Mon Bonheur

Кевину приходится дважды отказать Жану в предложении выпить с ним кофе: первый раз — потому что он сидит дома с гипсом на руке и понятия не имеет, как будет объяснять Жану его наличие. Упал с лестницы? Да, конечно, барабанщик ведь и должен быть настолько неаккуратным, если ему не нужны его руки. Впрочем, с его-то, Кевина, неуклюжестью… Так или иначе, он знает, что не сможет объяснить, так что придумывает какую-то глупую отмазку, которой Жан наверняка не верит, — а во второй раз ему даже не приходится врать, потому что Жан пишет ему ровно в тот день, когда у Кевина запланирована фотосессия с Теей. Жан ты как будто бы специально меня динамишь: (( если ты не хочешь, ты можешь так и сказать, я не обижусь! Кевин… паникует. Как ему сказать Жану, что он мечтает выпить с ним кофе, но все жизненные обстоятельства — против? Кевин Нет, ни в коем случае. Извини У меня фотосессия. С нашей басисткой Я как-то говорил. Мы якобы встречаемся, ну, для прессы. И время от времени должны «попадаться на глаза» папарацци. Обычно это, разумеется, запланировано, а не случайность. Жан и мне не повезло попасть именно на такой день?) Кевин Ага. Правда, извини Если хочешь, я буду свободен вечером того же дня. У меня дома есть хорошая кофемашина Жан ты… приглашаешь меня к себе домой? Кевин хмурится, глядя в экран. Разве с его сообщением было что-то не так? Его кофемашина и правда потрясающая, а ещё он не против продемонстрировать Жану свои навыки приготовления вкусного кофе. Кевин Ну да. На кофе. Что-то не так? Жан Кев ты ж мой наивный ребенок хорошо, я приеду к тебе. на кофе :) скинешь адрес?

