Скрытый ото всех, усопший в сосновых иголках

— Каким бы животным ты хотел быть?       Мы лежали в полной темноте на его кровати. Собственноручно я помог Джерарду упаковать оставшиеся вещи, убеждая себя в том, что переезд это здорово, и у него тоже, как и у меня, начнется новый этап жизни, которого он заслуживает. Что в резиденции для художников, ему будет гораздо лучше и продуктивнее, чем в нашем унылом загнивающем райончике. — Животным? Ну жирафом, наверное — С усмешкой произнес Джерард. — Почему жирафом?       Мы говорили тихо, но звуки все равно эхом разлетались по пустой комнате. Воздух из-за этого казался таким пустым и объемным, что дышать было как никогда приятно. Свежий ветерок из приоткрытого окна, или щели в окне, я так и не разобрался, с легкостью заполнял собою всю комнату, больше не спотыкаясь о посторонние предметы. — Ну, у них длинная шея. — Мы рассмеялись, и этот смех наполнил пространство, словно кто-то уронил на пол горсть леденцов, и они со звоном раскатились по полу. — А ты? — Не знаю. — Я задумался — Наверное, я был бы олененком, который вечно прячется в деревьях от хищников. — Ты ведь знаешь, что со временем все оленята превращаются в оленей, и у них вырастают рога? — Мягко произнес мужчина — Прямо здесь, на макушке. — Джерард развернулся ко мне и продемонстрировал, приставляя два пальца к моему лбу, как рожки.       Он усмехнулся, но глядя в мои глаза, почему-то стал серьезным, нахмурив лоб. От вида его морщинок мне делалось спокойнее. Они были прямым доказательством того, что он живой человек, который способен чувствовать. Мне даже хотелось дожить до его возраста, чтобы понять, каково это — быть таким взрослым, когда многое уже позади, так далеко, что уже не доставляет боли, но все еще не знаешь, чего можно ожидать от грядущего дня. — Все не могу понять, какую роль сыграл в твоей жизни, чья это роль. — Откровенно признался мужчина — Но она явно не такая большая, как ты о ней думаешь.       Тишина затопила все, я мог слышать свое сердцебиение, зная, что оно такое стыдливо громкое, только до тех пор, пока я так юн. — Ты изменил мою жизнь. — Произнес я самые честные слова, что когда либо были адресованы художнику. Джерард придвинулся, чтобы поцеловать меня в лоб, убирая непослушные пряди волос.       Я чувствовал, как он засыпает, как замедляется его дыхание и обмякает тело, окутанное пеленою сна. Я гладил руками его спину, обнимая, ощущал животом его тепло, и грезил никогда не разлучаться. Он был для меня всем, при этом оставаясь незнакомцем.       Темнота съедала страх, я дышал в его плечо, утопая в мягком обволакивающем чувстве, в отсутствии, блаженном отсутствии боли. Если бы я умел рисовать, то перенес бы этот момент на картину, чтобы навечно застрять в нем, застрять как в зыбучем песке и больше никогда не возвращаться наружу. И пусть время остановить было нельзя, я знал, что теперь навсегда во вселенной будет существовать этот момент забытья и спокойствия.       Мне бы хотелось не спать всю ночь, чтобы не упустить ни секунды удовлетворения, впитать в себя как можно больше этих ощущений, словно они сделали бы меня более полноценным, законченным. Но вскоре, я и сам не заметил, как погрузился в нежный сон.       В последние минуты прощания мы совершили обмен — Джерарду достался ключ от моей квартиры, чтобы он смог напоследок зайти попрощаться с Уинстоном, уходя, опустив ключ в почтовый ящик. А мне — ключ от его, чтобы до прихода риэлтора, я смог в последний раз посидеть на его кухне и в последний раз выпить его кофе, который он на скорую руку сварил для меня, склоняясь над плитой, закутанный в пальто, когда такси до Вермонта уже ждало его на улице.       Я до последнего сидел там, лил слезы, выкуривая сигарету за сигаретой, и обводил пальцем контур чашки с остывшим кофе, пытаясь высечь его отпечатки пальцев на своих. Вернувшись в свою квартиру, меня встретил Уинстон, пес был радостнее чем обычно, прыгал мне на ноги и принялся облизывать лицо, когда я взял его на руки. На кухонном столе меня ждал сюрприз в виде пригласительного на выставку «Осенний пейзаж», сегодня в пять, а так же сюрпризом был мой холодильник.       Когда я открыл его, по привычке ожидая увидеть пустые полки, откладывая походы в магазин, на меня глядели упаковки со свежими ягодами, яйца, молоко, масло и все та же несчастная пачка замороженных вишен. Мне стоит научиться совершать задуманные действия, как только мысли о них приходят в голову.       Поднимаясь на верхний этаж, где проходила выставка, я поймал свое отражение в зеркальном лифте. Мои глаза забавно покраснели и опухли от слез, которые с утра так и не останавливались. Я хотел выбрать какой-то презентабельный наряд для такого мероприятия, подумав, что идти в свитере, в котором я был изображён на картине, было бы крайне тупо, но в конечном итоге, так и не нашел что-то лучше него.       Джерард оказался прав, когда говорил, что с террасы будет открываться красивейший вид на город. Несмотря на то, что листва с большинства деревьев облетела, на фоне общей серости пейзажа, все равно выделялись яркими пятнами самые стойкие из древесных представителей. Сегодня город окутывала полупрозрачная дымка, В тумане прятались верхушки высоток и неприглядные участки дорог.       Так же, Джерард оказался прав, говоря о том, что наша картина будет выделяться среди множества однотипных полотен. Я даже не сразу нашел ее, пришлось пройти мимо многочисленных изображений кленов, берез, корзин с яблоками, тыквенных полей и покосившихся деревянных домов. Все это сливалось в один поток желто-оранжевого, и в глазах уже рябило.       Она одиноко висела на перпендикулярной стене, отделенная от всего этого праздника жизни, и заслуживающая экспозицию другой сложности. Она не вписывалась, тем и была хороша. Я застыл вглядываясь в лицо мальчика, который был мной и мной не был. Мне было так искренне жаль его, ведь тогда он еще не знал, что ждет его впереди, не догадывался о том, что жизнь представляет собой вечную череду взлетов и падений, о том, что то, насколько сильно тебе может быть плохо, означает лишь то, насколько хорошо будет потом.       Картины в музеях трогать было запрещено, но я все равно решительно протянул руку, кончиками пальцев сливаясь с работой, зная, что никакой Джерард больше не появится из-за угла и не скажет мне, что краска еще не засохла.       На ощупь он был холодным, как упавшее хвойное дерево, шероховатым, как тысячелетняя кора.       Он — скрытый ото всех, усопший в сосновых иголках.