Mon Bonheur

Воздух в просторном помещении пропитан запахами водки, гренадина и дорогих духов, а от сценического дыма у Кевина уже начинает кружиться голова. Он допускает мысль, что кружиться она может еще и от того, что ел он в последний раз сегодня утром, а время на часах движется к полуночи, — но это вряд ли: он и раньше мог спокойно выдерживать день на протеиновых батончиках и воде, не мог его организм внезапно дать слабину. Кевин чувствует себя некомфортно, сидя здесь, в этом углу с Рико, пока тот общается с каким-то коллегой из звукорежиссёров: сам Кевин не слишком любит новые знакомства, даже на подобные вечеринки с радостью бы не ходил, если бы не Рико, который везде водит его с собой, как дрессированную собачку, — и поэтому за те девять лет, что он играет в «Грозовом перевале», Кевин почти не успел узнать никого из окружения Рико. Да и его окружение — совсем не то, что было бы Кевину близко, — он предпочитает людей попроще, искреннее. Кажется, как будто сейчас выбора у него особенно нет. Он оглядывает зал, чуть щурясь, пытаясь сквозь мерцание флуоресцентных ламп и софитов разглядеть остальных: вот Тея, сидит в своём длинном чёрном платье в обтяжку за барной стойкой, строит глазки бармену — в её стиле; Натаниэль — болтает с кем-то у противоположной стены, и его скучающий вид говорит о том, что парень рядом с ним — очередной фанат великого и ужасного Рико, который через Натаниэля хочет узнать побольше о человеке, на фотографии которого дрочит по ночам. Кевин морщится. Прикрывает глаза, пытаясь унять пульсацию в веках. Он не понимает, отчего так стучит сердце, если он даже не пил алкоголь: в его бумажном стаканчике — апельсиновый сок, и его тошнит от одного запаха водки. Как же он ненавидит эти мероприятия. Если бы было можно, Кевин бы всю жизнь провел в двух местах: в студии и на сцене. Предпочтительно — в студии даже больше. Кевин любит писать музыку, подбирать барабанные партии к риффам гитар, записывать что-то и сводить дорожки, сидя за огромным экраном компьютера в наушниках до тех пор, пока не начнет болеть спина. Кевин любит размеренный стук метронома в ушах, любит звон тарелок, когда одновременно бьешь по крэшу и чайне, любит россыпь опилок от барабанных палочек на плотном ковре под ногами. Любит даже таскать железо и малый в чехлах: в конце концов, не такие уж они и тяжелые, когда идешь по парковке от машины к концертному холлу. Гораздо тяжелее — мысли о грядущем выступлении и публике, которая будет на него смотреть. Его ненависть к выступлениям началась не сразу. Барабаны и нотный стан были частью его жизни с самого детства, ещё когда мама была жива и часто играла на синтезаторе дома. Потом её не стало. Кевин попал к опекуну — а позже и приемному отцу, — с которым прожил до двадцати одного года, но даже в двадцать один так просто уйти ему не дали, потому что после выпуска из университета он оказался в одной музыкальной группе со своим сводным братом. Кевин всегда хотел играть. Музыка была его страстью, он умел слышать ритмы там, где слышать было нечего, он настукивал темп собственных мыслей, когда ездил в метро и гулял по улицам, он был по-настоящему талантливым — и у него была ровно та настойчивость и любовь к музыке, которая помогает сплавить талант с упорной работой и приводит к успеху. Но всегда было что-то, что выступало против, какая-то сила, будто противостоящая Кевину и его желаниям, стремлениям — тому, что ему важно и нужно. Так, никто не позволил ему поступить ни в консерваторию, ни хотя бы в музыкальный колледж — он отучился на экономиста, все свободные от учёбы часы проводя в зале, где они репетировали с их самодельной группой. Он находил отдушину не в лекциях, а в нотах, размеренном звоне хай-хэта и в отбивании ритмов палочками на малом барабане. Потом — его голос, Кевин с самого детства обладал хорошим слухом и сильным голосом, но его ошибкой было делиться своими наблюдениями с Рико. Рико мечтал стать великим вокалистом. Звездой мира музыки, которую будут узнавать на улицах. Он ни за что не позволил бы Кевину затмить его, —сейчас Кевин уже это понимал, — и приёмный отец Кевина, Кенго, быстро отдал Кевина на занятия вокалом. Тогда Кевин был счастлив — но счастье его улетучилось сразу, как он понял, что преподаватель явно делает что-то не так. Однако ни Рико, ни Кенго не внимали его жалобам, хвалили его голос до поры до времени, заставляли Кевина думать, что он сходит с ума, если слышит своё пение и находит его отвратительным. Его голос терял привычную силу и глубину, что-то происходило, и он догадывался, что дело в упражнениях, но не обладал должными знаниями, чтобы это подтвердить. Спустя два года занятий вокалом Кевин перестал ходить на них. Они вернулись к этой теме ещё двумя годами позднее, когда начали создавать группу: тогда Кевин попробовал себя в роли вокалиста, но Рико тут же скривился. Несколько дней Рико упрямо твердил Кевину о том, как отвратительно он поет, о том, что те занятия вокалом совсем не помогли, потому что голоса у Кевина не было изначально, ничего бы ему не помогло, да и вообще — какой смысл высовываться, когда ему дано все, чтобы стать превосходным барабанщиком? Кевину было девятнадцать, и, конечно, он ему поверил. И вот, девять лет спустя Кевин пришел к успеху, к которому стремился прийти — ему не помешали ни приемный отец, ни жизненные обстоятельства. И пусть он до сих пор находится рядом с Рико, от компании которого мечтал избавиться ещё в университете, сейчас он очень успешен: играет в одной из самых популярных групп современной музыки, пользуется уважением в кругу барабанщиков, а аудитория на их концертах с каждым разом становится больше. Это Кевина и пугает: выступать перед таким количеством людей порой кажется ему пыткой. И хотя он и без того спрятался за широкими спинами остальных музыкантов, укрылся в тени барабанной установки, ему всегда кажется, что зрители смотрят прямо на него — и видят каждую мелочь, каждый недостаток, что он не углядел в зеркале гримёрной перед выходом на сцену. Он убежден, что те замечают его нелепые взмахи руками, барабанщик должен двигаться совсем не так, должна быть грация, они замечают его чуть согнувшуюся спину, которая напрягается от волнения, замечают нелепые