***

Вечером того дня, когда Жан должен приехать к нему домой, Кевин уже жалеет о том, что вообще предложил нечто подобное. Потому что день был отвратительным: Тея даже не могла сделать вид, что ей хоть немного приятно находиться рядом с Кевином, и на снимках они наверняка получились как недовольная семейная пара в разгаре бытовой ссоры. Правда, от Рико за это почему-то досталось именно Кевину, а не Тее, и его настроение испорчено до конца вечера. А теперь он судорожно ходит по квартире, считая минуты до приезда Жана, и стирает последние пылинки, поправляет мебель, недовольно хмурится, а каждый раз, когда проходит мимо зеркала, думает о том, что ему надо переодеться. Снова. Скоро он перепробует весь гардероб, но так и не сможет остановиться на чем-то подходящем, потому что сегодня у него чересчур опухшее лицо и грязные волосы, хотя он мыл их, кажется, только этим утром. Жан не опаздывает. В восемь ноль одну он звонит в домофон, и Кевин, едва не дрожа, открывает ему дверь. От Жана пахнет прохладным воздухом, осенью и его парфюмом. Он улыбается, на его щеках — легкий румянец, из-за которого Кевину хочется коснуться его щек губами. Вместо этого он позволяет Жану обнять себя, вдыхая его запах поглубже, и ведёт его за собой на кухню. — Такая уютная квартира, — комментирует Жан, оглядываясь. — У тебя тут есть студия? — В квартире? — Кевин приподнимает брови, пока включает кофемашину. — Ну да. У меня есть, — Жан пожимает плечами, садясь за стол. Закидывает ногу на ногу. Сегодня он выглядит не так, как обычно одевается для выступлений, а попроще, но даже простые джинсы-клеш и свитер сидят на нем, как на модели. Кевин снова попадается в эту ловушку и не может отвести взгляд от взмахов его ресниц — и от того, как он кусает колечко на губе сбоку. — Что ты имеешь в виду? — уточняет Кевин. Поясницей прислоняется к столешнице, складывает руки на груди. — У меня в квартире есть комната, со звукоизоляцией и всем прочим. Там есть две гитары, синтезатор и микрофоны. И все для записи, — Жан улыбается. — Хочешь, как-нибудь покажу? — Хочу, — искренне отвечает Кевин, и в глазах Жана мелькает какая-то лукавая искорка. — Хорошо, — просто говорит он, а потом встаёт и подходит чуть ближе. — А пока… Буду рад попробовать твой кофе. Пока Кевин греет и взбивает молоко, делает эспрессо и смешивает их в идеальных пропорциях, Жан за ним наблюдает. Кевин практически чувствует, как внимательно он смотрит за его руками, как улавливает каждое движение, невольно бросает на него взгляд и видит в его глазах что-то очень непривычное. Настолько, что Кевину даже не сразу удается распознать это чувство. Жан ставит на стол вишневый пирог, который принёс с собой, а Кевин наконец наполняет кружки, но понимает: донести их до стола он вряд ли сможет. По крайней мере, обе за раз. Ему сняли гипс только позавчера, пальцы за практически месяц бездействия сильно ослабли и болят от каждого движения. Но он совершенно точно не будет просить Жана самостоятельно взять свою кружку — Кевин и так чересчур выдал себя, пока готовил, он уверен, что Жан так пристально изучал его пальцы именно потому, что заподозрил неладное. Значит, ему нужно донести эти чашки во что бы то ни стало. Всего пара метров — от столешницы до кухонного стола. Кевин набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы сдержать боль было проще, и берет в каждую руку по чашке. Конечно, Кевину не может так повезти. Пальцы теряют чувствительность от горячей поверхности, кружка чуть кренится в руке — и уже нет никакой возможности её удержать. Мало того: прежде, чем она успевает упасть на пол и с грохотом разбиться, горячий кофе проливается Кевину на руку, и он с шипением втягивает воздух сквозь зубы. Жан тут же подскакивает со своего места, с изумлением оглядывая происходящее. Кевин застывает от шока, даже не замечая, как Жан осторожно забирает из его рук уцелевшую кружку, чтобы поставить её на стол. Он осторожно перехватывает травмированную руку Кевина, чтобы оценить ущерб, но Кевин вдруг снова вздрагивает от боли и вырывает руку из его хватки. И лишь потом приходит в себя. Сначала Жан ничего не говорит. Опустив ладонь Кевину на плечо, отводит его к барному стулу возле столешницы, а после молча собирает с пола осколки. Кевин, наблюдая за ним, может думать лишь об одном: как же, черт возьми, ему стыдно. Жан просит у Кевина полотенце, вытирает кофе, а потом Кевин и сам встаёт, подходя к нему, — но Жан, перехватив его руку, ведёт его в ванную. Опускает его пальцы под холодную воду. Кевина это молчание до такой степени пугает, что его руки дрожат, и Жан это замечает. Поднимает на Кевина взгляд, чтобы убедиться, что он в порядке, и Кевин тут же выпаливает хриплое: — Извини. Жан распахивает на него глаза. — За что? — Я разбил чашку. Да и просто… все испортил, — он качает головой, — черт, извини. Мне стыдно. Я правда не хотел, я не знаю, что именно тебя разозлило, но я… — Кевин, посмотри на меня, — голос Жана звучит мягко, когда он выключает воду и вдруг кладет ладонь Кевину на затылок. Заставляет его застыть и поднять голову. — Я на тебя не злюсь. Ничего не случилось. Я просто беспокоюсь. У тебя болит рука? — Н-нет, — быстро отвечает Кевин. — Но ты только что обжег ее, — хмуро констатирует Жан. — А, это… Немного, — говорит Кевин, понимая, что уже провалился. — А почему ты уронил кружку? О, он боялся этого вопроса. — Она была горячей. Выскользнула из рук. — И пока ты делал кофе, из твоей левой руки тоже все выскальзывало, поэтому ты старался ей не пользоваться? — вкрадчиво спрашивает он. Кевин чувствует, как краснеет, но невозмутимо кивает. — Кевин, пожалуйста, скажи мне правду. У тебя что-то с рукой. Все было нормально ещё месяц назад. — Ладно, — Кевин сдается, выбирая руки полотенцем. — Я сломал два пальца. Как раз месяц назад, после выступления. Вот эти, — он показывает на указательный и средний пальцы левой руки, которые сейчас горят из-за легкого ожога. — Сломал? — ужасается Жан. — Господи, Кев. А как? — Упал. Поскользнулся, — коротко отвечает Кевин, но уже по прищуру Жана понимает, что ему не верят. — Ты мне не врешь? — спрашивает Жан. Кевин сглатывает. — Нет, — отвечает он почти ровным голосом, но Жан всё смотрит. Заметка на будущее: Кевин не умеет врать. Лучше ему этого не делать. — Ладно, — спокойно отвечает Жан, прежде чем оглядеться. — У тебя есть что-нибудь от ожогов? Он не особенно сильный, но помазать было бы неплохо. Пятнадцать минут спустя они снова сидят на кухне. Точнее, Жан сидит, а Кевин переделывает кофе, потому что единственный уцелевший успел остыть. И кажется, что между ними все снова спокойно, Жан мягко ему улыбается, хвалит его кофе, рассказывает забавные истории из туров с группой, — но Кевин все не может отделаться от мысли, что он провинился перед ним, и уже уверен с болезненной твердостью, что Жан никогда больше не захочет ни выпить с ним кофе, ни даже просто пересечься, если они вдруг снова будут выступать где-то вместе. Потому что после такого он просто обязан от Кевина отвернуться — ему не нужны такие, как Кевин, это трата собственных сил и времени, да и вообще, оно ведь того не стоит… Но Жан вдруг прерывает его тревожные мысли внезапным комплиментом: — У тебя очень красивая улыбка, — говорит он мягко. — Почему ты прикрываешь рот ладонью, когда смеешься? Я был бы счастлив ее… видеть. Кевин не видит себя со стороны, но он уверен в том, что краснеет до цвета вишни. Это действие — ладонь возле губ, чтобы скрыть смех, — стало для него уже почти машинальным. Он редко смеется, но когда смеется, всегда делает так. Потому что он помнит все те разы, когда Рико кривился, сообщая ему о том, что с такой улыбкой, как у него, рот лучше вообще не открывать. Особенно при папарацци. Особенно на сцене. Это была причина, по которой на всех интервью говорили в основном Рико и Нейт, а Кевин лишь поддакивал, отзываясь исключительно в тех случаях, когда обращались к нему лично. Слышать такие слова от Жана… По меньшей мере странно, по большей — безумие чистой воды. Он не понимает, зачем Жан говорит ему такое, а главное — как умудряется при этом звучать так искренне. Он ведь наверняка не может иметь это в виду? С чего бы? — Спасибо, — бормочет Кевин тихо, опуская взгляд в чашку с остатками кофе. — Я не считаю ее особенно красивой. А рука — это просто привычка. — Хочешь, буду говорить тебе комплимент каждый раз, когда ты будешь улыбаться? — с ухмылкой спрашивает Жан. Кевин лишь фыркает. Заметив его смущение, Жан без проблем меняет тему, но Кевина до конца вечера не отпускают мысли об этих словах. В остальном они хорошо проводят время: даже несмотря на все неловкости, разбитую кружку и едва не случившуюся истерику Кевина. На самом деле, Кевин думает даже, почему за все эти годы они ни разу не переходили рамки профессионального общения. Ни разу не ходили вместе погулять или выпить кофе, да даже просто выпить, на худой конец. Голос Рико в голове подсказывает ему ответ: потому что ты скучный. Сравни, где Жан Моро, а где ты. Зачем он стал бы приглашать тебя, когда у него полно своих классных друзей? Кевин помнит, что после той их первой встречи в кафетерии они с Жаном еще не раз пересекались в коридорах университета, прежде чем Жан, узнав о том, что Кевин музыкант, предложил ему присоединиться к его группе. Кевин хотел: хотел до отчаяния, потому что ему нравился этот первокурсник, он казался ему интересным, хотелось послушать, как он поет и как играет на клавишах, но Кевин никогда не принадлежал самому себе в полной мере. Уже перед своим третьим курсом Рико Морияма создал собственную музыкальную группу, ту самую, откуда пошли истоки «Грозового перевала», — и Кевин, будучи братом Рико, оказался там едва ли не автоматически. Рико просто поставил его перед фактом: ты будешь моим барабанщиком, потому что никого лучше тебя я не найду. Да, он умел быть лестным, когда того требовали обстоятельства, — и давить на самые больные точки, когда человек перед ним находился в особенно уязвленном положении. Правда, Кевин так же хорошо помнил, как спустя полгода существования группы Рико угрожал Кевину ножом в ванной комнате их квартиры. Откуда-то узнав, что Жан предложил Кевину перейти к ним, он пропитался яростью, и угрожал ему обыкновенным кухонным ножом для разделки мяса, уверяя его в том, что ему не светит карьера музыканта, если он отойдет от Рико хотя бы на шаг. Он говорил о том, что барабанщик из Кевина, на самом деле, так себе, но Жан этого пока не знает, — а когда узнает, будет поздно. Потому что Рико не примет его обратно, даже если Кевин приползет на коленях. Но он — так уж и быть — готов оставить его сейчас и закрывать глаза на все его промахи. А то и вовсе попробовать найти барабанщика получше — и ведь Жан точно выгонит Кевина, когда узнает, какой он нелепый и как отвратительно играет, а Рико с легкостью найдет ему замену, так что лучше бы ему и не пытаться. Он говорил о том, что только он сам так лоялен к Кевину, только он способен помочь ему добиться хоть чего-нибудь — без Рико он так и останется пустым местом. Конечно, Кевин отказал Жану. Он не хотел верить Рико — он пытался быть объективным по отношению к собственной игре и способностям, но чем больше подобных слов слышал в свой адрес, тем труднее было убеждать себя в том, что он хорошо играет. Кевин пришел к принятию этого факта лишь годами позднее, когда звукорежиссеры все чаще говорили ему о том, какая у него чистая манера игры, какое хорошее чувство ритма. Тогда он понял, что, наверное, не зря оттачивал свою игру и проводил в студии столько бессонных ночей. Но в те университетские годы уверенности в своих силах у Кевина недоставало. Так что он отказал Жану — но Жан, несмотря на все опасения Кевина, в нем не разочаровался. Они так же продолжили общаться, видеться во внеучебное время, но в основном их общение не выходило за рамки обсуждения музыки или учебы, и после выпуска из университета мало что изменилось. Поэтому, кажется, и этим вечером они сидят за столом его кухни, пьют кофе и обсуждают работу и жизнь, — и Кевин даже несколько жалеет, что на этом вечере всё может и закончиться. Жан предложил ему выпить кофе лишь потому, что Кевин отказался от денег за выступление, так что одного раза будет достаточно. Когда Жан уходит из его квартиры, обняв Кевина на прощание (объятия длятся достаточно долго, чтобы Кевин успел запаниковать и ощутить, как часто стучит его сердце), после него в воздухе остается витать запах ванили, вишни и мускуса, а квартира приобретает непривычный домашний уют, которого Кевин за пять лет жизни здесь так и не смог себе создать самостоятельно.

