Mon Bonheur

Утром он просыпается не от будильника: от звонка Натаниэля. Время — девять утра, Кевин понятия не имеет, почему его будят так рано в его законный выходной. Он отвечает сонно, ещё не до конца понимая, что происходит, потирает глаза, садясь на кровати. — Алло, — хрипло бормочет он, но Нейт, кажется, не разделяет его спокойствия. — Чокнутый. Ещё и самоубийца, — коротко, но емко бросает он. Кевин трет глаза усиленнее, а потом часто моргает. — Что скажешь в своё оправдание? — Что происходит? — растерянно спрашивает Кевин, потихоньку начиная паниковать. Просто на всякий случай. На пару мгновений Натаниэль затихает. — Кев, ты не видел фотографии? — спрашивает он тихо, и Кевина окатывает ледяным потом. — Какие фотографии? — ослабевшим голосом спрашивает он. На другом конце линии раздается нервный смешок. — Может, тебе лучше не заходить в сеть сегодня, — бормочет наконец Нейт в ответ, и Кевина начинает ощутимо тошнить. Он не успевает вспомнить, что делал такого, когда Нейт опережает его мысли и говорит все сам: — Ну и как концерт? Хотя бы стоил того? Кевин замирает на несколько долгих секунд. Шестеренки в его ещё не проснувшемся мозгу крутятся с бешеной скоростью, а после он тихо ахает. — Меня сфотографировали? — спрашивает он почти шепотом, и Натаниэль вздыхает. — Ты главное не переживай. Разберемся. Я скоро приеду, поговорим. Приведи там себя в порядок… Как концерт то? — Хороший. Хороший, — Кевин — на грани истерики. Ему не до воспоминаний о концертах, но вот Нейт кладет трубку, повторяя, что заедет к нему сегодня, и Кевин смотрит на ленту уведомлений на своем телефоне, словно за ночь, пока он спал, успел наступить конец света. Десяток сообщений от Жана, письма на почту, куча уведомлений из социальных сетей. Жмурясь, он нажимает на первое попавшееся, и тут же их видит: фотографии Кевина с предыдущего вечера — возле клуба и в толпе, среди остальных зрителей. Кевин невольно морщится, как от зубной боли, потому что на фото попало именно то выражение его лица, которое он никому (кроме, разве что, Жана) не хотел бы показывать. Но теперь это видел весь интернет. И, что самое худшее, — весь интернет теперь кишит заголовками о том, как связаны две музыкальные группы — и так ли они на самом деле враждуют. Кевину хочется сесть на пол и расплакаться, но ему уже не пять лет, так что он выключает телефон, убирает звук, бросает его под одеяло и неровным шагом идет в ванную. Его руки дрожат, пока он чистит зубы, после первого глотка кофе он понимает, что его вывернет, если он хотя бы попытается поесть, так что он одевается и включает метроном погромче, садясь отрабатывать удары на пэде. Ритмы и стук всегда помогают ему успокоиться, но сейчас он бьет палочками с особенным остервенением и то и дело поднимает темп еще на пять ударов в минуту, но это не помогает. Из-за этого же отчаянного стука он не сразу слышит звонок в дверь. Ну наконец: Кевину так нужно увидеть Натаниэля. Даже если Нейт понятия не имеет, что делать, Кевин хотя бы будет не один. А когда он не один, справляться с трудностями (вселенских масштабов) уже немного легче. Так что Кевин подскакивает, убирая метроном и пэд, бросает палочки и почти мчится к двери, запоздало осознавая, что он так и не заправил кровать, потому что под одеялом лежит телефон с отключенным звуком, и Кевин боится к нему прикасаться, словно он — бомба замедленного действия. За дверью Натаниэля не оказывается. Но там оказывается Рико, который, потратив секунды на то, чтобы изучить лицо Кевина, ураганом влетает в его квартиру. Его глаза метают молнии, и он захлопывает дверь, прежде