Рапунцель. Ну очень запутанная история

      Мама присела перед ним на корточки, ее лицо, такое родное и любимое, казалось серьезным, почти печальным.       — Сань Лан… будь хорошим мальчиком и не уходи с этого места, хорошо? Обещаешь маме?       Её голос звучал тихо, но в нем чувствовалась твердость, не оставляющая места для возражений. Он смотрел в ее большие, темные глаза, чувствуя, как внутри нарастает непонятное беспокойство. Ему очень сильно хотелось вцепиться в длинную юбку из грубого хлопка, с выцветшим цветочным узором, и не отпускать ее ни на шаг. Но он лишь кивнул, сдерживая дрожь в голосе.       Мама оставила легкий поцелуй на его щеке, после нее ощущался слабый запах домашнего хлеба и травяного чая.        Она постучала в деревянную дверь, и сказала ждать, а сама улыбнулась, той самой, согревающей улыбкой, от которой на душе становилось тепло и спокойно, и быстро убежала, скрывшись среди узких улочек и ветхих зданий.       Мальчик растерянно посмотрел на дверь, за которой слышались неясные шаги и приглушенные голоса. Невольно он вздрогнул и испугался, словно маленький зверек, учуявший опасность, и тихонько спрятался за угол, в тень, надеясь остаться незамеченным.       Старая женщина, с лицом испещренным морщинами и сухими, скрюченными пальцами, еле слышно открыла дверь и осмотрелась, прищуривая узкие глаза. А потом недовольно фыркнула, ее голос прозвучал сварливо, как скрип старой телеги:       — Опять кто-то балуется. Вот попадутся они мне, получат!       Сань Лан вздрогнул от громкого хлопка, когда дверь с силой захлопнулась, отрезая его от матери и погружая в еще больший страх и неизвестность.       Ему нужно найти маму.       Да, она сказала ждать на месте, но…       На главной улице, видневшейся в конце переулка, что-то происходило. Слышались отрывки музыки, смех, звонкие выкрики.       Детское любопытство, неутолимое и всепоглощающее, медленно, но верно одерживало верх над обещанием, данным матери. Он сделал несмелый шаг, потом еще один, пока, наконец, не покинул назначенное место, ведомый призрачными звуками.       Выступали какие-то артисты. Их лица были густо накрашены, а наряды пестрели всеми цветами радуги. Вокруг них, словно рой пчел вокруг цветущего дерева, собиралось все больше и больше людей.       Если сначала мальчик искренне радовался ярким нарядам, смешным жестам и задорной музыке, то потом становилось слишком шумно и страшно. Толпа росла, люди толкались, кричали, стараясь лучше увидеть происходящее.       Маленький Сань Лан оказался зажат со всех сторон, чувствуя, как его сердце бешено колотится в груди. Было страшно потеряться, страшно быть раздавленным этой безликой массой.       Слишком. Ему стало слишком страшно, слишком шумно, слишком одиноко.       Слезы предательски потекли по щекам, смешиваясь с грязью, осевшей на его лице. Он хотел маму. Он хотел домой. Он хотел, чтобы все это прекратилось. Но толпа продолжала напирать, не замечая маленького мальчика, затерявшегося в ее бурном потоке.       Маленькому Сань Лану чудом удалось вырваться из цепких объятий толпы, протиснуться сквозь плотную стену тел. Но от этого лучше не стало, скорее наоборот. Свобода от давления не принесла облегчения, лишь усугубила чувство потерянности.       Он потерялся.       Где мама? Почему она его оставила? Неужели она больше не любит его?       Эта мысль, как ядовитая змея, заползла в сердце, оплетая ледяным кольцом ужаса. Мальчик отчаянно пытался отогнать ее, но она была сильнее. Боль шептала ему на ухо самые страшные вещи, заставляя маленькое тело содрогаться от рыданий.       — Эй… — его плеча кто-то аккуратно и нежно коснулся. Прикосновение было такое легкое, словно крыло бабочки.       Это была не мама. Ее руки, большие и сильные, всегда казались ему такими надежными, а эти совсем крошечные, едва ли чуть больше его собственных, но отчего-то очень теплые.       Сань Лан нерешительно поднял заплаканные глаза, с трудом фокусируя взгляд.       Перед ним стоял мальчик, чуть старше его, одетый в скромную, но опрятную черную накидку. В руках у незнакомца была маленькая книжка, переплет которой потерся от частого использования.       Сань Лан замер в нерешительности, чувствуя, как щеки невольно заливаются краской. Он никогда не общался с другими детьми, это всегда давалось ему с трудом.       — Возьми, — милый мальчик сам протянул ему книжку и положил прямо в его руки. Обложка была теплой на ощупь, а страницы слегка помяты, будто ее читали множество раз. Он инстинктивно взял ее, чувствуя себя немного смущенным. — Мне нравятся твои глаза.       