаму, пританцовывая, прибавил шагу и скрылся в гримёрной комнате. Чуя рассмеялся и последовал за ним, впрочем, как и всегда. Будь то мрак или свет, зачуханный бар или престижный фестиваль, кокаиновая ломка или эйфория, хлещущая из резаной раны кровь или зашитые запястья — он пойдёт за ним даже к самому чёрту, если когда-нибудь потребуется вернуть Дазая с того света.