выражения на его лице, когда он перестаёт его контролировать и расслабляется, отдаваясь музыке. Каждый раз, когда он спохватывается и осознает, как по-дурацки выглядит, на него накатывает волна стыда, а в голове насмешливо звучит знакомый голос Рико. Звучат его ехидные слова о неудачной прическе, о том, как Кевин неумело обращается со своим телом, о том, что он не чувствует собственных габаритов и ходит, как слон в посудной лавке. Когда эта волна с головой накрывает его прямо посреди выступления, Кевину стоит огромных сил не бросить всё прямо здесь, на этой ноте, и не сбежать. Но он играет дальше — и доигрывает концерт. Каждый раз. Ему стоило бы гордиться собой за такое, но обычно он лишь стыдит себя за то, что дал слабину. Он не имеет права на такое. Он всегда отлично справлялся. Да, пожалуй, его ненависть к самому себе во время выступлений не всегда была такой сильной. Ведь, если отбросить все эти мысли, он любит играть в больших залах, когда яркие софиты перекрывают вид шумной толпы, а звук настроенной барабанной установки раздается по всему залу гулким рокотом и звоном. И Кевин любит адреналин, любит бросать в толпу палочки, любит слышать крики и аплодисменты. Вот только в последние годы всё чаще он думает, что эти крики — критика его внешнего вида и манеры поведения, а аплодисменты предназначены лишь Рико, главной звезде этой группы, ведь это с его лицом плакаты висят над кроватью каждой уважающей себя девушки пятнадцати-шестнадцати лет. В последние годы голос Рико в его голове заглушить практически невозможно, а комментарии от Рико в реальной жизни уже вошли в привычку. Если Кевин перед концертом не услышит замечание своей прическе, рубашке или внешнему виду, концерт наверняка пройдет неудачно. Поэтому выступления для него превращаются в мучение и бесконечную попытку убедиться, что он хорошо выглядит. Даже если его не видно из-за расстояния и защитного пластика между барабанной установкой и остальными музыкантами. Даже если Нейт перед концертом сказал ему, что он выглядит потрясающе. Даже если его самого блевать тянет, когда он смотрит на себя в зеркало… Взгляд Кевина падает на знакомое лицо, и все негативные мысли тут же вытесняются из головы. Жан Моро — солист «Взлётных огней» — подходит через зал к бару под руку со своей бас-гитаристкой, Рене, и Кевин невольно сглатывает, отмечая его сегодняшний образ: обтягивающая тело полупрозрачная кофта в сетку, из-за которой его изящные руки и длинные пальцы особенно бросаются в глаза, штаны из лакированной кожи на подтяжках, даже сквозь темноту и огни Кевин замечает, что у него подведены глаза, а вьющиеся волосы аккуратно уложены гелем. Кевин выглядит этим вечером так же, как и всегда — как и все они в «Грозовом перевале»: единственные допустимые цвета — чёрный и алый, строгая рубашка, застегнутая на все пуговицы, пиджак — только для мероприятий, выглаженные брюки. И туфли, конечно: Челси, начищенные до блеска. Волосы были уложены гелем в начале вечера, но давно уже растрепались, и теперь Кевин отчаянно пытается их поправить и придать им божеский вид, хотя Жан даже не смотрит в его сторону, и вообще, Кевина мнение Жана волновать не должно. Но — волнует. Его вообще сильно волнует чужое мнение, когда дело касается его внешности, но мнение некоторых людей кажется ему особенно важным. К таким людям и относится Жан Моро. Кевин знает его давно, почти десять лет — и все эти годы они общаются. Иногда это сложно, особенно — делать вид, что они вовсе не знакомы, когда рядом Рико или толпа фотографов. Но каждый раз, когда Кевин видит его, изнутри он наполняется теплой благодарностью за то, что еще есть люди, помимо его коллег по группе, которые искренне хотят с ним общаться, несмотря на его манеры, внешность и нелепость. Жан и Рене болтают о чем-то возле бара. Жан потягивает из своего стакана что-то, издалека похожее на колу, но наверняка смешанное с виски. Кевин от нечего делать — Рико не прекращает болтать, уже зевать хочется от скуки, — оглядывает помещение в поисках остальных участников «Взлетных огней»: он обнаруживает Аарона, ритм-гитариста, недалеко от диджейской будки вместе с менеджером их группы, Кейтлин. Ники Хэммик, в мире музыки известный своими яркими партиями на клавишах, как и всегда, окружён компанией самых разношерстных музыкантов, и на его лице — неизменно яркая улыбка. Кевин вздыхает. Опускает взгляд в пол. Невольно поднимает его снова и вновь смотрит на Жана, вдруг обнаруживая, что тот смотрит в ответ. Когда они ловят взгляды друг друга, Жан лишь без улыбки кивает, сухо приветствуя его, и Кевин отвечает ему таким же коротким безэмоциональным кивком. У них есть правила, и они оба знают, что их не стоит нарушать. Их музыкальные группы считаются враждующими: Жан — единственный солист из всех современных групп, которому удается порой побить Рико по просмотрам и прослушиваниям. «Грозовой перевал» всё ещё более популярен, но у этих групп просто разная аудитория: взрослые и осознанные слушатели «Взлётных огней» ни в какое сравнение не идут с разношерстной публикой, что скандирует имя Рико. Но для всего музыкального сообщества, для всех фанатов, для СМИ и интернета эти группы враждуют, борются за первенство, — и обе стороны тщательно поддерживают этот имидж. Жан и Рико неизменно обмениваются презрительными взглядами при встречах и даже не пожимают друг другу руки, Теодора на всех интервью недвусмысленно намекает на некачественную игру Рене, Кевин и Нейт — придерживаются нейтралитета и просто избегают всяческих контактов с их «врагами». Впрочем, почти никому не приходится притворяться: отношения между участниками групп и впрямь натянутые. Кевин знает мало людей, у которых по-настоящему хорошие взаимоотношения с Рико, и чаще всего это те люди, которых Кевин предпочел бы не знать. Притворяться почти никому не приходится — но двое человек всё же вынуждены сохранять холодность друг с другом, хотя, окажись они наедине, с радостью обсудили бы последние новости и поговорили про музыку. Это Жан и Кевин: друзья вот уже много, много лет, Кевин впервые встретил его, когда ему было девятнадцать, и они умудрились сохранить эту дружбу, даже когда между группами случился раскол и в СМИ их стали демонстрировать