***

Возмездие за счастливые минуты, проведенные с Жаном, настигает Кевина уже на следующий день. Он уже привык: счастье не приходит просто так. За него приходится расплачиваться. Так было всегда, всю его сознательную жизнь, и он знает, что такие вещи не меняются. Каждый раз ощущение счастья приносит с собой и волну тошнотворной тревоги, потому что Кевин не может не думать: сейчас мне хорошо, но потом будет плохо. И я сам буду в этом виноват. На следующий день после их вечера с Жаном Кевин приезжает на репетицию чуть раньше остальных. У него есть полчаса на то, чтобы побыть наедине со своими инструментами: барабанная установка собрана идеально под его рост, она сияет чистотой, пластик на малом барабане, правда, просит о замене, но Кевин планирует держать его до последнего. Он с наслаждением крутит палочки в пальцах, вдыхая запах древесины, кожи и свежести. В их студии всегда тепло — даже в октябре. Кевин не играл на барабанах целый месяц, кажется невероятным, как он вообще продержался, но вот он снова в своей естественной среде обитания — и он планирует насладиться этими минутами в одиночестве, но у вселенной на него определенно другие планы — как и у Рико, который заходит в студию практически сразу после Кевина. — Играешь? — сухо спрашивает он. — Играй-играй. Тебе пригодится. Выступаем послезавтра в клубе. Кевин давится воздухом, и вся легкость в его теле улетучивается, сменяется тяжким грузом на плечах. — Как? — только и может выдохнуть он почти беззвучно. — Я не… Я не могу играть послезавтра! Я не садился за барабаны месяц, я, я все еще чувствую боль в пальцах, да я не… — Жан Моро, — перебивает его Рико. Цедит сквозь сжатые зубы. Кевин застывает, словно его заморозили. — Вышел вчера вечером из твоего подъезда. Тебе повезло, что он не попал на камеры, иначе ты бы уже здесь не сидел. Кевин хватает ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Вот они, последствия радостных минут. И стоили ли они того? Откуда Рико вообще… узнал? — Не пытайся меня обмануть, — чеканит Рико, и Кевин съеживается. — И ты будешь выступать послезавтра, потому что за свои поступки нужно отвечать. Мне плевать, как именно, но я не вижу гипса на твоих пальцах, а значит, ты в состоянии держать палочки. Остальное уже не моя забота. И он уходит. Доходит до двери, вдруг накидывает куртку и оборачивается на Кевина, как ни в чем не бывало посылает ему улыбку. — Взять тебе кофе?

