Malleus Maleficarum

      Цвет смерти не чёрный. Цвет смерти пепельно-серый. Именно он остаётся от ведьмы, которую сжигают заживо на костре. Дикий жар расползается от ступней и застревает глубоко в горле. Пламя поднимается с каждым мгновением выше, мерзким языком лижет колени, а затем раскалёнными углями осыпается в лёгких. Дышать нечем, малейший вдох опаляет изнутри. Страх. Паника. Грязные руки с браслетом-верёвкой царапают древесный столб, вгоняя под ногти острые занозы. Кожа плавится, будто мясо на вертеле, и медленно слезает, обнажая горящие мышцы. Безобразные волдыри вздуваются и лопаются, оставляя после себя кровоточащие раны. Внутренние органы кипят, разрушаются под жуткой пыткой. Глазницы варятся в котле из черепа, растревоженные огнём. Самые страшные крики слышны, пока пламя не охватит тело целиком, превращая его в уродливое месиво, скрюченное, обугленное, похожее на сгоревшую спичку. Кострище, пропитанное болью и испражнениями, серый пепел и обломки костей — вот что остаётся от ведьмы, которую сжигают заживо.       Маленький мальчик стоит перед местом казни и беззвучно глотает слёзы, вбирая опустевшим нутром тошнотворную несправедливость. От людской радости смердит. Кулаки крепко сжимаются. Ногти вспарывают тонкую кожу ладоней. В толпе, опьяневшей от жестокости, легко затеряться, и он теряется. Пробирается к краю площади, не оглядываясь, и покидает родной город навсегда, и вместе с ним свою мать. Вернее, то, что от неё осталось. Для него цвет смерти больше не чёрный. Цвет смерти теперь вообще не имеет значения.

✟ ✟ ✟

      — Хёнджин, присоединишься к веселью?       — Не сегодня.       — Завтра она уже отправится к праотцам, — юноша дёргает уголком рта и пожимает плечами. — Если передумаешь, приходи. Ради тебя мы даже не тронем её милое личико.       — Мне плевать на её личико, Гелеон.       — Как скажешь.       Хёнджин смотрит вслед удаляющемуся товарищу и раздражённо выдыхает. Сколько бы его отряд ни привозил в столицу ведьм, меньше их не становится. Молодые и старые, некрасивые и прекрасные, словно нереиды, — любая может оказаться помеченной чёртом. Охотники не знают отдыха и собирают по всему Инису дьявольских подстилок, обвиняемых в разного рода колдовстве.       Девушка кричит, когда её грубо стаскивают с хребта лошади и бросают на землю. Хёнджин недовольно хмурится. Они все кричат. Сначала истерично, не веря в уготованную им судьбу, затем жалобно, умоляя прекратить мучения, а после захлёбываются десятками проклятий. Ни одно из них ещё не сработало. Гелеону пророчили отсохший член, Джисон должен был лишиться пары конечностей, Эмерик сдохнуть от чумы, а Хёнджин сгореть вместе со своей семьёй в адских муках. Вот только из семьи у него уже двадцать лет трое охотников, таких же, как и он, — осиротевших слишком рано и оказавшихся в приюте.       Приют научил самому важному: не бросать товарищей, не робеть перед опасностью, не тосковать по прошлой жизни и не жалеть тех, кто при удобном случае воткнёт тебе клинок в глотку. Хёнджин отстёгивает портупею с ножнами и кривится в отвращении. Очередная лярва мечется по грязи в разорванном платье. Подол задирается так высоко, что оголяет белые, как лунь, бёдра. Руки, связанные за спиной, выгибаются в суставах до хруста и застывают в неестественном положении.       — Прошу, не надо! — девушка всхлипывает и пытается отползти назад, перебирая босыми ногами.       — Чем сильнее сопротивляешься, тем больнее тебе будет, — произносит с издёвкой Эмерик, присаживаясь рядом. Его светлые волосы спадают на лоб неаккуратными кудрями, и он в привычном жесте заправляет их за уши. — Поверь, больно будет не сейчас.       — Вы чудовища!       — Нет, плёха, чудовище здесь только ты, — ухмыляется Джисон, развязывая пояс на штанах. — И уже завтра одним таким станет меньше.       Хёнджин отворачивается, бредёт к заросшему вербейником берегу — жёлтые соцветия напоминают пики на стенах, окружающих столицу, — снимает верхнюю одежду и медленно заходит в реку, позволяя мышцам расслабиться. Несколько дней беспрерывной скачки дают о себе знать, когда он погружается в воду и старается смыть дорожную пыль вперемешку с усталостью. Звуки от забавы охотников становятся едва различимы. Так происходит каждый раз. Они не могут завести семью и довольствуются лишь своими же трофеями. Нет никакой разницы: дева, хоть и уличённая в соитии с чёртом, остаётся девой. Лживой, нечистой, но всё ещё способной принимать мужчину в себя.       Лучи закатного солнца полыхают сквозь листву и отражаются на воде яркими бликами. Багровое зарево расползается по небу, словно кровавое пятно на груди, и тянется по горизонту небрежными мазками. Хёнджину всегда нравились оттенки алого: есть в этом цвете что-то, что заставляет бороться, действовать, чувствовать себя живым. Он ныряет с головой и, переплыв на другой берег, смотрит назад. Зачёсывает тёмные волосы и сильно трёт глаза, будто это смоет его стеклянный взгляд. На той стороне видны лишь силуэты, но Хёнджин и так знает, что сейчас делают его парни. Он и сам бы присоединился, только эта девка слишком сильно напоминает ему мать.       Хёнджин возвращается к месту привала, бросает на землю овчину, сшитую из нескольких шкур, и вытягивается на ней, подложив под голову дорожный мешок. До Кайдеса день пути. Завтра вечером охотники передадут ведьму Ордену и на неделю задержатся в столице, чтобы пополнить запасы, заточить оружие и выбрать новую лошадь Джисону взамен той, которую пришлось прирезать из-за сломанной ноги. Остальные ещё не спят, громко смеются у костра и воодушевлённо обсуждают предстоящий осенний бал в честь годовщины рождения короля. В этот раз они даже смогут его посетить и обаять кого-то из придворных дам. Впрочем, это никогда не требовало значительных усилий: слава о невероятной выносливости и силе охотников опережала любые другие слухи, а приглядная внешность всегда привлекала внимание.       — Ты сегодня хмурый, — на траву рядом опускается Гелеон и протягивает кружку с дешёвым пойлом. Другое в придорожных трактирах не продаётся.       Молча кивнув, Хёнджин крепко обхватывает ладонью кружку и делает большой глоток. На языке остаётся привкус горьких трав и гнилых бочек.       — А девка хороша, зря не пришёл, — продолжает юноша и, перекинув длинные каштановые волосы на одну сторону, начинает плести тугую косу. — Красивая, даже немного жаль, что себя сгубила.       — Это её выбор, — сплёвывает Хёнджин и морщится. — Это выбор каждой из них.       — Навестим Силдж?       — Заедем после приёма, — Хёнджин залпом допивает эль, отставляет кружку и прикрывает глаза в нежелании продолжать разговор.       Парни неспешно доедают ужин, споласкивают посуду в реке, тянут лучину, чтобы определить очерёдность дозора, и укладываются вокруг затухающего костра. Хёнджин крутится на лежанке, пытаясь уснуть. Голову обволакивает вязкий туман, сердцебиение учащается, во рту сушит. Состояние кажется странным: будто опьянел, только вот от одной кружки эля, даже самого крепкого, опьянеть никак нельзя. Распахнув глаза, он оглядывает место ночлега. Все спят. Джисон сидит с опущенной головой, прислонившись к раскидистому дереву. Рядом лежит жёсткая щетина, которой тот обычно чистит вальтрап. Хороший дозорный не спит на посту. И это тоже кажется странным, потому что