исключительно как враждующих между собой. И Кевин, и Жан успешно справляются. Поэтому и сейчас Кевин не удостаивает его даже улыбкой, хотя на деле с удовольствием поговорил бы с Жаном вместо того, чтобы сидеть здесь без дела, словно собака на привязи, и слушать эти пропитанные лицемерием разговоры о деньгах. Вечер тянется. Мучительно медленно — тянется, как раскалённая на солнце резина. Кевин тихо извиняется и отходит в уборную, по дороге выбрасывая стаканчик с недопитым апельсиновым соком, который нагрелся и стал невкусным. Он мог бы списать это на совпадение, но Кевин в них не верит: в уборной, уткнувшись в телефон с сосредоточенным видом, стоит Жан Моро. Кевин удивляется, как он умудряется выглядеть так потрясающе даже в гребаном общественном туалете. Всё та же полупрозрачная кофта, оборки рукавов перехватывают тонкие запястья. Уложенные гелем волосы слегка растрепались, прядь спадает на лоб забавной кудряшкой, и Кевин сжимает зубы, ощущая внезапное (и совершенно глупое) желание коснуться этой пряди. Еще одна деталь в образе Жана — пирсинг. Кевин может твердо сказать, что Жан его фанат, потому что у него проколоты уши, крыло носа, обе брови, губа и язык — по крайней мере, прокол языка Кевин заметил совершенно случайно, и с тех пор не мог избавиться от глупых мыслей. Пирсинг уже стал частью его сценического образа, но Кевин помнит, что Жан любит его и в повседневной жизни. В такие моменты Кевин слегка жалеет, что ему самому по контракту группы не позволены ни преобразования тела, ни проколы. Жан поднимает голову. Кевин этого не ожидает, но на лице Жана вдруг появляется улыбка. Не перестаёт удивлять, как легко этот мужчина может показывать свои настоящие эмоции. — Кевин! — он убирает телефон в карман и тут же шагает к нему. Протягивает руку, быстро обнимает за плечи. — Рад тебя видеть. Ощущение, что только здесь мы и можем нормально поговорить, — он фыркает. Кевину всегда трудно подбирать слова в разговоре с ним: кажется, что сказанное прозвучит недостаточно хорошо. Жан для него — человек, давно успевший стать на ранг выше, и, каким бы известным ни был сам Кевин, Жан всегда будет его превосходить. В самом лучшем из смыслов: Кевин правда им восхищается. Но не чувствует себя с ним на равных. — Это точно, — слабо улыбается он. Жан тем временем снова достает телефон, потому что тот беспрестанно вибрирует; хмурится, глядя в экран, а потом выключает звук. — Слушай, я так хочу отсюда свалить, — бормочет он, качнув головой. — Ты занят? Не хочешь со мной? — Но… — Кевин спотыкается о слова, — но мы же не.? — Да плевать, — Жан отмахивается. — Отведу тебя в одно кафе совсем рядом со стадионом, там никто даже не пикнет. Кевин решает ему довериться. В конце концов, ему особенно нечего терять — может, если их и заметят, это наоборот привлечет к группам побольше внимания? Тогда Рико, может, даже не станет наказывать его за нарушение договора группы. Да: Кевин никогда не говорил об этом Жану, но в обновленном договоре, который подписывал каждый участник «Грозового перевала», есть и весьма абсурдные пункты. Например, двадцать девятый: не общаться и не взаимодействовать с участниками музыкального коллектива «Взлётные огни». И этот пункт должен соблюдаться со всей серьезностью. О наказании Кевин может лишь догадываться, но проверять ему определённо не хочется. Впрочем, сейчас, когда Жан протягивает ему ладонь, это не имеет значения. Кевин берет его за руку, его ладонь теплая и сухая, и Жан ведёт его за собой какими-то незнакомыми коридорами большой арены к одному из чёрных выходов. На улице — еще теплый сентябрьский вечер. Жан сжимает его ладонь крепче и быстро тянет за собой к переходу, а после они оказываются внутри уютного паба. В помещении темно, тёплый жёлтый свет ламп льётся с потолка, на стенах висят неоновые вывески и винтажные фотографии — они словно с помощью машины времени перенеслись в шестидесятые, на носу убийство Джона Кеннеди, а в закусочных подают вкусное пиво. Время близится к полуночи, так что посетителей практически нет, и Жан, фамильярно поздоровавшись с владельцем, уверенно ведет Кевина к столику в углу, скрытому от чужих глаз высокими спинками диванов. Сам он устраивается на диване по-хозяйски, закидывает ногу на ногу, тогда как Кевин осторожно садится напротив и боится пошевелиться. Жан смотрит на него с насмешливой улыбкой, а потом тихо смеётся. — Ты милый, — говорит он вдруг, и Кевин часто моргает, пытаясь понять, должен ли он засмеяться. — Я так рад, что мы с тобой пересеклись сегодня. Соскучился по нашему общению, — продолжает Жан, окончательно заставляя Кевина покраснеть, — отвратительный день. И это только начало фестиваля. — Что-то случилось? — Кевин хмурится, радуясь возможности сменить тему. Жан смотрит на него с прищуром, словно раздумывает, стоит ли ему говорить. — Эндрю. Наш барабанщик, — начинает он медленно, но их вдруг прерывает подошедший официант. — О, Майк! Давно тебя не видел. Мне… Кев, ты будешь пить? — оборачивается он вдруг к нему, и Кевин на пару секунд застывает. Шестеренки отчаянно крутятся. Скрыть запах алкоголя будет сложнее, чем то, что он куда-то пропал на час или два, так что Кевин качает головой. — Нет, спасибо. Просто апельсиновый сок со льдом, — он коротко улыбается. Жан хмыкает. — Ладно. Тогда мне тоже, — он снова обращается к Майку. — И два френч-дога, пожалуйста. Они тут просто потрясающие, — доверительно сообщает он Кевину, когда официант снова оставляет их наедине, а Кевина едва ли не бросает в дрожь, когда он осознает, что ему придется есть перед Жаном. Он пытается не думать об этом — по крайней мере, сейчас, — и возвращается к предыдущей теме. — Ты что-то начал говорить про Эндрю? — А, да, — Жан снова чуть мрачнеет. — У него какие-то серьезные проблемы со здоровьем, ему придётся уйти, так что скоро мы лишимся барабанщика. Ума не приложу, что делать, — он качает головой и проводит ладонью по лицу. — Такого барабанщика, как он, ещё надо поискать… Кевин чувствует неуместный укол ревности — вероятно, профессиональной, — и сочувственно кивает. — Согласен, искать новых музыкантов посреди сезона — так себе удовольствие, — отвечает он негромко. — А… Что-то правда серьезное? Он не может играть? Жан сглатывает, глядя на него