чем коленом дать Кевину под дых, а после прижать его спиной к стене. И ухватить. Руками. За шею. В первые секунды Кевин даже не понимает, какого черта происходит. Просто вспыхивают недоразумение, боль, страх — а потом перестает хватать кислорода, и он наконец видит глаза Рико, полные ярости, прямо перед собой, и чувствует хватку его пальцев на горле. — Какого черта ты ходил туда вчера? — спрашивает Рико, шипя сквозь зубы — так, словно не видит, что по его вине Кевин физически не может ответить. Рико чуть ослабляет нажим, и Кевин начинает кашлять, жадно хватая ртом воздух, но ничего не говорит. Тогда Рико снова перекрывает ему доступ к кислороду, и Кевин наконец приходит в себя, инстинкт самосохранения всё-таки пробуждается, и он хватает Рико за руку, пытаясь его оттолкнуть. — Отвечай, — почти рычит он, но с его тембром голоса рык выходит не слишком пугающим. Гораздо больше Кевина пугает перспектива так глупо умереть в коридоре собственной квартиры. Так что он вцепляется в запястья Рико обеими руками и с удвоенной силой пытается его оттолкнуть. — Я не, — пытается выговорить он, но Рико держит крепко и не слышит ничего, потому что слух ему заволокло пеленой злобы. — Ты думаешь, что тебе все можно? Ты думаешь, что один раз я пошел у тебя на поводу и смирился, и потому теперь ты можешь каждый раз делать так, как тебе хочется? — цедит он сквозь зубы, и Кевину наконец удается оттолкнуть его ровно настолько, чтобы сделать вдох. — Ты меня сейчас, — выдавливает он сипло, — убьешь. Вряд ли именно это заставляет Рико остановиться, но в его взгляде что-то вспыхивает и гаснет, он слегка ослабляет хватку его рук. — Что между тобой и Моро? — спрашивает он заговорщическим тоном, и Кевин ощетинивается. — Почему между ним и мной должно что-то быть? — Напомнить? Успел забыть, бедный, — Рико качает головой, — потому что ты был вчера на их концерте, придурок. Эта группа — наши враги. Последнее, что ты должен делать, это… — Да это просто блядский музыкальный мир, — вспыхивает вдруг Кевин, неожиданно резко даже для себя отталкивая Рико. Тот убирает руки, но лишь потому, что слишком ошеломлен. — Мы не ебаная мафия, не влиятельные люди, чтобы это имело такое колоссальное значение, и ты просто помешан… Вся ваша семейка, вы… — он начинает задыхаться, и его горло болит все сильнее с каждым вдохом, так что Рико лишь морщится и отряхивает руки, словно испачкался. — Подготовься к серьезному разговору, — говорит он, вдруг натягивая улыбку. — На этот раз последствия будут хуже. Ты не отделаешься сломанными пальцами, каким бы ты ни был невероятным барабанщиком. К слову, ты был и остаешься посредственностью, — выплевывает он. — И если ты надеешься… Если ты надеешься искать поддержку у других — надейся. Кроме меня, никто тебе ее не даст. Моро использует тебя и выбросит, как мусор. Как он делал со всеми до тебя, как он делает с Миньярдом прямо сейчас. Вот, прошу: наблюдай в прямом эфире, но только потом не падай мне в ноги, — с этими последними словами, сорвавшимися с его губ, Рико уходит из квартиры Кевина, словно не посчитав его достаточно достойным, чтобы хотя бы находиться рядом с ним. Кевин не знает, как он поднимается на ноги, но в его горле — пустыня, так что он, не думая, потому что думать он не в состоянии, идёт на кухню и наливает себе воды. Каждый глоток дается с трудом и болью, и Кевину до сих пор кажется, что ему тяжело дышать, но постепенно он начинает возвращаться к действительности — и чем реальнее становится жизнь вокруг него, тем сильнее его начинает потряхивать. От ужаса. От негодования. От блядского страха за собственное