***

Кевину приходится выступить. Он понимает, что Рико не шутил, когда они играют весь сет-лист на репетиции, но там Кевин может хотя бы делать перерывы или морщиться, показывая слабость. Натаниэль бросает на него по-настоящему обеспокоенные взгляды. Тея на него не смотрит совсем. За эти дни Жан пишет ему несколько раз, но Кевин даже не открывает его сообщения. Он и сам не знает, как это объяснить: ему не хочется, чтобы Жан ассоциировался у него с чем-то плохим, а ведь именно этого Рико и пытается добиться, так что Кевин дождется лучших времен — и потом позволит себе ответить. Скажет, что у него все в порядке — когда-нибудь ему придется научиться правдоподобно врать, Жану наверняка нет дела до его проблем и тревог. За два часа до выступления Кевин понимает, что дела у него и правда плохи. От двух дней репетиций пальцы болят даже без особенного движения, так что сорок минут активной игры покажутся ему адом. И хуже всего — Рико молчит. Все эти два дня он наказывает Кевина холодным молчанием и фальшивыми улыбками, бросает странные намеки, смотрит с бесцветным презрением. Кевин не знает, что хуже — сломанные пальцы или эта гробовая тишина. Тишина означает непредсказуемость. Кевина снова топят в неопределенности, и к моменту выхода на сцену она достигает своего предела. Точки, после которой возврата назад уже не будет. Кевин не знает, как он отыгрывает концерт. Возможно, помогают две таблетки обезболивающего, которые Нейт заставил его принять, возможно — какие-то высшие силы или мысли о Жане, — но он срывается, когда выходит со сцены. Натаниэль, увидев мертвенную бледность его лица и выражение на нем, быстро хватает Кевина под руки и уводит куда угодно, лишь бы подальше от гримерки, где сейчас будет Рико. Так Кевин оказывается в каком-то темном помещении, где сплошь и рядом стоят кейсы, которые обычно используют для перевозки усилителей в турах. Нейт подталкивает его, позволяя ему сесть на один из таких, и Кевин судорожно всхлипывает, пока пол уходит из-под ног, а дыхания отчаянно не хватает. В его голове мешаются голоса Рико и Жана, и Жан вторит Рико, говоря Кевину, какое он ничтожество — бездарность, его руки ни на что не способны, лучше бы его, Кевина, и не было, от него нет никакой пользы. Кевин не может дышать. Он не может дышать, словно ему на грудную клетку давят пыльным ботинком, и он снова отчаянно всхлипывает, изо всех сил сжимая край кейса, на котором сидит. Рука, на которой пальцы были сломаны, пульсирует от боли, и в конце концов Кевин сползает на пол на нетвердых ногах, потому что ему необходимо поджать колени к груди, а Натаниэль в отчаянии наблюдает за тем, как от невыносимой боли и не менее отвратительного унижения Кевин начинает рыдать. Это непривычно. Кевин и сам не знает, что на него нашло, но его сердце стучит в горле, в висках, животе и пятках, и он не может контролировать ни мысли, ни действия, поэтому глухие рыдания вырываются из его груди, пока все тело дрожит, как в лихорадке, и он прижимает колени к себе, вдруг чувствуя на плече теплую ладонь. — Кевин, — мягко зовет Нейт, но в его голосе отчаянная тревога. — Кевин, тебе плохо? Очень больно? Кевин не может ответить — так стучат зубы, хотя ему даже не холодно, ему просто страшно, потому что ураган в голове не утихает, а голос Рико становится только громче. И Кевин просто смотрит на Нейта. Смотрит — и в широко распахнутых красных глазах читается «помоги мне». За шумом в ушах трудно разобрать, чего от него требует Нейт, когда достает мобильник из его кармана. Кевин смотрит на него без малейшего понимания, но Натаниэль вдруг двигается ближе, лбом прижимается к его лбу. — Кевин, ты хотя бы дыши, — бормочет он, и Кевин наконец его слышит. Дышать. Он совсем забыл, что ему нужно дышать, а не замирать на месте ледяным изваянием. Воздух со свистом врывается в легкие, позволяя Кевину еще один хриплый всхлип, но Натаниэль опускает твердую, хоть и слегка дрожащую ладонь ему на затылок и возвращает его на землю из состояния тошнотворной невесомости. — Кевин, разблокируй свой телефон. Сейчас же, Кевин, пожалуйста, тебе нужна помощь, — просит он, протягивая ему мобильник, и до Кевина, кажется, все же доходит. Он вводит пароль, а потом, когда Натаниэль встает и хочет отступить, он судорожно хватает его за голень. Тот ошарашенно смотрит в ответ. — Не уходи, — просит он с мольбой в голосе. Ему хочется, чтобы Нейт продолжал говорить, неважно, что, главное — так он не слышит голоса Рико и этого заунывного воя. Нейт присаживается на пол рядом с ним, снова кладет ладонь ему на затылок и притягивает Кевина к себе. С непривычной податливостью тот следует за движением, прижимается к груди Натаниэля с очередным рваным вздохом, и тот, обнимая его крепче, начинает слегка покачивать его в объятиях. Слух Кевина от перенапряжения становится будто приглушенным — словно уши ему заложили ватой или плотным облаком. Но Натаниэль рядом, и он говорит, говорит, прижимая Кевина к себе и покачивая его, и Кевин наконец немного приходит в себя. Хотя бы начинает дышать. — Нужно отвезти тебя домой, — мягко, словно с ребенком, говорит Натаниэль. Кевин медленно кивает. Он все еще как в тумане: даже не понимает, что произошло. Рука болит так же отчаянно сильно, но наэлектризованную тревогу внутри заменила тихая пустота. Даже непривычно. Ураган улегся, и теперь ему просто… никак. Только плечи дрожат, словно это отдача от сильного выстрела, во рту пересохло и снова хочется плакать. Но Кевин постепенно становится самим собой. Натаниэль отводит его в уборную сполоснуть лицо холодной водой, потом — ведет за собой к машине. По дороге они заходят в какую-то закусочную, и Нейт выпрашивает у мужчины за кассой лёд. Это — бальзам на пульсирующую от боли руку Кевина, и он сбивчиво благодарит Натаниэля, пока тот помогает ему застегнуть куртку и замотать шарф, прежде чем они выходят в отрезвляюще холодный воздух. К Кевину окончательно возвращается его привычное состояние, и его тут же накрывает чувство стыда за то, что он не смог сдержать этот всплеск эмоций. — Извини, что тебе пришлось со мной возиться, — бормочет он, когда Натаниэль, сбегав в гримерку, возвращается с вещами Кевина и выезжает с парковки. От изумления Нейт даже жмет на тормоз. — За что ты извиняешься, придурок? — шипит он. — Дал бы тебе подзатыльник, но тебе ведь и без того досталось. — Ну ты же не мог просто оставить меня там, тебе при… — Не надо. Мне. Объяснять. — прерывает Натаниэль чуть устало. — Мы едем домой. Сейчас приедет Жан. Все будет хорошо. Ты в порядке. Смысл его фразы доходит до Кевина не сразу, но когда доходит, тот резко поворачивает к нему голову. — Жан? Почему? — Потому что я ему позвонил. Почему ты не отвечал на его сообщения? — Жан не… Жану нельзя видеть меня в таком состоянии, — тут же начинает паниковать Кевин, хлопает по двери автомобиля, — останови, я выйду прямо здесь, пойду куда угодно, только не домой, если он туда… — Чокнутый, — комментирует Нейт, и не думая останавливаться. — Ты едешь домой принять теплый душ и выпить чай, а потом лечь спать. Жан просто будет рядом. Вы с ним поссорились? Он не сказал ничего об этом, предложил приехать сразу, как я сказал ему, что случилось. — А что ты ему сказал? — у Кевина внутри все холодеет. — Было выступление. У тебя случился нервный срыв. Тебе нужен кто-то, с кем тебе комфортно. — Я… Я выгляжу отвратительно, нельзя, чтобы он меня таким увидел, Нейт, ты придурок, — бормочет Кевин, и его голос начинает предательски дрожать. Он ничтожество. Они все были правы. И Жан, Жан увидит его в таком состоянии — поймет, что Кевин ни с чем не способен справиться, так еще и увидит его с этим опухшим от слез лицом, потного после выступления, — Натаниэль устроил все это специально, чтобы Жан никогда больше ему не позвонил? — Жан не меньше, чем я, хочет, чтобы тебе стало лучше, — сухо говорит Натаниэль. — И ему все равно на то, как ты выглядишь сейчас. Тебе плохо. Это нормально, Кевин, черт бы тебя побрал. Остаток пути они едут молча, и лишь на парковке Нейт поворачивается к Кевину с внезапно напряженным лицом. — Кевин, — начинает он тихо, а потом вздыхает и упирается лбом в руль. — Нам надо уходить. Это уже ни в какие ворота. Сумасшествием было бы оставаться, никакие деньги того не стоят. — Ты о чем? — тихо спрашивает Кевин, боясь собственных предположений, но Нейт мгновенно их подтверждает: — Из группы уходить. Как можно скорее. Он тебя довел, — Нейт смотрит на Кевина и качает головой, — до такого состояния. И это еще не конец, я уверен. Надо уходить. Он повторяет эти слова, как мантру. Кевин сидит в оцепенении и пытается представить, как это — разрушить весь его распорядок и всю его жизнь. Разорвать все связи с семьей Морияма. Постараться забыть эти годы, как страшный сон. Кевин все еще убежден в том, что если он уйдет, то он мигом потеряет все, что у него когда-либо было, так что он решает не отвечать ничего Натаниэлю прямо сейчас — дает им обоим время подумать. Жан приезжает не один: Эндрю входит в квартиру Кевина вслед за ним, хмуро глядя из-под бровей. Кевин уже просто устал удивляться, чтобы как-то на это реагировать. — Я отвозил его в больницу, — коротко поясняет Жан. — Было быстрее приехать вместе с ним, чем отвозить его домой сначала. — Мы не против, — кивает Нейт. — Хотите что-нибудь? Чай, кофе, что покрепче? Эндрю уходит на кухню с Нейтом, а Жан оказывается на пороге спальни Кевина. И Кевин, видя его, вдруг снова хочет разрыдаться. Он чувствует себя таким уязвимым — и он совсем не готов к тому, что Жан тоже увидит его таким, но Жан видит и, кажется, даже принимает. Его взгляд мягкий и теплый, слова и жесты — аккуратные и заботливые. За этот вечер они становятся ближе, чем за все годы их дружбы. Сначала Жан уговаривает Кевина принять душ, потому что вода поможет ему почувствовать себя лучше, и Кевин послушно идёт. Когда он возвращается в спальню с влажными волосами и в чистой одежде, слишком долго простояв перед зеркалом в попытках убедить себя в том, что ему можно показаться перед Жаном в таком виде, Жан заставляет его лечь на кровать. Укрывает пледом. Садится рядом, поглаживая его плечи. Кевин едва не начинает плакать снова от этой заботы, но у него уже просто нет сил, так что он ровно дышит и хочет, чтобы Жан ничего не говорил. Не нарушал эту идиллию расспросами, беспокойством или своими опасениями. С этим Кевин справляется и сам. К счастью, Жан молчит: лишь