с непривычной серьезностью. — Он сегодня весь день провел в номере. У нас будет два сета послезавтра, просто надеемся, что он встанет к тому времени, — сообщает он. — Там что-то очень сложное. Даже врачи не особо понимают, что с ним делать. — Ужасно, — говорит Кевин тихо, но тут же с отвращением думает, что это прозвучало как-то неискренне. Про себя же он понимает: если будет нужно, он сам с радостью придет на помощь Жану. Правда, вряд ли Рико это одобрит. — Ага, — он вздыхает, устремляя затуманенный взгляд куда-то за спину Кевина. Кевин видит его таким едва ли не впервые: обычно Жан излучает уверенность и энергию, а сейчас выглядит даже потерянным. — Ну, не будем о грустном, — вдруг улыбается он. Официант ставит перед ними высокие стаканы с соком и две тарелки с хот-догами. — Приятного аппетита, — Жан подмигивает Кевину, первым делая укус, и тот завороженно смотрит на то, с какой легкостью тот ест под чужим взглядом. Пачкает губы соусом, берет салфетку и спокойно их вытирает. Кевин делает глоток сока, пытаясь не накручивать себя, и тоже осторожно начинает есть. Для него есть не в одиночестве — задача практически непосильная, потому что мозг сразу подкидывает нежеланные воспоминания. Все те дни и вечера, когда Рико, не стесняясь, комментировал его неаккуратную манеру есть, звуки, которые он издает, его нелепый вид и странные вкусы в еде. Когда у Кевина пропадал аппетит за завтраком из-за слов о том, что в таком виде ему явно не стоит выходить на сцену, и Кевин уходил из отельного ресторана в номер, взяв по пути лишь чёрный кофе с кубиком сахара. Ситуаций было гораздо, гораздо больше — и Кевин не горит желанием их вспоминать, но сейчас он ест, будто бы сидя на бомбе, готовой взорваться в любую минуту. Потому что Жан бросает на него улыбающийся взгляд — и Кевин ждёт подкола. Жан вытирает губы салфеткой, чтобы что-то сказать, и Кевин ждёт язвительного комментария, — но получает совсем не это. — Из всей вашей группы только тебе настолько идёт чёрный, — он отодвигает тарелку чуть в сторону и откидывается на спинку дивана, глядя на Кевина с прищуром. — Остальные выглядят как фрики, — Жан фыркает, а Кевин ощущает внезапную обиду за Натаниэля, которому чёрный идет как никому на свете, — а ты… так элегантно смотришься. Я себя чувствую рядом с тобой даже как-то неуместно, — он смеётся, делает глоток сока, и Кевин неотрывно следит за движениями его кадыка. Странно слышать такие слова от самого Жана Моро, человека, которого Кевин считает воплощением стиля, на которого стремится равняться. Но он решает списать все на шутку — или на глупую лесть, причины и цели которой ему, впрочем, непонятны. Он внезапно чувствует тошноту из-за того, как Жан на него смотрит, и откладывает свой хот-дог. — Не хочешь есть? — обеспокоенно спрашивает Жан, от взгляда которого не укрывается и это. — Все нормально, — Кевин натягивает улыбку. — Не очень люблю есть рядом с кем-то. Да и… Завтра выступление. Надо быть в форме. В глазах Жана вдруг мелькает что-то странное — то ли осознание, то ли тревога, — он понимающе мычит. — Ты всегда в форме. И всегда прекрасно выглядишь на сцене, — он вдруг улыбается. — Честно, ни разу не было такого, чтобы я смотрел ваше выступление и не восхищался тобой. Кевин не понимает. Кевин ничего не понимает, потому что, да, комплименты — стиль общения Жана, ему всегда так говорили, да и он сам успел заметить это за годы их дружбы, — и все же. Это нормально, когда Жан флиртует с кем-то другим, но Кевин? Нет, это явно глупо, и Жан делает это просто по привычке. Тем не менее, он бормочет тихое «спасибо» и двумя глотками допивает свой сок. *** Выступление «Грозового перевала» назначено на 19:30 — и Кевин, сидя в гримерной, разминает руки на пэде, пока сердце его стучит от осознания того, какая огромная аудитория будет сегодня слушать его игру. Он то и дело поправляет рукава рубашки, воротник, постоянно встаёт, подходя к зеркалу и проверяя внешний вид. Ему мерещится, что с ним что-то не то, здесь прилипла пылинка, волосы растрепались, он выглядит слишком полным в этих чёрных джинсах… И Рико, презрительно хмыкающий, когда глядит на эти его метания, отнюдь не улучшает ситуацию. Кевин думает о выступлении, о красной дорожке и фотосессии, которая будет после — и на которой ему придется появиться с Теей под руку, потому что им надо поддерживать иллюзию отношений, хотя он отлично понимает, что Тее это нужно еще меньше, чем ему самому. А хуже всего — он думает о Жане. Он вообще не может перестать о нем думать с прошлого вечера, с тех пор, как они провели вместе час за спокойными разговорами. Хитрый взгляд его серых глаз явно помог Кевину почувствовать себя лучше после утомительного первого дня фестиваля, и ему очень не хватает этих глаз сегодня. Даже саркастичные подбадривания от Нейта не работают, потому что Кевин слишком тревожится, чтобы отвечать на его шутки. Жан снился ему сегодня. Это самая странная часть, ведь они никогда не были так уж близки, чтобы Кевин позволял себе думать о Жане в таком ключе, но — в его сне они держались за руки, в его сне Кевин чувствовал окрыляющее чувство свободы внутри, когда находился рядом с Жаном. В своем сне Кевин ощущал себя так, как давно не ощущал себя в жизни — и его мозг прочно закрепил ассоциацию такого состояния с Жаном. Даже если реальный Жан не имел к этому никакого отношения. Кевин включает в наушниках метроном побыстрее и тонет в этом ритмичном стуке, подстраивая под него темп своих упражнений, чтобы хотя бы ненадолго сбежать от плохих мыслей. Несмотря на опасения Кевина, выступление проходит хорошо. Его приятно удивляет, что зрителям известны почти все песни сет-листа, и сам он без труда переносит выступление — сегодня его тело в хорошей форме, разминка перед концертом явно помогла ему чувствовать себя лучше, спина почти не болит, когда он бьет в тарелки в финале последней песни, и лишь руки и ступни устало гудят от напряженной работы. У него есть сорок минут на то, чтобы привести себя в порядок для красной дорожки: принять душ, переодеться в костюм, снова привести волосы в подобающий вид. Его идиотский мозг не позволяет ему избавиться от мыслей о Жане. Они навязчивые, но приятные, похожи на мысли о вкусном десерте, который попробовал в ресторане за ужином и теперь хочешь вернуться туда снова — за тем же десертом. Правда, Кевин уже давно не позволяет себе есть сладкое вечером и чаще пары раз в неделю, но снова увидеться с Жаном он бы очень, очень хотел. Кевин едва успевает выйти из душа и стоит перед зеркалом, вытирая волосы полотенцем, когда к ним в гримерку вдруг стучатся. — Кевин Дэй, — объявляет тихо сотрудник персонала арены. В его руках — букет цветов, и на какое-то мгновение Кевину кажется, что он снова оказывается в своем сне. Рико с возмущенным видом оборачивается к Кевину, пока тот, как в тумане, принимает цветы и бормочет тихую благодарность. — От кого это? — требует Рико, подходя ближе. Как будто Кевин знает сам. Он осторожно вытаскивает картонную карточку с запиской, и у него пересыхает во рту, когда он читает слова, выведенные аккуратным почерком.

