Mon Bonheur

Когда Жан возвращается со встречи с менеджером, Кевин предлагает ему весь вечер не высовываться из дома, потому что на улице метель. Жан, стряхивая снег с шарфа и шапки, целует его в теплый нос и со смехом соглашается. Он только рад побыть с Кевином дома лишние пару часов. Они включают фильм на фон — что-то старое из французского кинематографа, — Кевин варит горячий шоколад на кухне Жана, пока сам Жан крадет у него из-под носа ингредиенты. Жан — тот самый человек, который может просто взять баллончик со взбитыми сливками и с довольным видом набрать полный рот, в то время как Кевин лишь морщится и бормочет что-то о том, что это некрасиво. Жан, проглотив сливки, лишь фыркает и осторожно берет Кевина за подбородок. Сжимает его щеки. — Открой рот, — со сладкой улыбкой просит он, и Кевин, невольно краснея, послушно выполняет просьбу. — Вот умница, — бормочет Жан, выливая ему на язык порцию сливок, пока Кевин смотрит с обалдевшим видом. — Можешь закрыть, — с ухмылкой говорит Жан, и Кевин от неожиданности даже не может отреагировать иначе. Жан с улыбкой наблюдает за ним, а потом быстро касается его губ своими. Смущать Кевина — его любимое занятие в последнее время, когда он перестал так остро реагировать на подобное, так что теперь Жан использует любую возможность. Кевин вдруг подходит к нему и обнимает его, носом утыкаясь ему в шею, и настает очередь Жана удивляться, потому что Кевин редко становится инициатором тактильности между ними. Выпустив Жана из объятий, Кевин разливает шоколад по кружкам, добавляя сахар только в свою, Жан, высунув язык, украшает их взбитыми сливками (они точно не могли израсходовать всю упаковку сливок за один вечер…), а потом берет обе кружки и несет их в гостиную, где они планируют продолжать свой вечер. Фильм идёт на фоне, пока они устраиваются поудобнее, Жан заботливо укрывает ноги Кевина одеялом, Кевин прижимается к его боку, и Жан видит, как на его губах возникает улыбка. Тогда он целует Кевина в висок, улыбается сам и устраивается удобнее, планируя насладиться этим вечером на полную. Потому что Кевин редко бывает таким податливым и расслабленным, потому что Жану хочется выключить фильм и два часа подряд говорить Кевину о том, как он его любит, потому что Жан чувствует себя настолько на своем месте в эту минуту, что лучше и не придумаешь. Ничего не может быть лучше сосредоточенного вида Кевина, запаха шоколада и тепла их тел. Конечно, они начинают целоваться на середине фильма. Начинает Жан: с осторожных поцелуев в висок и скулу, с касаний, его большой палец поглаживает лицо Кевина, линию его челюсти, и в конце концов Кевин удобно устраивается на его коленях, целуя его в ответ. Видимо, чуть осмелев, он вдруг прикусывает колечко на губе Жана, чтобы легко оттянуть, и Жан издает удивлённый вздох. Кевин смущенно ухмыляется, тянет ладонь к его затылку, обхватывая нежно и осторожно. Жан смотрит на него, улыбаясь и ощущая, как его изнутри переполняет какое-то малознакомое чувство, заставляет задыхаться им, словно он не может выбраться из-под волны. Счастье. Его счастье. — Какой пирсинг ты сделал первым? — вдруг спрашивает Кевин. Жан задумывается, а потом делает громкость фильма потише, чтобы не приходилось перекрикивать. В этот момент, услышав этот вопрос, он вдруг понимает, что Кевин, на самом деле, ничтожно мало знает о его прошлом. И дело совсем не в том, что Жан что-то скрывает: просто последние десять лет они были знакомы, а потому создавалась иллюзия, что Кевину известно, что происходит в его жизни. Но это совсем не так: Кевину известны крупицы, детали пазла, который уж точно никак не может собраться в полную картину, и Жан думает, что сегодняшний вечер — отличная возможность всё ему рассказать. — Кажется, правое ухо, — он касается сережки, пока вторая рука лежит у Кевина на талии. Вспышкой в голове мелькает воспоминание: темный салон в подвале