Скрытый ото всех, усопший в сосновых иголках

      Вы когда-нибудь влюблялись в незнакомца? Кажется, в этом есть что-то небезопасное, безрассудное, жуткое и совершенное. Но, можно подумать, у меня был выбор. Я не выбирал заинтересоваться им, точно так же, как и год назад не выбирал, вызвать интерес в другом незнакомом мне человеке. Лишь до последнего верил, что между ними двумя не протянуто никакой невидимой нити сходства, зацепившись за которую, я обязательно оступлюсь и упаду. Это было бы так глупо — без оглядки бежать, чтобы вернуться в объятия к исходному. Намного позже я пойму, что именно так и устроена человеческая психика. Она нацелена на самоуничтожение личности, на вечное попадание в ловушки. И вот наконец, я буду лежать израненный в чужом доме, и думать — почему не убил себя раньше, когда это еще было возможно?       День плавно подходил к своему завершению, а я так и не мог найти в себе силы подняться с пола, уже даже не ощущая спиной холода. Взгляд упирался в окно, где виднелось лишь грозное темно-синее небо, от его тяжести хотелось укрыться, перевернувшись на бок. Комната погружалась во мрак, скрывая от глаз силуэты предметов, а воздух становился отчего-то колким, будто кто-то рассыпал мелкие стеклышки, и они зависли в пространстве где-то под потолком.       До моих ушей доносился скулеж, тихо, словно через толщу воды. Этот звук был здесь всегда, но я решил обратить внимание только сейчас, когда стемнело. Темнота ведь дарит чувство безопасности. Сопя и вздыхая, я встал, прикладывая немалые для того усилия.       В ванной тускло горела лампочка, я нагнулся, чтобы подобрать с пола поводок и ненароком покосился на отражение в зеркале, никак не ожидая увидеть в нем каких-либо монстров помимо себя. С недельной щетиной я все меньше походил на маленького мальчика, коем и не являлся. Это понимание рождало лишь больше поводов для ненависти, больше вопросов. Если ты такой здоровый парень, почему не смог защитить себя? Почему играл роль мальчишки?       Не в силах стерпеть зрительного контакта с этим зверем, я опустил глаза, натягивая на холодные кисти рукава синего свитера, цепляя пальцами распустившиеся края. Торчащие нитки, затхлый запах. Плесень, в которую я превратился. — Ну, Уинстон, мальчик, сейчас пойдем.       Открыв дверь, за которой все это время скулил и царапался мой фокстерьер, я быстро нацепил на него ошейник, пока пес радостно прыгал вокруг меня. Я из прошлого убил бы себя за то, что держу Уинстона весь день взаперти, чтобы тот не мешал мне. Но, по правде, теперь мне было все равно даже на это.       Стоя в прихожей, я надел ботинки и черную джинсовку, стараясь лишний раз не допускать никаких посторонних мыслей, которые могли бы помешать моему выходу за пределы квартиры. Раньше с этой задачей справлялись наушники, но то беззаботное время прошло, теперь мне приходится держать ухо в остро и нервно оборачиваться на каждый шорох. Ведь если я не буду слышать окружающий мир, паранойя съест меня заживо. Больше всего я боялся, что буду стоять, пребывая в своих мыслях, и в этот момент кто-то подойдет сзади и положит руку мне на плечо. По тяжести руки я сразу пойму, что это его рука, и пути назад уже не будет.       С хлопком закрыв входную дверь, мы с Уинстоном прошли в лифт и спустились на первый этаж. Было хорошо иметь хоть какого-то спутника на своей стороне. Пес был предан, не осуждал ни единого моего действия, и всегда терпеливо ждал меня, как и было положено псу. Но с другой стороны, он был моей ответственностью, из-за него я просто не мог взять и исчезнуть, а порой очень хотелось.       Моя жизнь не всегда была такой мерзкой и безысходной, я знал это. Она начала становиться такой, вроде как, пол года назад, и сейчас дошла до критических показателей. Но вот только все, что было до этого, я иронично не помнил. Все хорошее и нормальное было стерто, не существовало для меня больше.       Ноябрьский ветер был холодным и грубым. Удивляло, что я все еще могу это почувствовать, и еще от чего-то хотелось плакать. Скорее всего от обиды за то, что я собрал все свои последние силы, чтобы выйти наружу, а мир словно был не рад этому и хотел прогнать меня прочь. Словно бы я был нежеланным ребенком.       Но, наверное, я обижался вовсе не на погоду. На жизнь или на Бога, что позволил такому со мной случиться. Слезы действительно скапливались в уголках глаз, и тогда я возвращался к своему отражению и раздражался от того, как глупо выглядели слезы на лице взрослого мужчины. Особенно глупо, потому что я сам был виновником своего горя. Это я не смог за себя постоять. Это я проиграл себя дьяволу.       Мы обогнули парк пестрящий фонарями, и зашагали вокруг многоэтажек по темным тропинкам. Я пытался отвлечься на Уинстона, проникнуться его безрассудной радостью и резвостью, но у меня не получалось. Все о чем я только мог думать — это мои собственные кривые шаги и нескончаемые вопросы — «почему?».       Все могло бы быть лучше сейчас, позаботься я о себе ранее. Но теперь я никогда не узнаю. Вернусь домой, накормлю собаку, запру ее в комнате и все опять, по новой, изо дня в день, до тех пор, пока не умру. Может мне не стоит ждать так долго, может стоит закончить все уже сейчас, привязать пса к фонарному столбу, прийти домой и закончить.