Я ведь сказал, что ты всегда прекрасно выглядишь. Сегодня — не исключение ;)

Конечно, Кевин знает, от кого это. Он заливается краской, но сосредоточенно хмурится, чтобы не подать виду. Рико внимательно изучает и его лицо, и записку. — Кто это? — повторяет он медленнее. Кевин так же медленно пожимает плечами. — Я не знаю, — отвечает он, пытаясь сделать так, чтобы голос не дрожал. — Честно не знаю. Но это… приятно, да? Рико презрительно хмыкает и уходит, вскинув подбородок. Щеки Кевина горят все время, что он сушит волосы феном, приводит себя в порядок и собирается на фотосессию. *** Часы на автограф-сессию выделяют на утро третьего фестивального дня, — и Кевин совсем не в восторге от того, что ему тоже придётся присутствовать там, сидеть рядом с Рико за длинным столом и на протяжении часа выдавливать из себя улыбку. Однако он с достоинством выдерживает это мучение, и именно минуты после автограф-сессии позволяют ему услышать разговор в коридоре между Жаном и Аароном и узнать о том, что Эндрю не может играть, потому что при одной попытке взять в руки палочки у него начинается тремор и боль в суставах. — Простите, что вмешиваюсь, — Кевин подходит к ним, с беспокойством вслушиваясь в слова. — Я могу как-то помочь? — на этот раз он смотрит прямо на Жана. К счастью, Рико уже ушел в гримерную, они собираются вернуться в отель и не выходить оттуда сегодня, а завтра у них дорога домой, в родной город. И Кевин отчаянно хочет не потратить этот день впустую. Жан кусает губы, а Аарон вскидывает брови, а потом подозрительно щурится. — Помочь с чем? Провалить и без того обреченное на провал выступление? — Эй, помягче, — Жан тихо смеётся. — Кевин — не Морияма. Мы с ним друзья. Все в порядке. — Кажется, его фамилия говорит об обратном, — с прежним недоверием говорит Аарон. Кевина передергивает. — Моя фамилия — Дэй, — говорит он сквозь сжатые зубы. — Уже как семь лет. Он ловит извиняющийся взгляд Жана. Ему уже не сильно хочется им помогать, раз все, кроме Жана, относятся к нему с такой предвзятостью, но зависимость от чужого мнения все-таки сильнее. Так что он хочет доказать им, что он — не Рико. Каким бы Рико ни был известным и популярным, когда их сравнивают, Кевин ощущает исключительно тошноту и отвращение. Так что он говорит: — Если вам нужен барабанщик на выступление, я могу помочь. Аарон смеряет его удивленным взглядом. Глаза Жана вдруг загораются. — Правда? — спрашивает он с надеждой. — Нет, в смысле… Я не сомневаюсь в том, что ты выучишь партии до вечера, я просто… Тебе это не слишком напряжно? Ты сам только вчера выступал. — Нет, я наоборот рад помочь, — бормочет Кевин. Он не думает, как будет оправдываться перед Рико, как объяснит ему, зачем остается на фесте еще на целый день, а особенно — как объяснит ему то, что именно Кевин Дэй появится на фотографиях с выступления «Взлетных огней» — участник из враждующей группы, сенсация, статьи в СМИ взорвут интернет. Но не сейчас. Сейчас его волнует только одобрение от Жана Моро — и немножко собственного успеха. Отдельно от Рико. Запоздалый протест, что птицей бьется о его ребра изнутри, требует выхода. — Ладно. Попробуем, — Жан проводит ладонью по лицу, и Кевин видит на нем выражение отчаяния вперемешку с надеждой. — Тебе надо что-то взять, да? Как будешь готов, подходи в комнату сто восемнадцать. Я захвачу ноты и приду тоже. Кевин согласно кивает и уходит в укромный уголок, вспотевшими руками доставая из кармана телефон. Набирает Натаниэля. Набирает снова, пока он наконец не отвечает. — Кев, ты где? — Возьми, пожалуйста, мои палочки, тальк и перчатки, — просит он глухо. Самым страшным сейчас было бы вернуться и объясняться перед Рико. Он выбирает путь попроще. — Сможешь? Нейт, я… — Что происходит? Сейчас, погоди, — на фоне слышится хлопок двери, шаги, голоса, и снова — тишина. — Кевин, ты чего? — спрашивает Нейт уже тише, с некоторым подозрением в голосе. — Я буду играть сегодня. Не с вами. Мне нужны мои палочки и вещи, — умоляющим тоном отвечает Кевин. — Пожалуйста. Натаниэль. Пожалуйста. Я возле конференц-зала. Он и слова тебе не скажет, а я не могу объяснить ему, я не могу… — Буду через пять минут, — спокойно отвечает Нейт и бросает трубку. Кевин с облегчением выдыхает и спиной прислоняется к стене. Они с Натаниэлем дружат столько, сколько себя помнят. Дольше него Кевин знаком только с Рико — и то, будь на то его воля, избежал бы такого знакомства. А вот знакомство с Нейтом было случайным и практически судьбоносным: годами позднее он тоже попал под опеку Морияма из-за смерти отца и исчезновения матери, так что — технически — Кевин и Натаниэль тоже братья. Правда, за всё это время они стали в сотню раз ближе, чем Рико и Кевин когда-либо могли стать: их с Нейтом связь более крепкая и уж точно более здоровая. Но от Рико Кевин не может никуда деться. Он словно загнан в клетку. И, пожалуй, из всех людей, которые сейчас есть в жизни Кевина, именно Натаниэлю он больше всего может доверять. Так что, когда Натаниэль появляется из глубины коридора и останавливается напротив с вопросительным видом, Кевин выдыхает и протягивает к нему руку. — Сначала объясни, — настойчиво требует Нейт, хмурясь. — С кем ты собрался играть. Кевин сглатывает. Поднимает на Натаниэля виноватый взгляд. — Барабанщик «Взлетных огней» не сможет выйти на сцену сегодня. Я предложил… — Кевин кусает губы, понимая, как