какого-то здания в Марселе, ему семнадцать, он прокалывает правое ухо назло родителям, которые запрещали ему всё, о чем бы он ни попросил. За этот пирсинг ему потом досталось так, что он едва мог ходить, но о сделанном Жан ни разу не пожалел. Удивительно, как ему тогда повезло не подцепить гепатит или что-нибудь ещё. — А потом? — спрашивает Кевин, вырывая его из воспоминаний. — Допрос? — фыркает Жан. — Потом второе ухо. Сначала я вообще за пределы ушей не выходил, так что там много проколов. Спасибо Джереми, что когда-то отговорил меня от тоннелей, — он морщится, вспоминая свои странные предпочтения, а Кевин усмехается, после чего вдруг становится задумчивым. — Вы с ним уже тогда были знакомы? — Да-а, — тянет Жан, откидываясь на спинку дивана и поглаживая талию Кевина сквозь футболку. — Ну, вскоре после того, как я переехал в США. На моём втором курсе, весной. Я даже не особо помню, как именно мы познакомились… А, кажется, в каком-то клубе, — он вдруг ощущает непривычное смущение, потому что помнит, конечно помнит. И ему почему-то неловко делиться этим с Кевином, это словно позволять ему заглянуть в самые тёмные уголки его жизни. Хотя Джереми, впрочем, из всех его воспоминаний — одно из самых светлых. — Мы тогда, э-э, целовались. Я был пьяный до ужаса, а у него был пирсинг в губе. Ну я сказал ему, что целоваться с ним очень приятно, а он предложил проколоть губу и мне тоже, — Жан фыркает, и Кевин ошеломленно смотрит на него от такого признания. Жан его понимает и лишь слабо улыбается: несомненно, это должно быть для него весьма… неожиданно. — Вы встречались? — спрашивает он вдруг непривычно хриплым голосом. Жан усмехается, качая головой. — Мы слишком разные, чтобы подходить друг другу в отношениях, — он поднимает взгляд вверх, погружается в воспоминания, а потом его губы растягиваются в ухмылке. — Но мы отлично подходили друг другу в постели. Кевин от такого откровения смущается даже сильнее Жана, который лишь ощущает легкий жар в скулах. И он вспоминает, как это было: ночи в квартире Джереми, сигареты после секса на балконе, ни единого часа сна, потому что хотелось ухватить всё. Джереми был пламенем, Жан — ледяной водой, и в отношениях они уничтожили бы друг друга, но для секса эта комбинация была потрясающей. — Почему ты продолжаешь приезжать? — Джереми, кутаясь в одеяло, усмехнулся и присел на стул, делая ещё одну затяжку. Жан поежился, хотя на балконе было тепло даже в два ночи. Август, в конце концов. — Потому что ты продолжаешь звать, — ответил тогда Жан, чуть опьяненный недавним оргазмом и видом засосов на шее Джереми, оставленных его собственными губами. Джереми хмыкнул: кажется, такой ответ не слишком его удовлетворил. Но, как ни странно, он не стал ничего спрашивать. Видимо, как и Жан, не хотел рушить очарование этой августовской ночи, так что выдохнул сигаретный дым, прикрывая глаза, а потом потянулся к Жану за ещё одним поцелуем, который полчаса спустя перерос в очередную порцию стонов и коленно-локтевую на кровати в спальне Джереми. — Господи, Жан, — бормочет вдруг Кевин, утыкаясь лбом ему в плечо, чтобы не видеть его лицо, и Жан смеётся, опуская ладонь ему на затылок. — Да что? — отвечает он с улыбкой. — Мы просто трахались. Достаточно долго. Ну, знаешь… Нет, вряд ли ты знаешь, — Жан смеётся снова, понимая, что подобного опыта у Кевина явно не было, а потом поглаживает его по волосам, двигаясь ближе к его уху. — Я могу не рассказывать, если ты не хочешь, — мягко напоминает он. Кевин задумывается лишь на секунду, а потом всё так же смущенно бубнит: — Рассказывай. Хочу. Жан, пытаясь не смеяться, целует его в висок. — Окей. Тогда, да, мы переспали в ту ночь, когда познакомились, потом он все же сделал мне пирсинг — губа была как раз следующей после ушей. А две недели спустя он позвонил мне снова. И я снова к нему приехал. Вот. Но ни я, ни он не рассчитывали на что-то