Джисон — хороший дозорный. Силуэт напротив слегка мутнеет и рябит, как круги на воде. К горлу подкатывает тошнотворный ком, и Хёнджин садится, вытягивая руку вперёд. Пальцы подрагивают, а всё вокруг двоится и расплывается. По земле стелется красноватый дым и мерцающими волнами набегает на ноги. Хёнджин мотает головой в попытке сбросить наваждение, но делает только хуже. Сзади слышится какое-то бормотание вперемешку с шипением, и спину обдаёт мерзким холодом. Плечи напрягаются, по позвоночнику вниз скатывается скользкий червь дурного предчувствия.       — Джисон, — изо рта вырывается какой-то хриплый полушёпот. Ответом служит молчание.       Шорохи рассекают затылок надвое, и Хёнджин медленно поворачивает голову на звук. Тело едва слушается. Перед глазами всё ещё плывёт, но он выхватывает в темноте фигуру человека, удаляющуюся к реке, и переваливается на колени. Опираясь на руки, встаёт и едва не падает обратно от сильного головокружения.       — Что за чёрт?       Хёнджин подносит ладони к лицу и запястьями давит на виски. Он делает несколько неуверенных шагов и, пошатываясь, направляется к берегу вслед за тем, кто скрылся мгновение назад за высоким тростником. Внутри черепа что-то бьётся, будто кузнец решил выковать клинок, используя затылок вместо наковальни. Трава мягко шуршит и проминается под тяжёлыми кожаными ботинками. Под гулкие удары сердцебиения Хёнджин нетрезво спускается по склону и ищет глазами того, за кем пришёл. Светлая фигура с длинными волосами, обнимающими поясницу, стоит спиной к нему у самой кромки воды и смотрит на противоположный берег. Тонкий девичий голос напевает мелодию. Хёнджин хмурится, пытается вспомнить, где он слышал этот мотив. Голова трещит, словно волокна древесного угля в печи, а в лёгких занимается пожар. Осознание приходит заторможенно, со скрипом продираясь сквозь память, приглушённую прожитыми годами. Перед глазами мелькают картинки из прошлого, сменяясь так быстро, что угнаться почти невозможно, но одна выделяется среди других: просторная комната, две кровати с массивными резными изголовьями, платяной шкаф со скошенной дверцей, запах свежей выпечки и негромкий голос матери, обволакивающий бархатом.       — Мама? — Хёнджин замирает и будто заворожённый смотрит на хрупкую девушку у воды. Она вздрагивает и оглядывается, но мелодия продолжает звучать сквозь плотно сжатые губы. Хёнджин любуется родным лицом, находит знакомые родинки под левым веком и на щеке — точно такие же, как у него, — и едва заметно улыбается. В детстве мама говорила, что родинки — это места, куда в прошлой жизни возлюбленные целовали чаще прочего, а он всегда смеялся и отвечал, что целовать глаза — нелепо.       — Мама, — повторяет Хёнджин и протягивает руку, чтобы коснуться, почувствовать ладонями тепло. Ему нестерпимо холодно, и кажется, что этот холод был с ним с тех пор, как он видел мать в последний раз.       Перед глазами расплываются красные огоньки, а голова всё ещё ощущается огромными жерновами, перемалывающими мысли в пыль. Хёнджин делает шаг навстречу, но оступается и падает, проезжаясь коленями по острым камням. Рвано выдохнув, он пытается сосредоточить взгляд на красивом молодом лице. Никогда прежде мама не смотрела на него так, — равнодушно, задумчиво, с примесью чего-то жуткого. Она склоняет голову набок с усмешкой, сама подходит вплотную и цепляет тонкими пальцами подбородок, недовольно прищурившись.       — Кем ты стал, Хёнджин? — женщина разглядывает его так, будто видит впервые.       — Я отомстил за тебя.       — Отомстил? Кому?       — Той паршивой ведьме, мама. Я сжёг эту суку вместе с её домом. Она оставила мне подарок, — Хёнджин касается шрама, рассекающего бровь.       