Сань Лан удивился. Только мама так говорила о его глазах. Один из которых был кроваво-красный. Больше никто не находил в них ничего привлекательного, скорее наоборот, они часто отпугивали окружающих.       — Ты красивый, — вновь сказал маленький незнакомец и неожиданно обнял Сань Лана.       Объятие было теплым и искренним, совсем не таким, как он представлял себе общение с другими детьми.       Сань Лан не знал, что сказать, оглушенный этим внезапным проявлением доброты. Запах старой бумаги и чего-то неуловимо цветочного исходил от мальчика, обволакивая Сань Лана в кокон тепла и безопасности.       В момент объятий внезапно подул сильный, порывистый ветер, взъерошивая волосы и срывая с головы мальчика капюшон. Открылся вид на густые, шелковистые волосы каштанового цвета, которые были искусно заплетены в сложную и красивую прическу, украшенную изящными лентами и заколками. Виднелись тонкие пряди, обрамляющие нежное лицо.       А еще у мальчика были красивые сережки, висящие на тонких мочках ушей. Они состояли из тонких золотых цепочек, к которым были прикреплены яркие, словно капли застывшей крови, красные бусины. Сань Лан невольно залюбовался ими, пораженный их простотой и изяществом, а также тем, как они контрастировали с бледной кожей мальчика. В этих маленьких деталях было что-то завораживающее, что притягивало его взгляд.       Сань Лан, словно повинуясь невидимому зову, аккуратно и несмело прикоснулся к одной из сережек, легко коснувшись пальцем гладкой поверхности бусины. Он хотел лишь почувствовать шелковистость камня, ощутить его вес.       И неожиданно, словно под действием некой злой шутки судьбы, бусина соскользнула с цепочки и, кувыркаясь в воздухе, случайно упала прямо в ладонь Сань Лана. Он удивленно посмотрел на маленький красный шарик, лежащий у него на руке, ощущая его тепло сквозь кожу.       Что это — случайность, знак или просто дурацкая неловкость?       Сань Лан крепко сжал красную бусину в своем кулачке.       Тут мальчик прервал объятия и торопливо накинул свой капюшон обратно, скрывая лицо в тени. Сань Лан даже не успел толком разглядеть его черты, лишь мимолетное впечатление о ярких глазах и бледном личике.       — Прости, мне пора… Ты очень красивый, поэтому не плачь, — прошептал мальчик, его голос был тихим и немного дрожащим. Он помахал ему ладошкой, прежде чем быстро скрыться в толпе прохожих, словно убегая от чего-то или кого-то.       Сань Лан почувствовал укол совести. Он знал, что должен вернуть красную бусину владельцу. Честно, он очень хотел это сделать… но… какой-то маленький, неожиданно проснувшийся детский эгоизм не позволил ему сдвинуться с места. Что-то внутри него, словно маленькая жадная птичка, удерживало его от этого благородного поступка.       Он просто стоял и смотрел вдаль, пытаясь разглядеть мелькнувший в толпе силуэт мальчика, пока к нему не подошли...        К нему подошел мужчина тоже в накидке, но на этот раз в белой, и протянул руку.       Сначала Сань Лан испугался. Он подумал, что у него сейчас отберут и книжку, которую он держал в руках, и эту злополучную красную бусину, обвинят в краже или еще в чем-то.       Мальчик съежился, готовясь к худшему, но вместо этого мужчина аккуратно коснулся его макушки и погладил. Глаза мужчины были полны грусти, и он почти болезненно улыбнулся. Этот жест был полон сочувствия и понимания, словно незнакомец знал что-то, чего не знал Сань Лан.       — Идем.       Он мягко взял Сань Лана за руку и повел его обратно. Они прошли по пыльной дороге, мимо шумного рынка и оживленных перекрестков, пока не оказались у того самого скромного, но добротного здания, где совсем недавно, как казалось, в другой жизни, его оставила мать.       Только на этот раз мужчина не сказал ему ждать у двери, не приказал молчать и не двигаться, как жалкого котенка. Вместо этого он уверенно постучал в деревянную дверь, украшенную потемневшим от времени узором.       Спустя несколько томительных, тягучих мгновений, дверь медленно приоткрылась, и в щели показалось удивленное лицо пожилой женщины.       Загадочный мужчина, появившийся из ниоткуда и нарушивший привычный ход событий, склонил голову в знак почтения и произнес тихим, но твердым голосом:       — Позаботьтесь о нем.       Его передали пожилой женщине.       Сань Лан посмотрел в след мужчине в белых одеяниях, у которого в ничего не было, кроме какой-то белой маске в руке…       Или это не маска?       Сань Лан так и не разглядел этот предмет.       