будущее — и за будущее всех дорогих ему людей, которых он подставил, потому что, черт возьми, ни Натаниэль, ни Жан не смогут просто так избежать столкновения с этой ситуацией — и во всем этом виноват Кевин и его безрассудность. Когда Кевин вдруг слышит голос Натаниэля из коридора, ему кажется, что у него уже начались галлюцинации. Но нет: это и правда Нейт, который как-то попал в его квартиру… Кевин не помнит, закрывал ли он дверь за Рико. Кевин не помнит, как Рико ушел. Кевин помнит только страх, расползающийся по всему телу черной коркой льда, и это мертвенное оцепенение. И боль в шее, точно. — …в лифте родился, что ли, Кев? Я понимаю, тревога и все такое, но надо же как-то… — его голос становится все ближе, и Кевин медленно ставит стакан на стол дрожащей рукой, шагает к двери. — Ты представь, я только чудом разминулся с Рико, вот сей… — Нейт замолкает, как только переступает порог кухни, и выражение его лица Кевину считать не удается. Он смотрит с немым обалдеванием, а заставить Натаниэля замолчать — не так-то просто. Даже Рико этого не удавалось. — Кевин, — выдыхает он наконец. — Он что, здесь был? — бормочет Нейт тихо, и Кевин даже не сразу понимает смысл его слов. Следующие минуты тоже проходят мимо него будто бы в густом тумане, а фоном играет какая-то мелодия, ритм, который Кевин мысленно отстукивает, чтобы успокоиться, пока Нейт, приобняв его, направляется сначала в ванную комнату, где Кевин долгую минуту в ужасе смотрит на свое отражение в зеркале — мертвенная бледность, мешки под глазами и, разумеется, синяки. Вся его шея украшена отпечатками пальцев, и Кевина передергивает, когда он видит это. После Нейт ведёт Кевина в спальню, что-то у него спрашивает, а Кевин даже что-то отвечает. И все это проходит мимо него — до тех пор, пока он не оказывается в кровати, на его плечах лежит утяжеленное одеяло, а Нейт держит его за руку и ждёт. Кажется, ждёт от него ответа на какой-то вопрос. — Жан у тебя что-то спрашивал? — голос пробивается сквозь плотный пузырь, которым Кевин себя ограждает. — Я не буду ему отвечать, — тут же огрызается Кевин, выставляет шипы. Нейт выгибает бровь. — Это ещё почему? Вам двоим явно стоит разобраться, не думаешь? — спрашивает он тихо. — Ты ведь был там ради него. Два слова — «ради него», — и этих двух слов хватает, чтобы Кевин рассыпался на осколки, которые тут же оставили кровавые следы на теле, и чтобы разрушились последние балки, удерживавшие его на плаву. К счастью, рядом оказывается Натаниэль, иначе Кевин точно сорвался бы в ледяные волны с обрыва, и тогда уже никто не смог бы ему помочь. Но Нейт держит его за плечи на протяжении всей его разрушительной истерики, слушает его всхлипы, его вопросы «почему?», слушает его самоуничижительные комментарии — и не говорит ничего лишнего. Кевин чувствует себя так, словно его загнали в угол, заставили вывернуть себя наизнанку, и посреди всего этого хаоса перед его глазами стоит лицо Жана Моро — и в этом хаосе, действительно, не хватает только невзаимных чувств Кевина к такому недоступному человеку, как Жан. Кевин не помнит и то, как он успокаивается: это происходит как-то само, он лежит в объятиях Нейта, последние всхлипы сжимают его грудную клетку, но сил нет уже ни на что, и он просто лежит, смотрит в стену, чувствует, как болит шея, и снова, снова, снова прокручивает в голове утреннюю сцену, кучу публикаций в социальных сетях, сообщения от Жана, которые он так и не прочитал, — и его начинает мутить. Кажется, Натаниэль делает ему чай и заказывает им поесть. Кажется, Кевин засыпает прямо так, прежде чем Нейту удается его покормить.