большее. — И как долго это… продолжалось? — спрашивает Кевин после, устроив голову поудобнее на плече Жана. Тот хмыкает. — Года два? Потом я… Потом у меня начались отношения, — он затихает. Воспоминания снова вспышками пронизывают грудь, но это приятная тоска — светлая, навевает мысли о том, что всё-таки есть такая штука, как предначертанность. Потому что Жан и Эндрю совершенно точно не были предначертаны друг другу. — С Эндрю? — спрашивает вдруг Кевин, будто прочитав его мысли, и Жан медленно кивает. Нажимает фильм на паузу, потому что становится ясно, что сегодня они вряд ли его досмотрят. — Даже не уверен, хочу ли знать, — бормочет Кевин, снова пряча лицо у Жана на груди, и тот усмехается. — Да ладно, это было… хорошо. Но мы… Я не знаю, трудно объяснить это тебе, потому что ты почти не знаешь Эндрю, но, кажется, с самого начала было понятно, что это провальная затея. И я все же решился попробовать. Кевин медленно отстраняется. Опускает ладонь на скулу Жана, осторожно поглаживая, ловит его взгляд. — Почему? — спрашивает тихо, и не совсем ясно, к чему именно относится этот вопрос, но Жан готов на него ответить. Первым человеком, который присоединился к «Взлетным огням», была Рене. Они с Жаном познакомились в университете, она училась на другом факультете, но они пересеклись на мероприятии, где она выступала в качестве музыканта, и Жан просто не мог удержаться от того, чтобы поговорить с ней о музыке, инструментах и, разумеется, о группе, которая тогда была лишь на этапе идеи. Они встретились для первой репетиции уже через неделю: Рене привела с собой Эндрю, барабанщика, а Жан взял в руки гитару за неимением гитариста. Условие Эндрю для вступления в группу было одно: его брат и кузен присоединяются тоже. Разумеется, Жан согласился: его наоборот лишь вдохновило то, насколько быстро и удачно все складывалось. Жан не сразу смог взглянуть на Эндрю под другим углом. Сначала он был слишком занят учебой, начинающей группой, попытками договориться на не слишком дорогие услуги звукорежиссеров, — так что об отношениях он и не думал. Да и, признаться, Кевин завладел его вниманием настолько, что даже год спустя он все еще не мог избавиться от мыслей о нём. Это было глупо, пожалуй, но Жана вполне устраивало жить мечтами о недоступном и малознакомом человеке, нежели привязываться к людям реальным и снова испытывать боль. А потом оно закрутилось само: секс без обязательств с Джереми, возникновение совсем ненужных чувств к нему же, выпуск из университета и долгие-долгие часы за репетициями и написанием песен, — и Жану было категорически необходимо найти источник отвлечения, которым и стал Эндрю. Они оказались настолько похожи, насколько и различались. Был Эндрю — с его резкостью, твердостью, умеющий быть любвеобильным, когда нужно, — и был Жан. Жан, жаждущий нежности и тепла, словно кот, которого недолюбили, Жан, жаждущий заботиться о любимом человеке той заботой, которой Эндрю ему не позволял. Так что было очевидно, что они обречены. Жан никогда не мог понять до конца, почему всё-таки согласился. Наверное, он всегда был мечтателем и пытался надеяться на лучший исход, — пока жизнь не заставляла его уткнуться лицом в грязь и увидеть худший. — Со мной сложно, — сказал Эндрю тем вечером, когда они сидели у Жана в квартире и курили. Прямо на кухне. Было открыто окно, но Жан знал, что, когда Эндрю уедет, запах его сигарет все равно останется в воздухе вперемешку с запахом его парфюма, и от этого у него внутри что-то сладко стягивало. — Я не люблю, когда просто, — ответил Жан с улыбкой. Эндрю грустно хмыкнул. — Не боишься, что мы развалим группу, когда расстанемся? Он с такой уверенностью использовал «когда», а не «если», что Жан на мгновение замер. Потом — улыбнулся. — Нет. Ты слишком зрелый и умный, чтобы вести себя как обиженный ребенок после расставания. — Знаешь, как бесит, что ты такой… блять, принимающий