поглаживает его по плечам теплой ладонью и смотрит в стену напротив. Спустя полчаса Кевин уже чувствует себя достаточно неплохо, чтобы выйти на кухню вместе с Жаном, и там Нейт предлагает ему пиво. Его собственное, Кевина, пиво, которое Натаниэль, конечно, уже заграбастал, так что нет смысла напоминать ему о том, что он не у себя дома. Нейту до этого вряд ли есть дело. — Ему бы сейчас лучше травяной чай и лечь спать, — с сомнением говорит Жан, напоминая заботливого родителя. — Но, в целом, алкоголь тоже поможет ему расслабиться. Кевину отчаянно хочется выпить, так что его выбор очевиден. И вот: он вряд ли мог представить себе подобное, но они вчетвером — он, Жан, Натаниэль и Эндрю — сидят за столом на его кухне, пьют пиво и обсуждают работу. Есть в этом некоторая доля сюрреалистичности. — А что с тобой происходит, если это не секрет? — спрашивает Кевин у Эндрю, который выглядит немного лучше, чем во время их предыдущей встречи. — В плане, со здоровьем. Эндрю хмыкает, проводит сквозь волосы ладонью. — Врачи сами пока не понимают, — отвечает он, делая глоток пива. Его взгляд становится заметно мрачнее. — Точнее, все их предположения оказываются неправильными. Но вроде приближаемся к разгадке. Похоже, это фибромиалгия. — Мы не медики, — напоминает ему Нейт, — лучше простыми словами. — Хроническое заболевание, — отвечает Эндрю, не глядя на них. — Из симптомов — боль во всём теле, слабость, головная боль, депрессия. И желание покончить с собой, но оно у меня было ещё и до заболевания. — И это не лечится, — добавляет Жан, пальцем выводя круги на поверхности стола. — Можно только купировать, — кивает Миньярд. — Обезболивающие, антидепрессанты. И никакого стресса и физического перенапряжения. Эндрю говорит это с непроницаемым, почти равнодушным лицом, но Кевин сглатывает, ощущая окутывающий его тело ужас. Он и представить себе не может, что должен чувствовать Эндрю на самом деле, под этой маской безразличия: он сам скорее покончил бы с собой, нежели согласился жить дальше без музыки. Без возможности извлекать музыку своими руками, создавать ритмы и сбивки, часами сидеть на барабанах — до боли в спине и мозолей на пальцах. — А какие причины? Вот этого всего, — тихо спрашивает Натаниэль. Кевин бросает на него удивленный взгляд: непривычно видеть Нейта таким обеспокоенным, когда дело касается не самого Кевина. Обычно Натаниэлю плевать даже на себя. Но сейчас он сидит рядом с Эндрю, развернувшись к нему лицом, и этот взгляд посвящен именно Эндрю. — У меня была травма несколько лет назад, — Эндрю кривится. — Вероятнее всего, из-за неё. Теперь мозг создает боль там, где ее нет… А вообще, зачем нагнетать атмосферу? Мы, кажется, не за тем сюда приехали. Кевин усмехается, допивая пиво одним глотком. Встаёт, чтобы взять из холодильника ещё одну банку, и спиной чувствует недовольный взгляд Жана. Правда, его это не сильно волнует, потому что после этого вечера ему хочется напиться так, чтобы ничего не помнить. Пиво не даст такого эффекта, но хотя бы поможет расслабиться — так что он с шипением открывает вторую баночку и делает ещё один глоток. Ни Нейт, ни Эндрю больше не заводят тему их музыкальной группы этим вечером, хотя Кевин знает, что Натаниэль просто дает ему время отдышаться после этого отвратительного выступления — а Эндрю уже наверняка всё знает и сделал свои выводы. На самом деле, сидя с ними за столом в теплом освещении своей кухни, Кевин ощущает точно такое же тепло. Ему странно, что этим людям есть до него дело, и если про Эндрю он сказать такого не может, то вот Нейт и Жан — точно о нем заботятся, и Кевина каждый раз это удивляет, как в первый. Он чувствует на себе взгляды Жана время от времени — обжигающие, внимательные, — и потому тщательно следит за выражениями своего лица, за тем, как смеётся, за внешним видом. Правда, по мере того, как алкоголь проникает в его кровь, следить за этим становится труднее, да и Кевин, будучи пьяным, обычно чувствует себя увереннее, — так что сейчас он даже позволяет себе бросить на Жана пару ответных взглядов и смеяться, не закрывая рот рукой, потому что он знает, что Жан смотрит, и помнит его слова об улыбке Кевина. Глаза Кевина чуть слипаются, ему хочется спать, все тело обволакивает усталость от того, каким изматывающим был этот день, и вечно внимательный Жан замечает это его состояние. Он склоняется к Кевину ближе, осторожно убирает прядь волос ему за ухо (от этого жеста у Кевина по шее бегут мурашки) и шепчет: — Может, спать? Кевин едва давит в себе желание спросить: «с тобой?». Но в конце концов он кивает Жану, не отводя от него взгляд, и позволяет ему увести себя обратно в спальню. Прежде чем сесть на кровать рядом с Кевином, Жан тихо прикрывает за собой дверь. Затем — садится и смотрит на Кевина так внимательно, что тот оказывается загипнотизирован. Кажется, глупо отрицать, что у него нет чувств к Жану. Кевин плохо понимает, что должен чувствовать в такой ситуации, ещё хуже — что ему вообще позволено чувствовать. Но он знает: если бы Жан был для него просто другом — как Натаниэль, как Рико когда-то, как Тея в лучшие годы существования их группы, — он бы не чувствовал сейчас этого булькающего тепла в груди. Этого приятного жжения во всех тех местах, где Жан его касается, он чувствует отпечатки его пальцев на предплечье, словно безболезненный ожог. Если бы они были друзьями, Кевин не хотел бы быть к нему ближе, не хотел бы сейчас, когда голова чуть кружится от алкоголя и разум готов выключиться от усталости, забраться с ним под плед, уткнуться лбом ему в плечо и уснуть в его объятиях; не хотел бы так неотрывно изучать взглядом его лицо, рассматривая пирсинг в губе, бровях, это аккуратное колечко в крыле носа, не хотел бы протянуть ладонь и коснуться горбинки на его носу и его острых скул, волнистой пряди его волос, спадающей на лоб. Если бы они были просто друзьями, вряд ли Кевину бы хотелось сейчас так сильно вдохнуть запах его мягкой толстовки и утонуть в нём. Желательно — навсегда. Господи, да Кевин просто в полной заднице, — и какое счастье, что сейчас он недостаточно трезвый, чтобы в полной мере это осознать. Думать об этом он будет уже утром, а пока он может наслаждаться тем, что Жан сейчас рядом с ним. И Кевин позволяет себе лечь на кровать, но как-то — чудом — его голова оказывается у Жана на коленях, и Жан почему-то оказывается не против коснуться его волос, проводя сквозь них пальцами. — Может, ты расскажешь мне, что всё-таки случилось? — тихо спрашивает Жан, и его голос вырывает Кевина из мыслей. Кажется, разум Кевина оберегает его от того, чтобы он не сошел с ума, иначе нельзя объяснить тот факт, что Кевин никак не может осознать, что Жан действительно сидит рядом с ним на его кровати и держит теплую ладонь на его макушке. — Ты можешь тоже лечь, — бормочет он вместо ответа, но Жан не собирается сдаваться. Он осторожно кладет ладонь Кевину на скулу, чтобы тот посмотрел на него. Во взгляде Жана — тревога и боль. — Я не знаю, через что ты проходишь, но мы с Эндрю обсуждали наши предположения по дороге сюда, и ни одно из них мне не нравится, — тихо говорит Жан. — Кевин, если тебе нужна помощь… Тебе делают больно? — С чего ты взял? — бесцветно бормочет Кевин, и огромных усилий ему стоит не отводить взгляд. — Потому что я знаю, что ты умный мальчик, Кевин, и ты не стал бы выходить играть концерт спустя месяц после перелома пальцев. Особенно если учесть, что ещё пару дней назад ты от боли не мог удержать в руках даже кружку, — Жан укоризненно хмурится. Кевин прикрывает глаза. Ему как будто бы даже нет смысла что-то скрывать. Может, наоборот так будет лучше? Жан узнает сразу все — и сразу сможет принять решение уйти, если захочет. Но все же признаться в том, что тебя столько лет заставляли скрывать, убеждая, что все равно никто не воспримет всерьез, оказывается не так уж и просто. Кевин заставляет свой пьяный разум замолчать, здравая часть пересиливает, и в конце концов Кевин останавливается на совсем небольшом кусочке правды: — Да, сам бы я такого не сделал. — Он замолкает, кивая снова. — Но, надеюсь, этого больше не повторится. Мы не могли подвести организаторов, поэтому я согласился выйти на сцену. И, на самом деле, это было не так уж и больно. Жан смеряет его усталым взглядом, а после поднимает голову и устремляет взгляд в потолок. Его пальцы медленно скользят по скуле Кевина, уходят вверх, к волосам, тепло его касаний пропадает, и Кевину до отчаяния хочется прижать его руку к своей щеке. Чтобы не уходил. — Тебе нужно научиться говорить мне правду, если ты хочешь остаться близким для меня человеком, — говорит вдруг Жан тихо. — Я ненавижу, когда мне врут. — Я не могу рассказать правду, — почти в отчаянии произносит Кевин, не понимая, как ему исправить ситуацию, потому что он сам, кажется, загнал себя в угол. — Пока — не могу. Но я расскажу. Однажды. Ладно? Жан снова опускает на него взгляд. Смотрит с мягкой строгостью и заботой, с сожалением. — Ладно, — соглашается он вдруг, и Кевин с облегчением прикрывает глаза. — Но пообещай мне кое-что, Кевин. Кевин снова смотрит на него, кивая в ожидании. — Если… что бы там у тебя ни происходило, — Жан со вздохом прикрывает глаза. — Если вдруг это что-то будет угрожать твоей жизни, если вдруг ты поймешь, что все выходит из-под контроля… Пообещай, что позвонишь мне и попросишь о помощи. Даже если покажется, что я ничего не смогу сделать. Для меня будет иметь значение, если ты просто позвонишь. Пообещай мне это, Кевин, пожалуйста, — заканчивает он тихо. Накручивает на палец прядь его волос. Возможно, будь он в более трезвом и адекватном состоянии, он бы начал спорить, запаниковал бы, отказал Жану — сказал бы, что его жизни никогда и ничего не будет угрожать, и он со всем точно справится сам. Но сейчас Кевин чувствует, как контроль над разумом постепенно выскальзывает из его рук, и ловит взгляд Жана. Ловит его ладонь, сжимает пальцы, уже не удивляясь, что Жан сжимает его ладонь в ответ. — Обещаю, — шепчет он, и Жан не отводит от него взгляд. Этим вечером, когда Кевин засыпает, Жан — рядом: сначала он укладывает его на подушку, накрывает одеялом, уточняет, не холодно ли ему, пока Кевин бормочет что-то сквозь полусон. А потом Кевин засыпает окончательно, и до самой последней секунды он видит лицо Жана рядом с ним — мягкое, обеспокоенное, такое красивое, что Кевин мечтает о том, чтобы сегодня оно снова ему приснилось.