***

      Сань Лан упорно не называл никому свое имя. Пока воспитатели не стали звать его просто Хунхунэр, за счет красных одежд в которых он пришел. Его это устраивало.       А потом, когда ему прочитали ту самую книжку, которую подарил мальчик. Он увидел по картинкам красивого демона в красных одеяниях и сказал:       — Меня зовут Хуа Чэн.       На удивление, никто из окружающих не заподозрил в этом имени ничего необычного. Возможно, они просто не знали легенд, а может, не обратили внимания на странное совпадение.       Имя Хуа Чэн быстро прижилось, как будто всегда было его. Однако для самого мальчика это было больше, чем просто смена имени. Это был клятвенный обет, обещание стать достойным того легендарного демона, чье имя он теперь носил.       В детском доме было тяжело.       Особенно, когда ты отличаешься внешностью. Его кровавый глаз никто не признал кроме матери и того мальчика. Поэтому, чтобы избежать насмешек и косых взглядов, Хуа Чэн часто ходил с повязкой на глазу, скрывая свою особенность. Он учился прятать свои чувства, держать дистанцию с другими детьми, и мечтал о том дне, когда сможет покинуть это место и найти свое настоящее предназначение.              Но в детском доме был один несомненный плюс, тонкий лучик света в серых буднях — запуск небесных фонариков.       Это была новая традиция. В тот же год, когда Хуа Чэн попал в приют, произошла трагедия: при загадочных обстоятельствах исчез всеми обожаемый наследный принц. Весть об этом потрясла всю страну, и в детском доме она отзывалась приглушенным эхом всеобщей скорби.       Хуа Чэн сам не мог толком объяснить, что он чувствовал по отношению к наследному принцу. Тот просто был, как небо над головой или ветер за окном — важная, но далекая фигура. Но, как и любому другому ребенку в приюте, Хуа Чэну безумно нравилось запускать фонарики. Он любил наблюдать, как хрупкие бумажные купола, подгоняемые теплым воздухом, взмывают в темное небо.       Хотя ему было жалко юного наследника. По обрывочным разговорам взрослых, он был не намного старше его самого, а уже исчез… его словно украли из жизни. Что с ним случилось? Где он сейчас? Грустно… очень грустно. Как он там, один, в темноте?       Но… если предположить, что наследный принц мог бы также, как и другие дети, дразнить его за глаз, то ничуть не жалко… хотя, будущий правитель должен быть добрым и справедливым, как говорили воспитатели.       Почему-то в сознании Хуа Чэна наследный принц ассоциировался с милосердной богиней, которую он видел на страницах потрепанной книжки. Мудрой, доброй и справедливой, способной защитить слабых и наказать зло. Образ принца был окутан ореолом идеала, далекого, но столь необходимого в этом жестоком мире.       