по-идиотски это, должно быть, звучит со стороны. — Я предложил его заменить. — Придурок, — безжалостно говорит Нейт, кивая. — Чокнутый. Зачем? Что за жертвы? — Да какие жертвы? — возмущается Кевин. — Я люблю играть и люблю их музыку, — он прикусывает язык, чтобы не сказать лишнего. Нейт хмурит брови. — Настолько, что готов так рисковать, даже не зная, как наш драгоценный на это отреагирует? — шипит он. — Нет, я просто… Я хочу помочь Жану. Мы с ним друзья, — тихо отвечает он. — И на дружбу не должны влиять какие-то ссоры между лидерами групп или менеджерами. Я просто хочу помочь своему другу, — повторяет Кевин, с каждой минутой этого разговора приобретая все большую уверенность в себе. Нейт вздыхает, качает головой, а потом взмахивает рукой. — Ну, веди. — Куда? — Кевин распахивает глаза. — Ты, конечно, идиот, но не настолько, чтобы бросать тебя на произвол судьбы, — ворчит Натаниэль, — я с тобой сегодня буду. Вместе будем оправдываться. — Но ты даже ни в чем не виноват, — изумленно лепечет Кевин. Нейт бросает на него усталый взгляд. — Но я, к моему сожалению, тебя люблю и тобой дорожу. Давай, идём, во сколько у них выступление? Они быстро и молча идут по коридорам к нужному помещению, когда Нейт вдруг не выдерживает: — Он тебе нравится? — спрашивает он нетерпеливо. — Кто? — Кевин хмурится. — Моро. Кевин едва не давится вдохом и резко останавливается. Натаниэль закатывает глаза. — Да ну, я же не слепой. Я видел, какими глазами ты на него всегда смотришь. Да и он на тебя, — он потирает затылок. — Ну? Не хочешь, не отвечай. — Не хочу, но нет, никто мне не нравится, — Кевин скрежещет зубами. — Ага, ещё скажи, что правда любишь Тею, чтоб я от души посмеялся, — ворчит Нейт, прежде чем потянуть его за собой, но на это Кевин ответить уже не успевает: они подходят к нужной двери. *** Час спустя Кевин уже вовсю заучивает партии, пока Натаниэль, развалившись на диване рядом, потягивает через трубочку колу и постукивает ногой по паркету в такт игре Кевина. Чёрная бандана держит его волосы, не позволяя прядям упасть на лицо, и он сидит с абсолютно расслабленным видом, словно это не они с Кевином проигнорировали три звонка от Рико за последние полчаса. Партии «Взлетных огней» Кевину известны — в конце концов, он слушает их песни, — но слегка напрячься все равно приходится: одно дело слышать барабаны, другое — их же воспроизводить. Так что с Кевина сходит семь потов, пока он пытается повторить запутанные сбивки Эндрю Миньярда и чертыхается каждый раз, когда нога ударяет в бочку два раза вместо одного. Но Жан объяснил ему все так спокойно и мягко, и его рука коснулась предплечья Кевина, когда он в очередной раз благодарил Кевина за то, что он согласился, — так что Кевин снова думает о Жане, и эти мысли вытесняют остальные тревоги. Приятные мысли. Чуть позже приходят и остальные, сначала — сам Эндрю, чтобы послушать получившееся и одобрить. Перед ним Кевин боится проебаться особенно сильно, но Эндрю выглядит так, словно ему не слишком есть дело до Кевина — как и вообще до чего угодно. Он бледный, походка чуть неровная, как у героинового наркомана, но сразу становится ясно, что он просто сдерживает сильную боль. Присаживается на кресло, кивая Кевину и игнорируя Натаниэля, будто его в комнате вообще нет. — Что, ломает? — хмыкает Нейт, несмотря на то, что его не замечают. — Тяжко, тяжко. — Я не употребляю, — отвечает Эндрю сквозь зубы, сверкая на него глазами. Пальцы сжимаются в кулаки, но он тут же морщится и разжимает их. Натаниэль хмурится. — Бывших наркоманов не бывает, — бормочет он, но тут Эндрю, несмотря на боль, оборачивается к нему с надменным видом. — Это не я. Мой брат. Лучше помолчи, вместо того чтобы отвлекать подобной херней, — говорит он ровным голосом с ноткой металла, а после снова поворачивается к Кевину. — Я закинулся обезболом, — хрипло поясняет он. — На полчаса хватит. Я весь внимание. И Кевин начинает играть, демонстрируя ему то, что выучил за часы напряженной работы. Кажется, в конце концов Эндрю остается доволен: ни слова похвалы не срывается с его уст, но он одобрительно кивает, лишь немного поправляет его и уходит, удовлетворенный, когда приходит Жан. — Как успехи? — он подходит ближе к Кевину, чуть склоняется, заглядывая ему в ноты. Кевин может почувствовать запах его парфюма, и это самый потрясающий запах из всех, что он в последнее время слышал. Он сглатывает, переворачивает страницу, перехватывает палочки поудобнее. — Хорошо, — резюмирует он. — Мы сыграем все вместе? — Конечно. — Жан распрямляется и прислоняется спиной к стене рядом с барабанной установкой. — Ты же понял, от кого были те цветы? — вдруг спрашивает он тише. Кевин замирает. — Понял, — отвечает медленно, не поднимая на Жана взгляд, крутит палочки в пальцах. — Я… Спасибо. В честь чего? — Хотелось сделать приятно, — Жан пожимает плечами и отходит, опускаясь в кресло. Бросает взгляд на Натаниэля, который уткнулся в телефон. — И извини, если вдруг подал неправильный знак. Не знал, что вы с Теодорой вместе, — вдруг добавляет он, заставляя Кевина молчаливо распахнуть рот. — Что? — выдавливает он в конце концов. Жан, хмурясь, пожимает плечами. — Ну, я не знаю, мало ли, ты воспринял эти цветы не просто как комплимент, а как ухаживание, — он закатывает глаза. — Вообще, это и было ухаживание, но теперь, когда я знаю, что вы вместе, я… — Мы вместе только для СМИ и папарацци, — выпаливает Кевин, игнорируя остальную бессмыслицу, которую несет Жан. — Ни ей, ни мне это не нужно. Он сам не знает, зачем признается в этом Жану, но почему-то это кажется ему важным, почему-то хочется, чтобы он знал. Жан медленно кивает, но ответить не успевает: их прерывает Натаниэль. — Я написал ему, что мы будем к вечеру, — сообщает он, поднимая на Кевина взгляд. — Как думаешь, нам пиздец или нам пиздец? — Нам пиздец, — Кевин вздыхает, — но, напомню, ты добровольно вписался в соучастники. — Ни о чем не жалею, — Нейт зевает, вытягивается на диване. — Надо же когда-нибудь давать ему отпор. Он думает, что власть у него безграничная. Надо вернуть мальчика с небес на землю. Кевин не решается спорить, лишь тихо постукивает ногой по педали хэта, пока Жан, хмурясь, переводит взгляд с него на Натаниэля и обратно. — Все