***

Утро начинается с сообщения от Жана. Это приятно, это даже хорошо, потому что они не виделись уже две недели из-за напряженного графика, и за эти две недели Кевин окончательно смог понять, что он влюбился. По уши. Потому что если это не влюбленность, то он уже и не представляет, что может ей быть. Если этот ненормальный стук сердца от комплиментов Жана, эта вибрация в ребрах от его взглядов, нежных и непривычно внимательных, если это — не влюбленность, то Кевин ничего не понимает в этой чертовой жизни. Правда, это осознание не слишком ему помогает, потому что Кевин теперь, кроме этого, точно ничего не понимает. Жан приглашает его погулять в осенний парк, Жан запоминает, какой у Кевина любимый кофе, запоминает, что он любит фисташковые круассаны и джазовую музыку. Жан снова напрашивается к Кевину домой на кофе, и на этот раз Кевин принимает все меры предосторожности, чтобы никто Жана не увидел — впрочем, Рико как будто уделяет Кевину меньше внимания в последнее время, и это Кевина спасает. Жан снова отправляет Кевину цветы — с милыми записками, с комплиментами, по этим запискам видно, как хорошо Жан запоминает все, что Кевин рассказывает ему о себе. И это не дает Кевину покоя. Он уже понимает, что это не простая вежливость, да, возможно, что-то в Кевине Жана заинтересовало достаточно, чтобы он начал с ним общаться, — но Кевин не слишком уверен, что друзья дарят друг другу цветы и приглашают поужинать в ресторан. Кевину приходится отказаться из-за того, что на этот вечер у него уже есть планы, но он не может перестать думать обо всем происходящем. Жан не может рассматривать Кевина как что-то большее, Кевин видит себя в зеркале, он слышит слова других людей о себе со стороны — и он знает, о чем говорит. Он видит Жана Моро — никак не может увидеть рядом с ним себя. Так что его все это заставляет запутаться только сильнее, но Кевин пока слишком очарован, чтобы возражать. И он делает свой утренний кофе, открывая переписку с Жаном, чтобы прочесть новые сообщения от него. Жан ты был потрясающим вчера вечером впрочем, как и обычно я же говорил)) когда я говорю комплименты, я всегда прав [фотография] Кевин открывает фотку, чтобы рассмотреть ее поближе, и… хмурится. Не понимает. Перечитывает сообщения — и снова смотрит на фотографию. Они выступали с группой вчера вечером — обычный концерт, после перелома пальцев прошло уже почти два месяца, Кевин снова в состоянии играть если не идеально, то хотя бы неплохо, — и вот, Жан отправляет ему фотографию с их вчерашнего выступления. Из зрительского зала. Фотография сцены, Рико в своем черном костюме, Нейт с гитарой и в алой бандане — и Кевин позади всех. Это безумие чистой воды, но Кевин не может не спросить. Кевин ???? Ты был там вчера? На концерте Жан ага ;) думал, ты как-нибудь заметишь но вот, сообщаю Кевин Чокнутый Ты Жан ну да, я))) зато теперь могу точно сказать, что смотрел ваше выступление из зала как зритель, и повторю, что ты потрясающий Кевин выключает телефон, глупо улыбается, пялясь в стену, а потом отмирает и делает первый глоток горячего кофе. Комплименты от Жана каждый раз вводят его в ступор. В общем-то, он примерно догадывается: Жан наверняка восхищается им как музыкантом и коллегой. И хотя Кевин не очень понимает, чем тут восхищаться, это ему лестно — и всё объясняет. Всё в поведении Жана. Жан кстати ты занят в пятницу? Кевин щурится, глядя в экран. Каждый раз, когда Жан задает ему вопрос о том, свободен ли он в тот или иной день, не знаешь, чего от него ждать. Так что он спешит напечатать ответ. Кевин Свободен, а что? Жан я иду делать пирсинг не хочешь со мной? Кевин часто моргает, глядя в экран телефона. Это… необычное предложение, но Кевин вряд ли сможет от него отказаться. Слишком уж притягательным выглядит пирсинг на теле Жана — и слишком уж ему интересно, как это будет. Так что он, конечно, соглашается.