***

      — Хуа Чэн, это не твой фонарик, — произнесла старая воспитательница, чье лицо, испещренное морщинами, отражало многолетнюю доброту и сострадание. Она была единственной, кто не шарахался от его лица с одним глазом, единственной, кто видел в нем не уродца, а ребенка, нуждающегося в любви. — Ты перешел в старшую группу. Фонарики только для малышей.       Даже хорошее, когда-либо закончится.       — Я же месяц назад в нее перешел! — в голосе мальчика прозвучало отчаяние, смешанное с упрямством. Фонарик был не просто игрушкой, он был островком безопасности в бушующем океане одиночества.       Видно, женщина только грустно улыбнулась и собиралась что-то сказать в ответ, но не успела. Атмосферу в комнате мгновенно испортил едкий смех.       — Ой, тебе бы все равно бы не досталось, — злобно засмеялись мальчишки, их лица исказила зависть и злорадство. Они всегда старались задеть его, отнять у него хоть что-то, что могло принести ему радость.       — А ну брысь отсюда! Сегодня ваша очередь дежурить в столовой, — рявкнула старшая воспитательница, ее голос, властный и строгий, заставил мальчишек умолкнуть.       Они побаивались ее, зная, что она не потерпит непослушания. Злобно фыркнув в сторону Хуа Чэна, они поспешно удалились в сторону столовой, оставив мальчика наедине со своим горем и чувством несправедливости.       — Я уйду отсюда! — выпалил Хуа Чэн, его голос дрожал от обиды и решимости.       — Хуа Чэн, куда ты пойдешь, тебе всего одиннадцать лет, — вздохнула старая женщина, ее глаза наполнились тревогой.       — Не знаю, но тут оставаться не возможно! — отрезал мальчик, его кулаки сжались от гнева.       — Потерпи еще немного… когда станешь старше и сможешь работать… — попыталась уговорить его воспитательница, надеясь, что мальчик одумается.       — Я уже могу! Руки и ноги есть! — возразил Хуа Чэн, его голос был полон юношеского рвения и отчаянной надежды на лучшую жизнь. Он готов был на все, лишь бы вырваться из этого места, где его не любили и не принимали. — Я пойду работать и найду того мальчика!       Воспитательница вновь грустно улыбнулась. Ее морщины вокруг глаз стали еще заметнее, выдавая ее многолетний опыт работы с детьми, лишенными родительской любви и ласки. Она понимала его тоску, его стремление к чуду, но знала, что мир жесток и редко отвечает на детские молитвы.       — Ты же не видел его лица, тем более прошло столько времени… разве ты его так хорошо помнишь? — спросила она осторожно, боясь разрушить хрупкий мир, который Хуа Чэн построил в своей голове.       — Помню! Та книжка… и то, что у меня есть… я всегда буду его помнить! — ответил Хуа Чэн, крепко сжимая в руке небольшую красную бусину.       Это был его талисман, его связь с прошлым и надежда на будущее. В нем он видел отражение доброты того незнакомца и клятву, данную самому себе.       — Это мило… но фонарик я тебе все равно не могу дать, тут все посчитано… — вздохнула воспитательница, чувствуя себя виноватой за то, что не может подарить ребенку маленькую радость. Каждый фонарик был на учете, каждая монетка считалась, и выдавать их просто так было запрещено.       — Знаю… — тихо ответил Хуа Чэн, опустив голову.       В этот год Хуа Чэн просто наблюдал за фонариками издалека, как их запускают дети, как они взмывают в темное небо, словно маленькие звезды. Он стоял в тени, один, и его сердце наполнялось тоской и решимостью.       Как и следующий год, и следующий… который стал последней каплей нахождения его в детском доме.