Говорить выходит с трудом, слова перекатываются на языке с едким привкусом горечи, а отвратительный гул в ушах становится невыносимым. Ободранные ладони саднят, и всё тело будто осыпается осенними листьями на землю.       — Ты… — отшатнувшись, женщина вытягивается в полный рост и бьёт тыльной стороной ладони по скуле. — Мерзость. Ты никчёмная мерзость.       Хёнджин снова тянет руки, но хватает лишь пустоту.       — Не трогай меня, животное! Родился псом и сдохнешь бездомной шавкой! Посмотри на себя: грязный, скулишь, как настоящая псина, — каждое слово острыми копьями бьёт прямиком в сердце. — Подбери свой хвост и убирайся отсюда, я не хочу тебя видеть.       Слышать это от родного человека больно. Незнакомца можно послать к чертям, не обращать на него внимание или отправить на тот свет, но ненависть, исходящая от женщины напротив, ломает что-то внутри Хёнджина. Он медленно поднимает голову и нервно усмехается:       — Я умер?       — Что?       — Ведь ты тоже мертва, мама… — Хёнджин проводит ладонью по волосам и стеклянным взглядом смотрит перед собой.       Ветер перебирает остатки листвы на деревьях. Кажется, если прислушаться, можно различить, как одинокий дубовый листок падает и теряется в высокой траве. Опираясь на одно колено, Хёнджин встаёт и касается своей щеки, по которой пришёлся удар.       — Не знаю, кто ты, — Хёнджин делает неуверенный шаг вперёд, — но ты не она. Почему же мне так, — хватается за голову, — чертовски больно?       Девушка резко отшатывается и напрягается всем телом, будто готовится бежать, но Хёнджин хватает её за руку:       — Далеко собралась? Что ты сделала с парнями?       Мгновение ничего не происходит, а затем Хёнджин чувствует острую боль в плече и, склонив голову, видит торчащую из плеча рукоять кинжала. Своего же кинжала. Он ухмыляется, но всё ещё крепко держит девушку за руку. Знала бы она, сколько шрамов на теле скрывают эти чёрные одежды. Знала бы она, сколько под ними шрамов и на его душе.       В три года от рождения Хёнджин лишился отца в войне между Инисом и Глачесом. В памяти остался только мутный силуэт во главе стола и одежда в шкафу, которую мать отдала соседям. В пять Хёнджин увидел на пороге дома статного мужчину, а на следующий день был впервые наказан розгами. Тонкие прутья больно проходились по худой спине за разбитую тарелку, ещё через день — за грязное бельё, потом — за невыполненные обязанности по хозяйству, за ободранные колени, за потерянные игрушки. Хёнджину казалось, что дело не в его поведении, а в самом процессе, который приносил удовольствие тому человеку. Потом, в семь от рождения Хёнджина, этот человек ушёл и больше не возвращался, мама ожила и улыбалась чаще, ярче, стала будто моложе и ещё красивее. Хёнджин днём отправлялся с соседскими мужчинами в лес и валил с ними деревья, обучаясь лесорубному делу, а вечером помогал маме по дому, в котором всегда была еда, тепло и нежные любящие объятия. Спустя год стоявший на пороге приюта для охотников хмурый и озлобленный мальчишка не имел ничего общего с солнечным и счастливым парнем, планировавшим посвятить свою жизнь плотничеству. В тот день дождь искусно прятал слёзы на юном лице и, спрятав, так больше никому и не показал.       — Моим же клинком? — Хёнджин дёргает девушку на себя. — Смело.       — Отпусти! — бледная ладонь пытается разжать пальцы, крепко обхватившие запястье.       — Я понял, кто ты. Сейчас мы вернёмся, и ты всё исправишь.       — Они сдохли! — оглушительный смех разносится по берегу. — Я отравила ваше дешёвое пойло!       — Заткнись, — шипит Хёнджин и направляется к месту ночлега. Девушка оступается, но сильные руки не дают упасть. — Иди, иначе я дотащу тебя до лагеря за твои удобные длинные волосы.       — И ты тоже сдохнешь, охотник. Я вижу смерть. Она стоит за твоей спиной в белом плаще, а на её лице мерцают звёзды.       Туман тотчас отступает, и Хёнджин словно выныривает из воды. Проходит тошнота, головокружение, слабость. Мир вокруг снова становится чётким и ясным. Лишь боль в плече усиливается, но это волнует меньше всего. Он оглядывается и видит лицо ведьмы, перекошенное от ненависти.       — После тебя, шлюха, — выплёвывает злобно Хёнджин. — Только после тебя.       Хёнджин отворачивается, пытаясь скрыть волнение. Его отряд не может погибнуть от какой-то грязной ведьмы в дне езды от столицы. Совершенно невозможно. Они прошли вместе столько всего: обучение в приюте, службу на фронте, стали самыми известными и почитаемыми охотниками. Это не просто парни из отряда — это семья. Единственные родные люди, что остались у Хёнджина. Он не позволит никому из них умереть. Подставится сам под удар, отдаст голову на отсечение за каждого своего бойца, но не переживёт, если потеряет хотя бы одного.       В лагере тихо. Так тихо, что это заставляет напрячься. Хёнджин непроизвольно сжимает челюсти и, быстро достав из дорожного мешка новую верёвку, перематывает девушке запястья. Он подводит её к ближайшему дереву и обвязывает другой конец верёвки вокруг ствола. Проверив тугой узел, нависает над ней и обхватывает широкой ладонью шею:       — Молись, чтобы они были живы.       — Меня всё равно убьют, — девушка давится воздухом и щурится. — Встретимся на том свете, охотник.       Хёнджин толкает ведьму в грудь так, что она бьётся спиной прямиком в ствол дерева и, закашлявшись, оседает на землю с глухим стоном.       — Я могу развлечься. Только после этого ты будешь жалеть о том, что тебя не сожгли заживо.       Развернувшись, Хёнджин направляется к спящим парням. Ему хочется верить, что они всего лишь спят. Он сглатывает ком в горле и, не теряя самообладания, опускается на корточки перед Гелеоном. Каштановая коса лежит на груди, будто свернувшаяся змея. Короткие пряди у висков выбились и растрепались. Красивое лицо застыло безжизненной маской, напоминающей куклу с городской ярмарки. Хёнджин подрагивающими пальцами касается прохладного лба. На улице холодно, костёр потушили несколько часов назад. Он успокаивает себя и прислоняет ухо к сердцу, но не чувствует ничего: ни единого удара, ни хотя бы лёгкого движения груди от вдоха или выдоха. Резко садится и осторожно трясёт за плечо:       — Гелеон.       Мучительная судорога пробивает спину от напряжения. Хёнджин, не моргая, всё сильнее тормошит друга.       — Гелеон, твою мать!       — Ты ещё не понял? Я убила их всех! — за спиной раздаётся истеричный смех, который становится всё громче и громче, а у Хёнджина бегут мурашки по позвоночнику и потеют ладони. Он не боится ведьм, не боится драк, не боится за себя, но от мысли, что его родных больше нет, бессильная ярость копится внутри и раздирает душу острыми когтями.       Когда-то Гелеон сказал, что отдаст свою жизнь за него, за каждого из них. Хёнджин тогда усмехнулся и ответил, что жизнь без него будет паршивой, так что пусть выбросит этот бред из головы. Будучи самым младшим, Гелеон заботился об остальных. Всегда следил за припасами, напоминал тепло одеваться и перетягивал раны, даже самые незначительные. Парни подшучивали, называли мамочкой, а он вечно нервничал и ворчал, закатывая глаза. Сейчас эти глаза закрыты, и Хёнджин умер бы за то, чтобы увидеть снова их озорной блеск. Ведь ему не нужна жизнь, если она будет паршивой.