***

Кевин игнорирует Жана уже третий день, и сомнения разрывают его изнутри на множество частей. С одной стороны — он знает, что должен ответить. Должен поговорить с Жаном, должен перестать трусливо прятаться, должен признать существование проблемы, пока она не стала настолько огромной, что заслонит солнце. С другой — он не уверен, что Жан вообще хочет с ним разговаривать. Кевин думает, что он пишет и пытается звонить до сих пор только из вежливости или чувства долга. Но он ничего не должен Кевину, и Кевин, будь он чуть более независимым, давно ответил бы ему именно этой фразой. Но Кевин, конечно, зависим — от Жана. Так что он хотел бы когда-нибудь снова иметь возможность с ним увидеться. И ещё одна мысль окончательно повергает Кевина в панику: он пообещал Жану позвонить ему и попросить его о помощи, если все выйдет из-под контроля. Всё и вышло — настолько, что Жан уже третий день сам пытается до него дозвониться. Считается ли попытка удушения угрозой его жизни? Будет ли это нарушением обещания, если Кевин так и не ответит? Он ненавидит невыполненные обещания — особенно со своей стороны. Считаются ли эти синяки на его шее угрозой, если он все еще жив, сидит на кухне за столом в два часа ночи, потому что не может уснуть, и крутит в пальцах телефон, не решаясь ни разблокировать его, ни отключить совсем? Первым не выдерживает именно Жан. Не выдерживает совсем не так, как от него ожидал Кевин: на четвертый день он просто берет и сам приезжает к нему домой. Конечно, Кевин узнает об этом лишь в тот момент, когда смотрит в дверной глазок и видит там его. Вряд ли можно назвать его состояние паникой, но он к ней близок. Просто за последние три дня паники было так много, что он уже перманентно в ней находится. Он выглядит… отвратительно. На нем старая футболка, поношенные треники, его волосы растрепанные и засаленные, и он сам принимал душ только с утра, с тех пор прошло от силы два часа, но он все равно кажется себе неопрятным, и опухшим, и… Он явно не в лучшем виде для встречи с Жаном — если не в худшем. Но паника заставляет его оцепенеть, когда он понимает, что просто не сможет объяснить это Жану. А как? Сказать, что он не может открыть ему дверь, потому что Жан даже смотреть на него не захочет? Сказать, что Кевина передергивает и выворачивает изнутри от одной только мысли о том, чтобы показаться в таком виде хоть кому-то из посторонних? Но Жан вдруг тихо стучит в дверь, и Кевин слышит его голос. — Я просто хочу убедиться, что ты в порядке и что тебе не нужна помощь, — говорит он непривычно глухо — и не только потому, что сквозь дверь. — Кевин. Пожалуйста. Может ли Кевин продолжать держать дверь плечом после такого тона и таких слов? Первое, что делает Жан, переступив порог его квартиры, — это окидывает Кевина быстрым взглядом и хочет пригласить его в свои объятия, но тут его взгляд падает на шею Кевина, и Жан меняется в лице в считанные секунды. — Кевин, — выдыхает он вместо приветствия, и Кевин машинально накрывает шею ладонью. Кожи в этих местах даже касаться больно, но лучше так, чем эти эмоции Жана. — Кев, что произошло? Это ты… себя?.. — Нет, — фыркает Кевин, — боже упаси. — Тогда откуда? — спрашивает Жан уже тише, и его лицо мрачнеет. — Это выглядит как блядская угроза жизни. И ты все равно решил мне не звонить. — Я… Я был напуган, — начинает бормотать Кевин, мгновенно смутившись, — я думал, ты и видеть меня не хочешь, я… Жан мягко его останавливает, а после разводит руки, предлагая ему объятия. Кевин падает в них так, словно только этого мгновения и ждал. Жан крепче прижимает его к себе, спиной