***

      — Хорошо, горит! Скажи же, Хуа Чэн! — громко провозгласил один из задир, облокотившись о выщербленный край камина. Пламя отбрасывало пляшущие тени на его ухмыляющееся лицо.        Хуа Чэн как раз собирался подняться по скрипучей лестнице в свою крошечную спальню под самой крышей.       — Угу, — буркнул парнишка в ответ, стараясь не смотреть на них.       Он был смертельно уставшим. Сегодня он целый день вкалывал, как проклятый, помогая старому торговцу в паре кварталов отсюда. Тот обещал щедрую плату за тяжелую работу, но в итоге этот жадный скряга заплатил только половину оговоренного, ссылаясь на мелкие недочеты. Каждая мышца в его теле ныла от напряжения.       — Э, а куда ты идешь? Не хочешь посмотреть, что говорит? — усмехнулся другой задира, подталкивая первого плечом.       Хуа Чэн вымотался до предела. Всякое терпение иссякло, а тело буквально горело от усталости. Ему хотелось только одного — добраться до своей жесткой койки и провалиться в беспамятство.       — Отвали, — процедил он сквозь зубы, стараясь сдержать поднимающуюся волну раздражения.       — Уууу, какие мы грубые, — пропел первый задира, делая шаг ближе к Хуа Чэну. Он вытащил из кармана сложенный в несколько раз небольшой листочек и насмешливо поднес его к лицу парнишки.       На грязноватой бумаге были изображены богиня, закутанная в развевающиеся шелка, и могучий демон, тесно обнимающие друг друга в страстном порыве.       Это была его любимая картинка из собственной книжки. Он бережно хранил ее под матрасом, среди смятых простыней, как самое ценное сокровище, как осязаемое напоминание о мечтах и надеждах, которые, казалось, давно угасли.       — Что ты сделал?.. — прошипел Хуа Чэн, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя лишь ледяную пустоту.       Он сжал кулаки до побелевших костяшек, готовый броситься в драку, невзирая на усталость, сковавшую тело, и превосходящие силы противника, насмешливо взиравшего на него.       — Ой, да ладно, я избавил тебя от детской привычки. Тебе тринадцать, а ты до сих пор читаешь детскую книжку... И не просто читаешь, а еще и сам рисуешь эти глупости!       В голове Хуа Чэна все кипело, словно в раскаленном котле. Ярость, копившаяся внутри годами, подпитываемая обидами и унижениями, грозила вырваться наружу неудержимым потоком, сметая все на своем пути. Он больше не мог сдерживаться, больше не хотел прятать свою боль и уязвимость за маской безразличия.       И она вырвалась... не просто словесной тирадой или безвольным протестом.       Глаза его вспыхнули зловещим алым огнем, а вокруг тела начала клубиться темная энергия, заставляя воздух дрожать от напряжения.       Первый удар обрушился на противника молниеносно, застав его врасплох. Костяшки пальцев впились в плоть, и ярость, казалось, вытекала из него вместе с кровью.       Это был удар, направленный не просто рукой, а всей силой его души, пропитанной болью и отчаянием.       Противник пошатнулся, не ожидая такой силы, и Хуа Чэн, не давая ему опомниться, продолжил натиск, словно одержимый. Его движения стали быстры и непредсказуемы, словно танец смерти, исполняемый в тени. Он больше не чувствовал ни усталости, ни страха. Его вела лишь одна цель - заставить обидчика познать ту боль, которую он сам испытывал прямо сейчас.       Он бил и бил, пока до него не дошли крики воспитателей и других детей. Их голоса, полные ужаса и порицания, пробились сквозь пелену ярости, заставив его остановиться. Мир снова обрел краски и звуки. Он с трудом перевел взгляд на окружающих, понимая, что натворил.       Хуа Чэн посмотрел на обидчика. Лицо парня было все в крови, из разбитой губы сочилась тонкая струйка, глаз заплыл, превращаясь в багровый синяк. Но жалости не было ни капли. Лицо обидчика, даже изуродованное, казалось Хуа Чэну отвратительным. Оно напоминало ему все те издевательства и унижения, которые он терпел годами.       Вместо этого он встал, тяжело дыша, и брезгливо вытер руки о свою поношенную рубаху. Кровь оставила на ткани темные пятна.       - Хуа Чэн, что ты творишь! Тебя выгонят из детдома! - заверещал один из друзей пострадавшего, дрожа от страха. Его слова, полные паники, эхом отдавались в голове Хуа Чэна. Он знал, что его ждет наказание.       - Не выгонят, - только и сказал Хуа Чэн, глядя прямо в глаза кричащему, - я сам уйду.       В его словах не было вызова. Это было констатацией факта. Он уже давно чувствовал себя чужим в этом месте. Детдом, призванный стать домом, оказался лишь клеткой, где он задыхался от лицемерия и жестокости.       Единственное, Хуа Чэн жалел, что не попрощался с той доброй и старой воспитательницей. Ее в тот день не было, она уехала к внукам...