***

На улице холодно, поэтому Кевин поднимает повыше воротник куртки, как только выходит из машины. Жан припарковался возле салона, к дверям которого они и направляются теперь, но даже за эту минуту ходьбы холодный ноябрьский ветер успевает пронзить Кевина насквозь. В салоне, к счастью, тепло, играет громкая музыка, везде куча светодиодных ламп и зеркал — и пахнет антисептиками, кофе и миндальным печеньем. Это еще и тату-салон, и зал тут достаточно большой, но Жан, опустив ладонь Кевину на поясницу, уверенно ведет его к столу администраторов, и Кевин уверен, что ощущает тепло его ладони даже сквозь ткань куртки. — Жан! — парень со стаканчиком кофе, сидящий рядом с администраторами, тут же встаёт при виде них и пожимает Жану руку, крепко его обнимая. Из него будто льется энергия — настолько он кажется жизнерадостным и сияющим. Кевин мельком его оглядывает, чтобы это не выглядело так, словно он пялится: подтянутые руки, обнаженные, потому что мужчина в майке, его плечи покрыты татуировками, волосы светлые, но, кажется, он их красит. У него ослепительная широкая улыбка, сверкающие глаза и приятный голос. Из пирсинга у него только колечко на нижней губе и много разных сережек и украшений на ушах. Впрочем, Кевин уверен, что ему подошло бы всё, что угодно. Кевин смотрит на него и не может избавиться от навязчивой мысли: такой человек потрясающе смотрелся бы рядом с Жаном. Они оба — такие яркие, необычные, притягивают взгляд, — Кевин почти может представить, как Жан выводит этого мужчину на сцену за руку и представляет его всем как своего партнера. Кевин тут же часто моргает, отгоняя эту картинку. Так или иначе, он остро понимает в это мгновение, насколько этот мастер подходит Жану — больше, чем Кевин когда-либо мог бы подойти. — Привет, — мужчина протягивает руку Кевину все с той же улыбкой, — я Джереми. Рад наконец познакомиться! — Взаимно. Я Кевин, — бормочет Кевин, пожимая ему руку, а сам вдруг снова начинает думать. О том, о чем думать явно не стоит, потому что ему вдруг начинает мерещиться, что Жан и Джереми действительно встречаются. Наконец? Может, Жан рассказывал Джереми про Кевина — как про своего коллегу и талантливого музыканта? Или, может, просто упоминал, что Кевин однажды выручил их во время выступления, и теперь Жан перед ним в долгу… — Я всегда хожу к Джереми делать пирсинг, — объясняет Жан с улыбкой, и Кевин незаметно для себя выдыхает. Даже глупо, как он за пару секунд может заставить себя поверить в то, что сам же выдумал. — Лучший мастер в нашем городе, если не в штате, клянусь, — он с усмешкой толкает Джереми кулаком в плечо, и тот смеётся. — Да куда уж там — во всей стране, — его широкая улыбка ослепляет Кевина похлеще всех ламп. — Что делаем сегодня? Ты так и не ответил на моё сообщение, — он чуть обиженно поджимает губы и ведёт их за собой к своему рабочему месту. — А я просто сам пока не решил, — хмыкает Жан. — Два варианта. Давно хотелось что-то на теле, так что, может, пупок, — Жан присаживается на крутящийся стул, Кевин садится в кресло рядом. Джереми хмыкает, поясницей прислоняясь к рабочему столу. — Или индастриал. Это в ухе, — поясняет он для Кевина, и тот кивает. — Как думаешь, что лучше? Когда Кевин осознает, что вопрос этот адресован ему, он распахивает глаза. — Что я думаю? — бормочет он, и Жан смеётся. — Ты, конечно! Тебе нравится пирсинг? — вдруг спрашивает Жан, склоняясь к Кевину чуть ближе. — На мне? Или просто? — Нравится, — с легкой хрипотцой отвечает Кевин. — Но я не разбираюсь в нём. Делай то, что тебе нравится больше. — Мне нравится всё, — Жан качает головой. — И заживает на мне всё замечательно. Что тебе нравится больше? Джереми показывает Кевину картинки разных видов пирсинга, и Кевин, пусть и засматривается на индастриал, представляя, как красиво он будет сверкать на солнце, если убрать Жану за ухо прядь непослушных кудрявых волос, в конце концов все же выбирает для Жана пирсинг пупка. Потому что… О, нет, господи, он не хочет объяснять причину даже самому себе, потому что ему слишком стыдно. — Отличный выбор, — Жан ему ухмыляется и ложится на кушетку, пока Джереми отправляется за стерильными инструментами. Кевин встаёт рядом с Жаном, глядя на него сверху вниз, и Жан вдруг приподнимается на локте. — Так ты не ответил, — говорит он совсем тихо, но Кевин слышит, — тебе нравится пирсинг на мне? Кевин неловко сглатывает, думая, как бы ответить так, чтобы не сказать ничего компрометирующего, — и в итоге кивает. Почти против воли. — Да, — отвечает он запоздало. — Тебе он очень идёт. Это чистая правда. Жан всё равно слегка краснеет, но его ухмылка становится более дьявольской. — А какой нравится больше всего? В носу, — он чуть склоняет голову набок, пристально глядя Кевину в глаза, — или в брови? О, а может, в губе? — он чуть цепляет колечко зубами, прищуриваясь, проводит по губам языком, и Кевин просто физически не может отвести взгляд. У него пересыхает во рту, и он машинально повторяет движение Жана. — Как только сделаю новый пирсинг, буду почаще ходить перед тобой в коротких футболках, — Жан говорит так, словно мурлычет, и у Кевина, кажется, начинает кружиться голова. Он уверен, что его уши и щеки пылают, но ответить он не успевает — к счастью, возвращается Джереми, и Жан ложится обратно на спину, подмигивая Кевину. Кевин присаживается обратно на кресло и пытается хотя бы, черт побери, дышать. В остальном сеанс проходит неплохо: Жан даже не морщится в момент, когда Джереми прокалывает ему кожу, то и дело шутит глупые шуточки, а Джереми вдруг спрашивает у Кевина, не думал ли он что-нибудь себе проколоть. — Не думал, — вмиг смущается Кевин. — Это не мое. Да и мне, наверное, не пойдет. — Неправда, — тут же хмурится Джереми. — Есть десятки видов пирсинга. Мы точно подберем тебе тот, что будет смотреться на тебе отлично. Жан неотрывно смотрит на Кевина с ухмылкой, натягивая обратно футболку и толстовку. — Нет, вряд ли я к такому готов, — наконец признается Кевин. На самом деле, он не раз задумывался о пирсинге, когда видел его на теле Жана, но ему казалось, что на его собственном теле он будет смотреться по меньшей мере нелепо. Так что он уверен, что решится на подобное разве что по указке Жана. — Как хочешь, — Джереми улыбается. — Но если что, я всегда к твоим услугам. Они снова садятся в машину Жана. Жан предлагает заехать за кофе, Кевин не может отказаться от еще хотя бы двадцати минут в его компании, и они заезжают за кофе с сиропами, который пьют прямо в машине, пока стоят на парковке в тени почти осыпавшихся деревьев. Кевину не дают покоя мысли о случившейся ранее сцене. В ней не было ничего особенного, просто Жан, который спросил у него, какой пирсинг на нем ему нравится больше всего, — и Кевин, который чересчур эмоционально отреагировал. Точнее, его тело. Кевин не уверен, что когда-то в жизни он ощущал настолько сильное возбуждение от простых слов. Это даже неловко, но он, конечно, не собирается никому в этом признаваться. Жан сидит вполоборота и смотрит на Кевина, потягивая свой кофе. Обхватывает губами трубочку так, что скулы становятся заметно острыми, на лоб спадает несколько непослушных прядей, а остальные волосы прячутся в капюшоне объемной толстовки. И Жан улыбается. Кевин видит это даже пока он пьет. — Есть вообще хоть что-то, что ты делаешь не привлекательно? — бормочет вдруг Жан, заставляя Кевина нахмуриться. — Что? — Это был комплимент, — мягко поясняет Жан. — Я просто недоумеваю. Как ты, такой потрясающий… Кевин качает головой. Это не могут быть слова о нем. Не от Жана Моро. Может, он просто в слишком хорошем настроении. Кевин пытается не слушать, но слова лестью льются на слух, кутают его медом, и в конце концов он краснеет. Жан подвозит его до дома — снова. С каждым разом Кевин боится все меньше. — Надеюсь скоро снова тебя увидеть, — с прищуром говорит Жан и тянется, чтобы обнять Кевина. Он чувствует, как носом Жан утыкается ему в шею, и мурашки отказываются покидать его тело вместе с молниями возбуждения. Когда Кевин прощается и выходит из машины, неловко захлопывая за собой дверь, он выдыхает одновременно с облегчением — и с разочарованием.