прислоняется к стене, обнимая Кевина, носом утыкается ему в волосы, и Кевин хочет отстраниться, хочет сказать, что у него старая одежда, и от него плохо пахнет, и бывают дни, когда он выглядит гораздо лучше, но Жан обнимает его крепче и не подает ни единого признака недовольства или дискомфорта. — Ты меня очень напугал, — вдруг бормочет Жан, касаясь его волос. — Не пропадай так больше, пожалуйста, Кев. Кевину до сих пор непривычно слышать такое родное обращение из уст Жана, каждый раз от него он млеет и расплывается лужей в его руках, и сегодня — не исключение. Кевин обнимает его крепче, Жан чуть пошатывается, чудом не падая, и тихо смеётся. — Ну, ну, давай я хотя бы разденусь, — бормочет он. Кевин отстраняется, вмиг чувствуя себя неловко. Жана, однако, все совершенно устраивает. Он спокойно снимает ботинки и куртку и снова притягивает Кевина к себе. Носом утыкается ему в волосы, делает глубокий вдох. — Я все еще не настаиваю, но… Сегодня, мне кажется, отличный день, чтобы все мне рассказать, как думаешь, малыш? — Да, — вдруг отвечает Кевин, не веря, что это слово слетает с его онемевших губ. — Я все расскажу тебе сегодня. Жан отстраняется, глядя на него с изумлением. — Я не… Кевин, — требовательно говорит он вдруг. — Это не приказ. Это предложение. Ты можешь отказаться. — Я знаю, — Кевин кивает. — И я хочу тебе рассказать. Конечно, «хочу» — не совсем подходящее слово, но Кевин так устал врать, что оттенки уже не имеют значения. Так что он правда рассказывает. Возможно, сказывается усталость, возможно — то, насколько Жану удается расположить его к себе. Но Жан ложится с ним так, чтобы Кевину было удобно, его ладонь не покидает волос Кевина, и в конце концов Кевин начинает говорить, потому что ему позволяют говорить. И он говорит о том, как остался без матери, когда ему только исполнилось семь, о его опекуне — приемном отце впоследствии, о том, как в его жизни появился Натаниэль, который стал его сводным братом позднее. Вспоминает ту их с Жаном встречу в университете — и говорит о том, что был вынужден отказать ему, хотя никогда этого не хотел. Говорить о том, что было дальше, ему сложно, но Жан его не торопит, Жан слушает так, словно это самый интересный рассказ в его жизни, и только благодаря этому у Кевина есть силы продолжать. — Значит, сломанные пальцы тогда не были случайностью? — спрашивает Жан тихо, устраивая подбородок на макушке Кевина. Такая близость кажется Кевину непривычной, но ему в ней комфортно, и потому он не возражает, а наоборот, пытается стать будто бы ещё ближе к Жану. От этого вопроса Кевин слегка напрягается, и ладони Жана опускаются ему на плечи, чтобы мягко сжать. — Да, — выдыхает Кевин. — Но ты и сам понимаешь, я не мог тебе рассказать… — Я тебя не виню, — мягко отвечает Жан, — мне просто жаль, что тебе пришлось проходить через это, а я ничего не знал и не мог тебе помочь. Кевину хочется спросить, почему Жан вообще так о нем беспокоится. Он не уверен, что спрашивать такое напрямую будет вежливо, но эта мысль не дает ему покоя, так что он просто разворачивается в его руках и ловит его взгляд. Жан внимательно смотрит в ответ, изучая его лицо. Протягивает ладонь, убирая с лица Кевина пряди волос, потом обхватывает ладонью его скулу. Кевин тянется к его касаниям, словно к теплу, к свету, которым Жан и является в его бесконечном коридоре тьмы. — Почему ты вообще со мной возишься, — бормочет наконец Кевин, не отрывая от него взгляд. — Приехал после того, как я три дня тебя игнорировал, любой на твоем месте бы уже забил. А ты здесь. Сидишь со мной. Едва ли не слёзы