***

      Поначалу выживание на улицах казалось адом – холод, голод, постоянная бдительность. Но Хуа Чэн, с его юношеской упертостью и внутренним стержнем, постепенно привык. Научился распознавать угрозы, находить укромные уголки для сна, отличать съедобное от ядовитого.       Хуа Чэн изо всех сил старался зарабатывать честным трудом. Он брался за любую работу, которую мог найти: подносил воду торговцам, помогал грузить товары, подметал улицы.       Правда, старался.       И каждый раз его ждала новая порция разочарования. Недобросовестные наниматели обманывали его, недоплачивали за работу, а то и вовсе исчезали, оставив ни с чем. Но он не сдавался, продолжая упорно бороться за свое существование. Экономил каждую медную монетку, тратил деньги только на самую необходимую еду, стараясь растянуть скудный паек на как можно дольше.       Он знал, что бусина, подаренная ему когда-то тем маленьким мальчиком, стоит целое состояние. Ему говорили, что это драгоценный камень редкой огранки, за который богатые коллекционеры отдали бы огромные деньги. Но даже когда голод сводил живот, а слабость валяла с ног, Хуа Чэн не мог заставить себя продать эту драгоценность.        Это был не просто камень, это было единственное напоминание о том, что в этом жестоком мире есть место доброте и состраданию. Напоминание о том, что тот маленький и добрый мальчик существует, и что, возможно, где-то его ждет лучшая жизнь.       Как-то, проходя по шумному рынку, пестрому от товаров и криков торговцев, Хуа Чэн заметил, что повсюду продают яркие, красочные фонарики, предназначенные для празднования дня рождения наследного принца. Хотя... еще рано было до торжества.       Юноша остановился и долго смотрел на них, словно зачарованный. Все королевство готовится к торжеству, все будут запускать эти фонарики в честь принца... Почему бы и ему один не запустить, но в честь совсем другого человека, в честь того маленького и доброго мальчика, который однажды поделился с ним самым сокровенным?       Хуа Чэн пошел в тихий тенистый лес, подальше от городской суеты и людских глаз, чтобы там запустить свой фонарик. Ему бы хотелось запустить их не один, а сотню, тысячу! Ведь тот мальчик, наверняка, заслуживает всего самого лучшего, раз был так добр и милосерден к нему, бездомному мальчишке.       Хуа Чэн аккуратно зажег фитиль бумажного фонарика и, глядя, как он медленно поднимается в темное небо, едва слышно прошептал сам себе:       - Надеюсь, что у тебя все хорошо...       И где-то в этом лесу, за неприступной скалой, возвышалась высокая, словно устремленная в небо башня. На самом верхнем этаже, в одной из многочисленных комнат с высокими арочными окнами, жил тот самый мальчик.       - Жое, смотри! - тихо, но с неподдельным восторгом в голосе произнес паренек с длинными, ниспадающими на плечи волосами, уютно устроившись на широком каменном подоконнике.       Лунный свет мягко очерчивал его юное лицо, делая его похожим на ангела.       На коленях у него сидел маленький, пушистый зверек с белоснежной шерстью и умными, блестящими глазами. Жое – так звали этого зверька – внимательно следила за направлением, куда указывал ее любимый хозяин.       - Огонек! – промурлыкал мальчик, его голос звучал как тихий перезвон колокольчиков. – Я всегда вижу их только в свой день рождения… Но сегодня не мой день рождения…Что это значит?       Внизу, вдали, между деревьями, мерцал одинокий огонек, словно заблудшая звезда, упавшая на землю. Он был таким маленьким и далеким, но притягивал взгляд, словно обещал тайну.       Паренек еще долго сидел и наблюдал за одиночным светом, перебирая пальцами мягкую шерстку Жое. Он чувствовал необъяснимую тревогу и одновременно – волнующее предчувствие. Вдруг, тишину башни нарушил строгий голос, раздавшийся из темноты коридора.       - Солнышко! Что ты там делаешь?!       - Ничего! - поспешно ответил мальчик, вздрогнув от неожиданности.       Он быстро спрыгнул с подоконника, крепко прижимая к себе Жое, и обернулся в сторону голоса, пытаясь скрыть волнение. Тень от высокой двери, ведущей в коридор, скрывала лицо говорившего, делая его фигуру еще более внушительной и загадочной.        Макушки мальчика коснулась большая ладонь. Ее прикосновение было тяжелым, но вместе с тем чувствовалась в нем и ласка.       - Ложись спать, сынок... завтра тяжелый день.