в порядке? — осторожно уточняет он. — Да, — тут же улыбается Кевин, и Жан успокаивается, хоть и ненадолго. Они репетируют: Кевина знакомят с громким и энергичным Ники и с Рене, он снова видит Аарона, которого от Эндрю отличает лишь отсутствие проколов и взгляд — менее заебанный, более раздраженный. Рене, бас-гитаристка, с улыбкой пожимает Кевину руку: — Приятно познакомиться, и добро пожаловать к нам в ритм-секцию, — говорит она ему мягко, и Кевин ощущает спокойствие, которое она излучает. Все получается хорошо — и репетиция, и час в гримерке вместе с участниками «Взлетных огней», в течение которого Кевин ближе знакомится со всеми и чувствует себя как дома, и само выступление. Зал взрывается восторженными аплодисментами и криками, когда Жан объявляет имя человека, который — ввиду экстренных обстоятельств — сидит за барабанами сегодня. Сказать, что все удивлены, — не сказать ничего, и Кевин даже чувствует некоторое самодовольство, когда замечает такую реакцию, и решает обязательно обсудить это с Нейтом, который сейчас смотрит на них из-за кулис. Жан отводит его в сторону в коридоре, когда выступление заканчивается. Остальные — Натаниэль в том числе — возвращаются в тесную гримерку, а им удается ускользнуть незамеченными, и Жан вдруг обнимает Кевина крепко и искренне. От него пахнет мускусом и потом, сценическим дымом, энергией и адреналином. Кевину кажется, что он вот-вот умрет от восторга, но Жан его выпускает. — Спасибо тебе ещё раз, огромное спасибо, — быстро говорит он, глядя на Кевина сияющими глазами. — Не знаю, что бы мы без тебя делали. У тебя не будет из-за этого проблем? Я такой идиот, даже не спросил сразу, настолько паниковал… — Даже если и будут, это уже не твоя забота, — усмехается Кевин. Выступление опьянило его, придало ему сил — и сейчас он чувствует себя едва ли не всемогущим. Ему кажется, что он может противостоять даже Рико — особенно когда рядом с ним стоит Жан. Он старается не думать о том, что, когда ему придётся предстать перед Рико, Жана рядом уже не будет. — Мне жаль, — вдруг говорит Жан тихо. Кусает колечко на губе, заставляя Кевина залипнуть на эту картинку. Да и вообще, весь образ Жана для сегодняшнего выступления, как и всегда, потрясающий: шелковая рубашка розово-пудрового цвета, темно-розовые бархатные брюки и чёрные челси — вместе с черной подводкой на глазах создается картина, от которой невозможно отвести взгляд. Так что Кевин позволяет себе посмотреть. Почти бесстыдно. Чувствуя себя так, словно ему и правда дозволено всё и ещё немного больше. — А… ладно, а что насчёт гонорара? Давай я напишу тебе, как мы решим с менеджером этот вопрос, чтобы… — Боже, да я не собирался брать с вас денег, — Кевин изумленно распахивает глаза. — Даже речи о таком не шло. Мой друг попал в трудное положение, я оказался рядом, чтобы помочь, — растерянно поясняет он. Во взгляде Жана вдруг появляется что-то лукавое, несколько дикое. — Протянул другу руку помощи, да? — бормочет он с ухмылкой. Кевин хмурится, не понимая, что в этом смешного, и кивает. — Ох, эта мужская дружба… — Мне не нужны деньги, — повторяет Кевин снова. — Я просто был рад помочь. — Хорошо, — Жан плечом облокачивается на стену, смотрит на Кевина с прищуром, — спасибо. Но тогда, может, позволишь хотя бы угостить тебя кофе? Уже у нас в городе. Как-нибудь, как будешь свободен. На мгновение у Кевина вспыхивает все изнутри от этого предложения. В груди разгорается пламя надежды, не просто огонек, а целый всполох искр, — но он тушит их одной трезвой мыслью. Это просто расплата за то, что Кевин им помог. Жан предлагает из вежливости. Просто так он точно не позвал бы тебя пить кофе, наивный идиот, — говорит ему голос Рико в голове. — И не мечтай. Ты его видел? Ты и близко с ним не стоишь. Он бы скорее позвал меня. Кевин морщится, пытаясь хоть чем-то его заткнуть, пусть даже он и прав. Да, Жан просто чувствует себя обязанным, но что мешает Кевину согласиться и хотя бы помечтать? — Я не против, — слабо улыбается он, и Жан радостно кивает. — Пойдем? — наконец говорит он. — После такого выступления мне определенно нужен перекур. Кевин не курит, но он со странным удовольствием сопровождает Жана к черному выходу, где дышит свежим сентябрьским воздухом вперемешку с сигаретным дымом, который этим вечером кажется непривычно приятным. *** Натаниэль предлагает Кевину остаться в его номере на ночь, и тот с облегчением соглашается — что угодно, лишь бы не возвращаться к Рико. Конечно, ему придется сделать это завтра, чтобы собрать вещи, но хотя бы этот вечер он сможет провести так, как должен проводить вечера после выступлений: принять душ, расслабить мышцы, выпить горячего чая — и выспаться. Правда, они ложатся спать поздно, потому что Нейт долго курит, стоя возле открытого окна, пока Кевин сидит на кровати, закутавшись в одеяло, и вместе они обсуждают события прошедшего дня. — А что такое случилось с этим их… барабанщиком? — спрашивает Натаниэль, и Кевин узнает в его голосе эту нотку заинтересованности, которую он пытается замаскировать безразличием. — Выглядел он, конечно, стремновато. — Напишу Жану завтра, спрошу, — коротко говорит Кевин. — Самому интересно. Выглядело как что-то серьезное. Нейт согласно мычит, затягиваясь снова. — И давно это у тебя… Ну, то, что ты отрицаешь. Давно он тебе нравится? — Никто мне не нравится, — вяло возмущается Кевин, потому что сил на что-то эмоциональное уже нет. — Да, конечно, — Нейт кивает. — Особенно после сегодняшнего дня я могу быть в этом уверен. — Я не знаю, — вдруг признается Кевин. — В смысле… Может, он мне и нравится, а я просто этого не понимаю. Я не знаю, как это, — признается он. Натаниэль устремляет на него заинтересованный взгляд и тушит сигарету. Закрывает окно. — Тебе никогда никто не нравился? — Ну, нравились, наверное, — Кевин поводит плечами. — Обычно мне было как-то… не до этого. — Только не говори, что и секса у тебя не было, — бормочет Натаниэль с некоторой опаской, но Кевин фыркает, хоть и краснеет. — Был. Хотя тут я точно могу сказать, что он был с людьми, которые мне не нравились. Выражение на лице Натаниэля становится каким-то странным. — Что ты хочешь сказать? — спрашивает он. — Да, я хочу сказать, что мне не хотелось быть тридцатилетним