мои вытираешь, — Кевин усмехается, прикрывая глаза, но нервный смешок Жана заставляет его снова их открыть. — Я не знаю, кто с тобой так ужасно поступил… точнее, догадываюсь, но все ещё не представляю, насколько всё было плохо, — начинает Жан неспешно. — Но ты ведь наверняка должен знать, что это значит, если один человек заботится о другом. Забота — это… — он кусает губу и прикрывает глаза. Делает вдох. — У тебя в жизни есть люди, о которых тебе хочется заботиться? Кевин не понимает, откуда взялась эта философия, но медленно кивает. Натаниэль. Жан. Эти два имени он может назвать без раздумий, над остальными придется поразмыслить. — Что ты чувствуешь к этим людям? — спрашивает тогда Жан. Кевин устремляет на него непонимающий взгляд. — Ладно, это бессмысленно, — Жан вдруг усмехается снова и внезапно оказывается ближе — так близко, что лбом прижимается ко лбу Кевина, и Кевин может в деталях разглядеть цвет его глаз. — Мне тоже хочется заботиться о тебе, Кевин. Поэтому я сейчас здесь. Поэтому я старался быть рядом все эти недели. Потому что ты мне нравишься, — говорит он вдруг, заставляя Кевина перестать дышать. — Нра-вишь-ся. Понимаешь, о чем я? — Да, но… — Кевин отвечает хрипло, его мозг отказывается сопоставлять факты. — Я? В смысле… Ты, наверное, шутишь, но если ты шутишь, то, пожалуйста, не нужно так шутить, — начинает он бормотать, путаясь в словах. Ему никогда не признавались в чувствах. Ему никогда не признавался в чувствах человек, к которому он сам неравнодушен. — Я? Я тебе нравлюсь? — Нравишься, — повторяет Жан снова. — Даже, наверное, больше. — Я просто не понимаю, — растерянно бормочет Кевин, опускает взгляд на свои дрожащие руки. Их вдруг заключают в уверенную хватку: Жан берет его ладони в свои, обхватывает их длинными пальцами. — Что именно? — терпеливо спрашивает Жан, устраиваясь на кровати так, чтобы сидеть напротив Кевина. — Как я могу кому-то нравиться? — нервно усмехается Кевин. Взгляд Жана тут же наполняется сожалением. — Кевин, — лишь выдыхает он, а потом его ладони опускаются на плечи Кевина, он снова притягивает его в свои объятия, и Кевин поддается. Но теперь — с каким-то новым знанием, и все, что он строил внутри долгие годы, рушится за минуту от одного признания. Если Жан решил над ним пошутить, Кевин вряд ли это переживет, но пока он кажется искренним. Кевину хочется верить в то, что он говорит искренне. Губы Жана касаются его макушки, затем он целует Кевина в лоб, и они замирают так. Кевин — ошеломленный, перед глазами мелькают вспышки, пока он пытается понять и принять, Жан — в странном напряжении. — Не страшно, если это не взаимно, ты не обязан отвечать, — вдруг говорит Жан, и Кевин так резко поднимает на него взгляд, что едва не сворачивает шею. Он так увлекся мыслями, что забыл самое главное. — Нет, нет, — говорит он, едва не задыхаясь, — это взаимно. Конечно, это взаимно. Я просто… Я никогда не думал… — Дыши, — с улыбкой отвечает Жан, осторожно обхватывая ладонями его лицо, и Кевин дышит. Кажется, так, как он не дышал никогда в жизни. — Я рад. Ну, что это взаимно. Кевин думает лишь об одном: как этот мужчина мог думать, что его можно не любить? Как ни странно, Жан думает ровно о том же — по отношению к Кевину. Кевину не удается в полной мере осознать случившееся ни в следующий час, когда они с Жаном лежат на его кровати, обнимаясь, и теплая рука Жана касается его талии, а губами он то и дело прижимается к его виску, ни несколько часов спустя. От Жана пахнет чистотой и отдаленно — его парфюмом, на нём мягкая кофта, Кевину хочется уткнуться в нее носом и лежать так