и спокойный, — проворчал Эндрю, опуская сигарету в пепельницу, и притянул Жана к себе для поцелуя, на который он с удовольствием ответил. И всё шло хорошо — правда хорошо, они выступали, и Жана впервые настолько возбуждали гребаные барабанные партии прямо во время его собственного пения, — и трахались после концертов в номерах отелей, в гримерках или в квартире Жана. Сначала Жану было тяжело не касаться — очень, очень тяжело, для него прикосновения были главным способом выразить свои эмоции и ощущения, — но потом Эндрю стал позволять ему и это, и Жану стало легко мириться даже с тем, что с Эндрю он всегда занимал позицию принимающего. Но Жан понял, что он зря надеялся, когда впервые завел разговор о более далеком будущем, чем завтрашний день, а Эндрю этот разговор не поддержал. Потому что он сам не знал, чего хочет от жизни — до сих пор, и хотя в этом не было ничего плохого, это все же сильно разнилось с видением будущего Жана. С тех пор Жан невольно стал отдаляться. Почти неосознанно. Он просто не любил боль — в любом её проявлении, и предпочитал заранее себя обезопасить, чем потом ощущать расставание как смертельный удар. Они и правда расстались позднее: инициатором был Эндрю, но Жан спокойно согласился с ним. Это был вечер после трудного концерта, они вышли к черному входу покурить, как делали всегда, но Эндрю копошился со своей пачкой сигарет, словно не мог достать, а потом вдруг вздохнул и повернулся к Жану. — Мне кажется, или пора всё это заканчивать? — спросил он спокойно. Жан почувствовал себя так, словно из него выкачали весь воздух, но быстро взял себя в руки и сделал вдох. Кивнул. — Наверное, ты прав, — согласился он. — Может, и начинать не стоило. — Ты жалеешь? — с прищуром спросил Эндрю, наконец зажимая сигарету между губ. — Нет, — без раздумий ответил Жан, и Эндрю кивнул. — Я тоже. Кевин слушает с вниманием и непривычным сочувствием во взгляде, но Жан опережает его до того, как Кевин успевает что-то сказать: — Все нормально. Уже давно, — он мягко улыбается. — Мы с Эндрю хорошие друзья, которые когда-то были чем-то большим, но поняли, что иногда лучше оставаться друзьями, чтобы ничего не испортить. — Хорошо, — Кевин спокойно кивает. — Из-за этого у вас не было разногласий в группе? — Нет, — тут же отвечает Жан. Помнит, как вчера: они с Эндрю уже через пару дней после расставания пришли на репетицию и заметили, что стало даже лучше. Исчезло напряжение и скованность в воздухе между ними, они могли общаться так же, как со всеми остальными участниками, и с плеч будто сняли какой-то груз. — А в твоей семье, кстати? Ну, ты встречался с парнями… — интересуется Кевин, но тут же как-то хмурится. — Хотя я… Извини, если спросил что-то не то. Не стоило лезть, ты ведь даже никогда не говорил о своей семье. — Мы с ними не общаемся, — коротко отвечает Жан, тут же помрачнев. Он совсем не против рассказать Кевину обо всём, но он не хочет портить приподнятое и расслабленное настроение этого вечера, а рассказы о семье Моро… — Оу, — выдыхает Кевин, потупив взгляд. — Я могу рассказать, — медленно говорит Жан, — но в этой истории нет ничего особенно интересного или веселого. — Я готов послушать, — коротко кивает Кевин, и Жан хмыкает, а потом тянется к нему за коротким поцелуем. — Мои родители гомофобы, — начинает он, и Кевин вскидывает брови. — Ничего нового, — бормочет он, но тут же извиняется: — Прости. Продолжай. — Нет, я согласен, — Жан фыркает. — Но я гей. И сомнительным удовольствием было вечно скрывать свои предпочтения дома. Правда… — он морщится, вспоминая, как это было, когда всё вскрылось. — У меня есть сестра. Младшая, — выдыхает он наконец. — Я её не виню, не подумай, она была ещё ребенком, но она случайно… выдала меня родителям, — выговаривает Жан наконец, слыша, как Кевин охает. — А они не только сами меня загнобили, но и сестру против меня настроили. Элоди, — он