девственником, поэтому я просто спал с людьми, которые искали партнера на одну ночь, — он пытается говорить об этом непринужденно, но выходит так себе. — Да и вообще… Я не думаю, что я могу правда нравиться кому-то в таком смысле, я даже не пытался, — он невесело усмехается, почти против воли высказывая Натаниэлю свои тревоги. — То есть, мне, наверное, стоит быть благодарным, что все эти люди вообще на меня посмотрели? Не думаю, что могу рассчитывать на что-то большее. Это было бы наивно. Натаниэль смотрит на него долго — достаточно, чтобы Кевину захотелось отвести взгляд. — Ты не видел себя со стороны, Кевин, — отвечает он наконец медленно. — Ты привлекательный. Интересный. Играешь на барабанах в популярной группе. У тебя подтянутое тело и красивая внешность. А ещё ты умный и у тебя классный музыкальный вкус. Да ты для многих — мечта, неужели ты этого не видишь? — в его голосе звучит искреннее изумление. — Не вижу, — хмуро отвечает Кевин. — И понятия не имею, где такое видишь ты. Нейт вздыхает — глубоко и многозначительно, — а потом подходит ближе, глядя на Кевина, и вдруг притягивает его к себе, обнимая за плечи. Перед сном, уже лежа в темноте, Кевин раздумывает над словами Нейта и пытается вспомнить, влюблялся ли он когда-то вообще. Нет, влюблялся, конечно — даже как-то ходил на свидания с девушками в старших классах школы, но дольше нескольких недель это обычно не продолжалось. С парнями дело и вовсе обстояло сложно, потому что пару раз Кевин ловил себя на мыслях о симпатии к людям своего же пола, но ненависть Рико к такому всегда была настолько сильной, что Кевин стал бы скорее ненавидеть себя, нежели встречаться с парнем. С возрастом эти предрассудки прошли, хотя какие-то сомнения и страх неодобрения обществом в нём все ещё сидят, укоренившись глубоко и намертво вмерзнув в покрывающий его сердце лёд. И он до сих пор помнит их первую встречу с Жаном так, словно это было вчера — в кафетерии их университета, когда Кевин учился на втором курсе, а Жан — на первом. Кевин тогда сидел с кофе и домашним заданием, пытаясь не умереть от скуки, а Жан не мог найти свободное место — и попросился к Кевину. Они завязали разговор, выяснили, что учатся на одном факультете, — и, да, Кевин помнит, как он думал потом, что был бы не против ещё одной встречи с этим первокурсником. И ведь этих встреч потом действительно было множество — и в стенах университета, и вне, и жизнь столько раз заставляла их пути пересекаться, что любой другой давно принял бы это за знак. А Кевин лежит в темноте спальни Натаниэля и думает, может ли быть такое, что он и правда был в Жана… влюблён? Потому что если он признает свои чувства, всё станет сложнее. Он станет заморачиваться насчёт внешнего вида ещё сильнее, станет делать все, чтобы завоевать внимание Жана, будет каждый его невинный и дружеский жест воспринимать как проявление взаимной симпатии, — да что там, вся его жизнь превратится в ад, и он даже представить не может, что с ним будет, если Жан его отвергнет. А ведь он отвергнет. Потому что всю свою жизнь, сколько бы Кевин ни старался, он всегда остается на второстепенных ролях. А значит, нужно оставить все, как есть. Жан — его друг, и менять уже установившийся распорядок — огнеопасно. *** Рико выбирает другой путь: делает вид, что ничего не случилось. Конечно, он видел фотографии с выступления «Взлетных огней», конечно, он знает, что Кевин играл с ними — и он определённо догадывается, что что-то здесь нечисто, иначе Кевин вряд ли решился бы на подобное. Но он ничего не говорит. Он молча кивает Кевину вместо приветствия, окидывая его взглядом, когда тот возвращается в их номер утром, чтобы собрать вещи. Он молча сидит в такси по дороге в аэропорт, пока Кевин и Нейт тихо переговариваются, даже не решаясь повышать голос, так же молча проходит дорога в родной город: молчаливая перевозка инструментов, молчаливые минуты в очередях, надменное презрение в глазах — и молчание, которое пытает Кевина даже хуже оскорблений. Потому что оскорбления Кевину знакомы. Он знает, какими они могут быть, знает, чего от них ожидать. Молчание же — бомба с таймером, и Кевин понятия не имеет, когда именно она может взорваться. Молчание — эквивалент неопределенности, постоянного, непроходящего напряжения. Так что дорога домой для Кевина получается изматывающей и крайне тревожной. Но вот, наконец, они отвозят на студию все инструменты, договариваются о ближайшей репетиции через два дня, Тея уезжает домой первой, Натаниэль сохраняет что-то на компьютере и собирается тоже. И лишь тогда Рико отводит Кевина в комнату для записи, защищенную звукоизоляцией. Кевин набирает побольше воздуха в грудь, прежде чем шагнуть вслед за ним. — Ты можешь делать все, что тебе угодно, Кевин, — начинает Рико елейным голосом. — Но только не думай, что у этого не будет никаких последствий. Нет, — он улыбается. Это самая дикая его улыбка из всех, что Кевин видел, и ему становится страшно. Рико перехватывает его запястья, сводя их вместе, и Кевин смотрит на него, боясь пошевелиться. — Я не обязан отчитываться тебе о каждом своем действии, — говорит он — правда, не слишком уверенно. Рико начинает смеяться. — Конечно. Особенно, когда речь идёт о контракте, на котором стоит твоя подпись. Особенно, когда речь идет об имидже нашей группы, — он сжимает запястья Кевина, и тот едва удерживается от того, чтобы болезненно поморщиться. — Конечно, ты не обязан. Не отчитывайся. Я же сказал: делай, что тебе угодно. Но будь готов ответить за последствия, — он смотрит Кевину в глаза, два иссиня-черных омута, которые гипнотизируют Кевина в худшем из смыслов. И именно в это мгновение, когда Кевин, словно струна, напряженный до предела, не знает, чего ожидать в следующую секунду, — именно в это мгновение Рико чуть меняет хватку на руке Кевина, его холодная кожа касается его пальцев, и Кевин слышит хруст — а после ощущает острую боль, что жгучим топливом разливается по всему телу от самых кончиков пальцев. — Три месяца у нас не будет концертов, — напоминает ему Рико, пока Кевин глядит на него сквозь пелену выступивших от боли слез и кусает изнутри щеки, чтобы не закричать, — а у тебя будет три месяца на то, чтобы подумать, как тебе стоит себя вести.