депрессанты

глеб красивый, но бесполезный. не дружит с головой, но дружит с наркотой — а зачем? жизнь серая, ебаная. нейроотличный идиот. пусть соврет, что любит только одного и серафим был первым. или не говорит ни слова: всему виной в любом случае станет сидорин. глеб умеет вертеть ситуации в свою лишь сторону, несмотря на то, как сильно проебался бы он сам. если бы выпала хоть самая малая возможность, то серафим никогда не прикасался бы ни к алкоголю, ни к наркотическим всяким ебаным вещам. хотя, наркотики — не только порошок и таблетки. любовь своего рода тоже наркота. ещё и посильнее будет в некоторых случаях. дай лишь шанс стать твоей симфонией и болью. и серафиму снова и снова снится, как он с дозой перебарщивает — больница, мигалки и то ли смерть, то ли черт пойми что. а что, если смерть существо? а жизнь — это язвы на теле, и если умрет человек, то у смерти затянется рана. вдруг, в самом деле? раз за разом снами приходит то, после чего хочется всё бросить, но желания кажутся вскоре мимолётными и до пиздеца глупыми — без нужного количества дающегося дофамина, эндорфина и серотонина уже и не проживёт. экстази делает свое дело. серафим рядом с андреем сидит: спокойно даёт возможность волосы перебирать. почему бы и нет? в этом ничего такого нет, кроме факта, что заместо фёдоровича в таких действиях чтим глеб. это, наверное, плохо. правда комплименты глеб никогда не делал в этот счёт, а андрей целиком напротив — ему, кажется, нравится. серафим не особо расслышал. в своих мыслях сидит, шум в голове идёт, пытаясь отогнать всю тревогу. на деле, это к лучшему. — эй, слушаешь меня вообще? сквозь весь поток раздаётся эхом чужой голос снова. и андрей поднимает за подбородок на себя, заставляет выдерживать зрительный контакт: немой запрет отводить взгляд. и серафим, наверное, готов подчиниться. — говорю, мне очень жаль, что мы редко стали видеться. надо исправлять ситуацию, серафим. грустно, не поспоришь, но сидорин по-прежнему не ощущает большей вины за такие пробелы в общении. по существу вопросов будет легче андрея выбрать и пустить в свою жизнь ближе, но и как-то странно будет в миг один забыть про глеба. слишком непривычно пустыми будут ощущаться дни. сообщений-то с вопросом «сегодня есть чего интересного?» не будет в том случае, если осмелиться. а они, как-никак, слабовато греют душу — минимален сам факт того, что о нём помнят. и готовы увидеться. — правда? и серафим взгляда не отводит, так и выдерживает контакт зрительный, в этом ничего сложного не находит. — чего правда-то? ты о чём вообще, опять не слушаешь? — выдох со стороны андрея и руки с чужого лица, с чужих кудрей путаных убираются. пальцы обжёг, задумался, когда курил. теперь был только он, его одиночество и лишь дым сигаретный, горький и ужасно тошнотворный. у андрея же тоже болит, но опустим, кому-то разве интересно слушать истории о грусти? и если не может сказать — не поймут, не хочет кричать — ничего не исправить, то пусть тишина не опорочит. они вдвоём уж давно не такие, как раньше: особая искренность не приветствуется. не так открыты, как это было до, заняты своими собственными делами и никто друг другом даже не интересуется. обидно и больно. а, может, просто стоит отдохнуть: вдруг, станет легче? что-нибудь да и изменится? смотри, мы горим, сгораем, как две последние спички в коробке. — слушаю я, просто слова твои звучали, знаешь… — пауза, подбирает фразы и думает, как бы правильно объяснить свою мысль. — так, будто ты скучаешь сильно. это правда? взгляд от серафима отводят: теперь фёдорович в пустоту куда-то глядит. за себя и свои слова становится в момент стыдно. надо было адекватно слушать, а не игнорировать всё вокруг происходящее. на реверсе стоят песни и андрея, и глеба. составил себе какой-то странный плейлист и слушает днями-ночами, втыкая в потолок. уже до тошноты текста выучил: у пиро они гораздо тяжелее побудут, нежели у викторова. ну конечно, отлично же сравнил — один наркоман, до безрассудства глупый придурок, пишущий текста о неразделённой любви, закладках и сексе, а другой — поумнее будет, аккуратен в своих действиях, хоть и тоже является бывшим наркоманом. совсем-совсем давно ещё было, они только тогда начинали общаться. бросил андрей быстро: кажется, серафима сжирает зависть. я бегу, я у края почти, ищу доступ к тебе, но замок закодирован. я допирую в грязную кровь твои чёрные слёзы. целый мир — это галлюцинация, и мы никак не вывозим. и мир, по-сути, правда галлюцинации одни сплошные. как же всё-таки андрей, чёрт возьми, безмерно прав практически каждой строкой своего творчества. у него текста красивы, умны и темы хороши. — да, всё-таки надо почаще начинать видеться… пробует тишину разбавить, нагнетающую обстановку убрать. и без того хуёво. а само обещание, может, и просто пустое. но хочется, чтобы не оказалось таким. кажется, должно стать лучше, если найти время и на других людей, проводить с ними свои моменты жизни и прекращать думать не о тех. между глебом и серафимом нет ничего. буквально пустота. даже не резкий обрыв после чего-то хорошего. просто если бы выпал шанс, то никогда бы не пускал в жизнь свою настолько гнилого человека. ни одного слова не мелькало, что любят друг друга: не должно было даже. потому что не в отношениях. хотелось бы думать, что серафим в толпах больше не ищет глеба: он и не был никогда его личным. стал лишь фигурирующей личностью в песнях, имя которого вслух не узнает никто. да он и сам не узнает. любовь — тюрьма, и клетка, и сочная боль. любил как приговор, ни к кому таких эмоций и чувств ещё не пытал. но, кажется, было наплевать на боль и последствия. — извини. на выдохе тяжёлом говорит серафим, взгляд в пол направляя.