То ли демон, то ли виденье

Вэй Усяня Цзян Чэн находит на пороге Дальнего Дома. Тот стоит, странно-ласковым взглядом осматривая довольно убогое и едва улучшенное строение, потому что, да, сантехника нужна, электричество нужно, вай-фай сам себя не раздаст, и ортопедический матрац для заклинателя после долгой охоты — просто необходимость. — Мы назвали это Дом Призрака, — говорит Цзян Чэн, останавливаясь рядом. — Тут никто никогда не жил, один раз была перепланировка небольшая, а в остальном — его только обновляли. Так сказали предки. Мы подчиняемся. — Да, — говорит мягко Вэй Усянь. — Это мой дом. Дом Вэя — дом призрака. Меня здесь ждали, м?.. Он улыбается добро и мягко толкает дверь. Она, закрытая особыми печатями, которые мог снять либо глава, либо наследник, неожиданно подчиняется и открывается. Цзян Чэн входит в Дальний Дом вслед за его хозяином осторожно, неуверенно. В последний раз он тут был лет десять назад, когда матушка с отцом спорили, стоит ли ставить современную технику в дом, которым никто не пользуется. Не стали, но интернет провели. — Тут ничего особо не поменялось, — хмыкает Вэй Усянь. — Но всё новое. Знаешь, это так в стиле Цзянов — заботиться не словами, делами. Он подходит к стеллажу с книгами, касается корешков, говорит, не оборачиваясь: — К тому времени, когда я ушел, Цзян Ваньинь уже покинул мир, сын его покинул мир, но были живы его внуки. Я почти уверен, что это сделала Мэй-Мэй. Она была похожа на мадам Юй больше, чем сама мадам Юй похожа на себя сейчас. Цзян Чэн неловко пожимает плечами, буркает почти под нос: — Разное культурное наследие. Мы — продукты иной эпохи. — Я не говорю, что я недоволен или не ожидал этого, — уточняет Вэй Усянь, начиная открывать шкатулочки и вазочки на соседнем стеллаже, — просто… я не ждал вас всех увидеть снова. Но вы живы, пусть и с другой памятью и прожитым. Вы живы. И я рад вам. Он вздыхает, открывая очередную шкатулку и замирает всем телом. — Всё хорошо, — тут же звенит голос Чэнцин. — Наш жив. Наш вернулся. Наш найдет нас. И мы будем вместе с нашим. Вэй Усянь чуть расслабляется, отвечает спокойно: — Я знаю. Знаю. Не понимаю только, почему Мэй-Мэй не подчинилась моей воле и не вернула ленту в Гусу Лань. Он медленно достает из шкатулки вышитую облаками белую ленту со странными — кровавыми? — пятнами и наматывает на запястье привычным движением. — В Гусу Лань больше не носят лент, — тихо говорит Цзян Чэн, — они… не потеряли свой сакральный смысл. Просто устарели. Сейчас у них — кулоны. Вэй Усянь фыркает и сообщает: — Упустили столько потрясающего!.. Например, лентой можно было кого-то связать. Цзян Чэн смаргивает: — Так она же — символ контроля над собой. Вэй Усянь оборачивается с лукавой усмешкой и сообщает: — Иногда люди теряют контроль. Иногда они очень хотят потерять контроль. И смотрит с полным осознанием того, о чем говорит. Цзян Чэна отчего-то в жар бросает, он ворчит: — При Ланях так не пошути, любитель бондажа. — Бондаж? — с интересом повторяет Вэй Усянь. — Я узнаю, что это. А сейчас… мне нужна одежда, нужно вино и три дня тишины. Мне хочется вспомнить и забыться. Простишь мне это?.. Цзян Чэн только кивает. Как он может хоть что-то требовать у человека, вырванного из своего времени, добровольно, но потерявшего свой мир?.. Никак. Он и не просит.