вспоминает: её слёзы, крики родителей, угрозы отца. Презрительные взгляды сестры и матери, ненависть к себе, ненависть к нему со стороны — сплошной яд, которым была пропитана вся его жизнь тогда. Его передергивает. Кевин осторожно находит его ладонь и переплетает их пальцы: это немного помогает вернуться в реальность. — Она ни в чем не виновата, но мне просто… Я не мог там больше находиться, понимаешь? И не мог воспринимать ее как раньше, — бормочет он, устремляя взгляд на Кевина, и тот уверенно кивает. — Поэтому весь последний год в школе искал программы учебы по обмену. Мне очень повезло. Я смог уехать благодаря моей школе и своим учителям и возвращаться пока совершенно точно не планирую. — И ты не общался с ними с тех пор, как уехал? — тихо спрашивает Кевин. Жан вдруг чувствует прилив непривычной тянущей вины. — Да. Думаешь, это неправильно? Мне кажется, я давно уже не понимаю, что в этой жизни правильно, а что нет. Они говорили, что отправят меня лечиться, они хо… — Нет, нет, Жан, — тут же перебивает Кевин, распахнув глаза, — я тебя не осуждаю. Я… отчасти могу понять, — он отводит взгляд. — Рико тоже… не любит всё это. Ну, нетрадиционные отношения, какие-то ориентации, кроме гетеро. Поэтому я и должен был якобы встречаться с Теей. Чтобы никто и думать не смел, что в его группе кто-то… — Он мудак. Это мы уже выяснили, — Жан усмехается, сжимая его пальцы в своих крепче. — А сестра? — вдруг спрашивает Кевин. Жан непонимающе хмурится. — Я имею в виду… Вы были близки? До того, как она… — Не… Не очень, но я ее любил, — коротко отвечает Жан. Прикрывает глаза. Элоди любила яркие платья, гулять по набережной с Жаном и шоколадное мороженое. Элоди была той, кто всегда слушал пение Жана, а не просил его замолчать, и Жан давал ей импровизированные концерты. Элоди была… Жан на самом деле мог бы сказать, что он по ней скучает, — но мгновенно ядовитыми змеями проскальзывают воспоминания о том вечере. Когда она всё испортила. Разрушила какую-никакую стабильность, которой Жан сумел добиться. — Ты не пытался с ней связаться? — спрашивает Кевин, вырывая его из неприятных воспоминаний. — Я просто… У меня есть Нейт, — признается он. — И я им очень дорожу. У меня другая ситуация, но мне все равно трудно представить, как можно вот так добровольно отлучить себя от своего брата или сестры. Жан задумывается, глядя на Кевина с прищуром. В чем-то он действительно прав: Жан не знает, что Элоди думает обо всем сейчас. Она давно могла изменить мнение, могла уехать, ей ведь сейчас уже почти двадцать три, она могла стать совсем другим человеком… И все-таки ему страшно. О чем Жан и говорит Кевину. — Ты можешь просто… найти ее. Написать, — слабо улыбается ему Кевин и вдруг тянет ладонь к его скуле, чтобы провести пальцами вдоль линии челюсти. Жан улыбается от этого прикосновения, а после тянется к Кевину сам, и они берут перерыв на поцелуи. Нежные и медленные, пока ладонь Жана опускается Кевину на талию, а сам Кевин прижимается так близко, как может. — Могу, — наконец выдыхает Жан. Кевин ободряюще улыбается ему, и Жан целует его в лоб. — Спасибо, Кев. — За что? — смущенно бормочет он. — За всё, — улыбка Жана переходит в хитрую ухмылку. — Ладно, хватит о грустном. Я тут написал кое-что новенькое. Не хочешь послушать? Кевин заинтересованно кивает и слезает с колен Жана, садится рядом, спиной откидываясь на подушки. Жан быстро проходит в обустроенную в квартире студию, чтобы взять гитару и выудить из всей кучи листов на столе нужный ему — с текстом и аккордами. Ещё раз пробегается взглядом по строчкам. Жан ощущает непривычное волнение, потому что эту песню он написал про Кевина — совсем недавно, как-то всё накопилось и вылилось в эти разрывающие душу строки. Правда, он не планирует говорить Кевину о том, что песня именно о нём, но почему-то у него есть уверенность: Кевин поймёт всё сам. По тексту, по нежности мелодии — по тому, как именно Жан будет её исполнять. Он возвращается в гостиную и садится рядом с Кевином, отодвигая пледы. Настраивает и без того хорошо звучащую гитару, просто чтобы потянуть время. Но тянуть уже и правда некуда, так что он начинает наигрывать мелодию вступления — аккорд за аккордом, ощущая непривычное смущение. Кевин слушает так внимательно, словно от этого зависит его жизнь. — …When you look at me like that, my darling, what did you expect? — Жан старается не смотреть на Кевина, когда поет, чтобы не испытывать неловкости, но он буквально ощущает взгляд Кевина на себе. Внимательный. Жаркий. — I’m going back to five-o-five… Жан слегка замедляет мелодию перед эмоциональным припевом, играя тише, и наконец решается взглянуть на Кевина, который смотрит на него распахнутыми глазами и… Жан не может сразу распознать это чувство. Волнение? Влюбленность? Неверие? Вместо того, чтобы думать, он сверяется с аккордами и играет припев — так эмоционально, как может. — But I crumble completely when you cry, — его голос едва не срывается, потому что он закрывает глаза, но перед взглядом встаёт лицо Кевина. Тот вечер, когда Жану позвонил Натаниэль. Тот вечер, когда они лежали на кровати Кевина в его спальне, и Жан всеми силами пытался не думать о том, каким Кевин выглядит разбитым. То утро, когда Жан пришел к Кевину сам. То утро, когда его снова поверг в ужас вид Кевина — и синяки на его шее. — It seems like once again you’ve had to greet me with goodbye… Когда он заканчивает, последний аккорд звучит особенно гулко в тишине гостиной, а Жан ещё несколько секунд не решается открыть глаза. Ему не свойственна такая неуверенность в себе, но она появляется каждый раз, когда он представляет новые песни. Особенно — Кевину. Особенно — если эта песня про него. Но вот Кевин сам касается его предплечья, вот Жан убирает гитару в сторону и вместо ответа лишь берет Кевина за руку и притягивает его в свои объятия. Опускает ладонь на его затылок, прижимая ближе, касается губами волос. От Кевина всегда пахнет чем-то домашним, хлопком, чистым постельным бельем, лавандой или ванилью. Так что Жан прикрывает глаза и только теперь делает вдох полной грудью. — Эта песня… — начинает он неуверенно, и Кевин поглаживает его по спине. — Вообще-то она про тебя. — У меня была такая мысль, — тихо отвечает Кевин спустя несколько мгновений. — Я просто… Я подумал, это как-то чересчур. Ну, неужели кто-то станет писать песню обо мне… Решил, что я слишком высокого о себе мнения. — Кев, — Жан отстраняет его от себя, чтобы взять лицо в ладони и строго посмотреть. — Напишу тебе ещё хоть сто песен, если благодаря этому ты поверишь, что про тебя можно писать целые симфонии. — Не думаю, что это поможет, но спасибо, — Кевин смущенно фыркает, но взгляд не отводит — и это уже прогресс. Жан садится спиной к подушкам, помогает Кевину устроиться удобнее между его ног и спиной прижаться к груди Жана, а потом обнимает его за талию. Опускает подбородок ему на плечо. — Будем досматривать фильм или просто посидим? — спрашивает тихо, но Кевин молчит. Ловит ладонь Жана, сжимает её своими прохладными пальцами. — Я не понимаю, — Жан вдруг слышит его тихий шепот и напрягается. — Всё так… хорошо. Как будто… Я не понимаю, надо ли мне беспокоиться и ждать подвоха, и тревожусь, потому что всё не должно быть так хорошо… — Кев, солнце, но сейчас всё правда хорошо, — Жан чувствует боль где-то под ребрами от этих слов. Носом проводит по щеке Кевина. — Я здесь. Ты рядом со мной. И я надеюсь, что в ближайшее время это не изменится. А если что-то пойдёт не так, я буду рядом. Так долго, как ты мне позволишь. Кевин наконец кивает и опускает голову на плечо Жана, прикрывая глаза, пока Жан обнимает его крепче, надеясь своим теплом вернуть ему ощущение реальности происходящего и заставить его наконец поверить в то, что жизнь может быть именно такой. Счастливой.