***

Кевин чувствует его горячее дыхание на губах, чувствует, как Жан носом потирается о его нос, видит, будто сквозь серебристую дымку, как трепещут его длинные ресницы. И слышит, как Жан зовёт его по имени. Кевин думает, что вряд ли кто-то будет способен произнести его имя красивее, чем сейчас это делает Жан. Он прикрывает глаза и сам, чувствуя, как Жан наконец целует его, заставляя Кевина мгновенно простонать ему в губы. Кевин не уверен, что кто-то до Жана вообще заставлял его стонать. Но он с удовольствием целует его в ответ, чувствует, как Жан скользит руками под его футболку, его пальцы находят соски Кевина, касаются их, словно играют, и Кевин судорожно вздыхает, вплетаясь Жану в волосы. Оттягивая их. Двигаясь ближе, чтобы вдохнуть его запах и утонуть в нём. Кевину мешает одна мысль: пирсинг. Почему он совсем не ощущается? Он видит колечко на губе Жана, а когда он смеётся, то видит штангу в его языке, — и он уверен, что это должно влиять на поцелуй. Но сейчас Жан целует его так, что ему не хватает дыхания, его пальцы сжимают край футболки Кевина, тянут вверх, почти раздевая его, но затем Жан снова касается ладонями его груди, и Кевин, так и не успев спросить, вдруг просыпается. Часто хватает ртом воздух, щурится от яркого света — и тянется выключить чересчур громкий будильник, чувствуя странную скованность во всем теле. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что он просто очень возбужден. Кевин не знает, что ему чувствовать — ужас или удивление, и выбирает оба варианта. Он ложится обратно на подушки, накрывается одеялом по самую шею и жмурится, потирая глаза пальцами. Жан. Ему снился Жан. И то, что ему снилось… Кевин ни за что не перескажет подобное даже самому близкому другу. Да даже самому вспоминать об этом кажется чем-то ужасно неловким. Кевин раздраженно стонет и садится на кровати, скидывая одеяло, а потом быстрым шагом направляется в ванную, чтобы умыться и сбросить напряжение. Как жаль, что простой холодной водой не так-то просто избавиться от гребаного стояка. Нейт заезжает к нему домой ближе к вечеру — они теперь часто видятся у Кевина, для Натаниэля его квартира становится едва ли не вторым домом, но Кевин ничего не имеет против. Он делает им кофе, пока Нейт рассказывает про Эндрю: всё настолько очевидно, что Кевин не может сдержать улыбку, но Нейт, замолкнув, вдруг сменяет тему. — Он точно не сможет играть дальше, — говорит он, глядя в стену напротив. Проводит ладонью по непослушным рыжим волосам, и в этом жесте видна явная нервозность. — Жан не говорил тебе? Эндрю уже сказал ему искать нового барабанщика, так что они усиленно ищут. Правда, Жан переживает, что он не сможет найти кого-то, кто будет подходить им так же, как Эндрю. Они выбрали не слишком опытного парня на ближайшие концерты, просто потому что не могут их отменить, но этот новый барабанщик точно с ними не задержится. Кевин ощущает внезапную волну раздражения и странный укол… ревности? Недовольства? У Кевина порой бывают трудности с распознаванием собственных эмоций, потому что слишком многие из них в нем подавлялись, но он определённо ощущает негативный подтекст. — А что я могу с этим сделать? — устало спрашивает он, вставая из-за стола, чтобы налить себе воды — и скрыть разочарованное выражение на лице. Нейт позади него фыркает. — Я не думал, что ты настолько не понимаешь, когда тебе намекают, — бормочет он, явно улыбаясь. —Ты можешь заменить его, Кев. Ты отлично справишься. И если ты уйдешь из «Грозового перевала», я уйду с тобой. — Ты… Что? — ошарашенно спрашивает Кевин, и лишь после этого вспоминает тот разговор с Нейтом на парковке возле его дома. Тогда Кевин был в слишком сильном стрессе, чтобы запомнить всё так хорошо, но фразы Натаниэля всплывают в голове сейчас, и он делает медленный вдох. — Ты снова предлагаешь уйти? — Мне не нравится, что происходит, — Нейт кивает и поднимается на ноги тоже. Подходит ближе. — Никогда не нравилось, но раньше у нас не особенно был выбор. А сейчас… Мы известные музыканты. Даже если Рико подпортит нам репутацию, мы все равно найдем, с кем играть. Уж тебя-то Жан точно всегда будет рад принять, — он посылает Кевину улыбку, но Кевин не понимает, на что он намекает. — А у меня есть скрипка и гитара. Где-нибудь пригожусь. — Это… Я не могу вот так сразу тебе сказать, что согласен, — Кевин качает головой. — Да и какой повод? Почему ты думаешь, что он просто позволит нам уйти? — Потому что мы взрослые люди, которые имеют право уйти, если им что-то не нравится, — отрезает Нейт недовольно, а потом берет Кевина за руку. — Это кажется тебе недостаточной причиной? Сломанные пальцы в качестве наказания? Кевину нечего сказать, и он лишь сжимает челюсти, отводя взгляд. — Ладно. Я подумаю. Хорошо? — почти с мольбой говорит он. — Мы все равно не можем сделать это прямо сейчас. — Нейт кивает, пусть и недовольно, и Кевин выдыхает. А потом добавляет чуть смущенно, чтобы разрядить обстановку: — Мне приснился очень… странный сон. Не могу перестать о нем думать. — Какой? — с интересом прищуривается Нейт. Кевин не может ему рассказать, он не чокнутый, но он краснеет. — Э-э… — тянет он, откашливаясь. — Мне приснился Жан. — Ну, знаешь, зависит от того, что именно с ним тебе приснилось, — Натаниэль ухмыляется шире, с каким-то удовольствием глядя на смущенного Кевина. — Разное, — коротко бросает Кевин, отводя взгляд, и Нейт начинает ржать над ним, хлопая его по плечу. — Я же говорю, что ты влюбился. Ладно, Жан классный. Расскажи ему. — Что? — ужасается Кевин. — Да ни за что. Мы друзья. — Ну, тогда можешь потрахаться с ним как с другом, — отмахивается Натаниэль, и в его глазах мелькают искорки веселья. — Он будет не против, я уверен. Кевин смущается окончательно и вообще жалеет о том, что завел этот диалог, а Нейт тихо хихикает над ним до самого вечера.

***

Встречи с Жаном и его комплименты определенно оказывают на Кевина благотворное влияние — правда, не всегда это влияние в конце концов оборачивается чем-то хорошим. Чуть осмелев, Кевин решается провернуть ту же затею, что и Жан: покупает билет на концерт «Взлетных огней» и собирается весь вечер, даже не рассчитывая на то, что Жан увидит его со сцены. Впрочем, это все ещё возможно, потому что Жан — вокалист, он всегда на ногах и никогда не отрывает от публики глаз. Натаниэль заезжает к нему за пятнадцать минут до того, как Кевину надо выходить, и только тогда Кевин вспоминает, что так и не предупредил Нейта. Он встаёт на пороге квартиры Кевина и вопросительно выгибает бровь, явно не понимая, почему Кевин при параде, прихорашивается перед зеркалом, а в коридоре пахнет его любимым парфюмом. — Свидание? — хмыкает Нейт, падая на диван и продолжая смотреть на Кевина. — А чего не рассказал? — Потому что это не свидание, — огрызается Кевин. — Я иду на… концерт. — Какой концерт? — медленно спрашивает Нейт с прищуром. Кевин молчит долго, пока поправляет волосы, а потом берет с дивана сумку на пояс и надевает куртку, теперь уже глядя на Нейта. В какой-то момент он правда хочет рассказать ему обо всём, но потом вспоминает то злополучное выступление — и понимает, что Нейт, наверное, может напроситься и пойти с ним. Так что Кевин вздрагивает и тут же отметает эти мысли. Вскидывает подбородок и проходит к зеркалу снова, всем своим видом показывая, что ничего не собирается говорить. — Да ладно, храни свои тайны, — вдруг говорит он, фыркая, и встаёт. — Шапку только надеть не забудь. Там сегодня снег должен пойти. И он выходит вместе с Кевином, провожает его до машины — и просто позволяет ему уехать. Сначала Кевин задумывается о невиданной щедрости этого поступка, но потом он подъезжает к клубу, где сегодня будет проходить выступление группы «Взлетные огни», и все остальное перестает иметь значение, потому что до выхода группы на сцену остаются считанные минуты. Он отдает себе отчет в том, что Жан всегда выглядит хорошо, но он не осознает этого полностью до того момента, как Жан выходит на сцену, а Кевин смотрит на него из зала. На сцене Жан поистине владеет всем, что открывается его взгляду: сценой и инструментами, мелодией, ходом концерта — и, конечно, публикой. Кевин чувствует странное притяжение с первых секунд, когда видит Жана в очередном из его потрясающих образов: алые кожаные штаны и укороченная белая майка с красными надписями, благодаря длине которой отлично видно новый пирсинг Жана. Его шею украшает ожерелье из жемчуга, в волосах — солнцезащитные очки, которые вряд ли пригодятся ему на сцене, но придают привлекательности его образу. И Кевин не может оторвать от него взгляд. Кевин подпевает строчкам первой песни, вспоминая, как сам играл ее, сидя за барабанной установкой, — и только теперь ему удается оценить, как всё это звучит для слушателей. Правда, Нейт был прав: временный барабанщик, которого они взяли, едва ли справляется со своей задачей, и Кевин горделиво думает о том, что он бы справился в разы лучше. В остальном инструменты звучат потрясающе. Жану идет выступать на сцене. Ему идет сценический свет, броские костюмы и микрофон в длинных бледных пальцах, ему идут туфли челси, то, как он ставит ногу на одну из колонок, локтем опираясь о колено и окидывая взглядом зал. Ему идёт этот блеск в глазах, который появляется у него лишь во время выступлений, эта пружинистая походка, эти небрежные жесты, которыми он поправляет волосы. То, как он перехватывает микрофон, как с легкой хрипотцой тянет ноты в песне, как сканирует толпу глазами, словно выискивает в ней кого-то… Нет, это Кевину уже мерещится. Но у него пересыхает во рту от того, каким Жан выглядит потрясающим, от того, как плавно он двигается, чувствуя себя абсолютно на своем месте, от его бархатного голоса. Кевин тоже делает фотографию, чтобы отплатить Жану тем же на следующее утро, и ни капли не жалеет о том, что выбрался этим вечером из дома.