бесконечно. Жан и сам, кажется, видит, насколько сильно Кевин нуждается в этом тепле и этих прикосновениях, так что никуда не уходит. Но вечер близится неумолимо, и Жану, пожалуй, скоро пора будет уезжать домой, — да и Кевин должен как-то учиться жить с новыми обстоятельствами, хотя он ещё со старыми не успел разобраться. И вот, они сидят на кухне, а потом Кевин провожает Жана до двери, и вдруг — что-то в груди сжимается с болезненной силой, и он хватает Жана за руку. Жан оборачивается так быстро, словно ждал. — Я просто, — Кевин сглатывает. — Я хотел сказать спасибо. И я не знаю, когда мы увидимся в следующий раз, у меня снова начнутся репетиции, и… — Что? — Жан хмурится, замирая, так и не застегнув куртку. — Какая репетиция? Кевин, я тебя больше к нему в жизни не подпущу. — Но я не… — Кевин давится воздухом. — Я не могу, это же… — Я разберусь, — Жан посылает ему мягкую улыбку. — Но ты туда больше не пойдешь. Только через мой труп. Кевин нервно хмыкает. А потом до него вдруг доходит, что целую ночь ему придётся пробыть одному, и его окутывает новая волна паники. — Ты приедешь завтра? — спрашивает он тихо. Жан прищуривается. — Тебе будет спокойнее, если я останусь с тобой на ночь? — вдруг говорит он. Кевин оторопело хлопает глазами, Жан — смеётся. — Будет, — отвечает он наконец тихо, не веря, что это происходит на самом деле, и Жан снова начинает раздеваться. Вешает куртку на место. Снимает ботинки. — Тогда давай закажем что-нибудь на ужин и посмотрим фильм. Что ты любишь? — он идёт к кухне, и Кевину не остается ничего, кроме как следовать за ним. — А, и ещё, ты же одолжишь мне что-то из своей одежды? Кажется, только этим вечером, когда Жан сидит на его диване, в его гостиной, в его клетчатой пижаме и вместе с Кевином смотрит старый рождественский фильм, Кевин окончательно осознает, что его чувства взаимны, и Жан никуда не уйдет. По крайней мере, в ближайшее время.

***

Город уже украшен к Рождеству достаточно, чтобы на каждом углу мелькали разноцветные огоньки, а при одном взгляде на все это хотелось петь рождественские песни. Они идут по улице в поисках какой-нибудь кофейни, когда Жан вытаскивает руку из кармана и протягивает её Кевину с улыбкой. Кевин, чуть смущаясь, берет его за руку, переплетает их пальцы, и ему сразу перестает быть холодно. Падает снег. Сыплется хлопьями, тает быстро, но недостаточно, и все вокруг уже покрыто белым слоем. Снежинки падают Жану на шарф и оседают на нём, падают на его чёрные волосы и густые ресницы, из-за чего он забавно хлопает глазами, пытаясь избавиться от капель воды. Последняя неделя выдалась настолько выматывающей, что Кевин не помнит и половину событий: помнит только, что все это время Жан был рядом с ним, что он разговаривал с Ичиро, менеджером их группы, — и что Кевин поставил свою подпись там, где нужно было, чтобы расторгнуть контракт. С заключением нового пока пришлось повременить, но Кевин чувствовал себя вполне счастливым и сейчас, когда Жан был рядом. За эту неделю в сети появились фотографии Рико на улице в капюшоне, но даже так было видно, что ему разбили нос. Кевин даже не стал пытаться провести параллель между этим событием — и тем, с каким горделивым видом к нему в тот день приехал Натаниэль, чтобы сообщить, что он ушел из группы. Да и от Ичиро ему скорее всего тоже неплохо досталось. По крайней мере, Кевин на это надеется. А ещё почти всю эту неделю Кевин провел с Жаном: большую часть времени они были в квартире Кевина, но Кевин успел побывать и у Жана дома, увидеть его домашнюю комнату-студию, попробовать приготовленную им еду (честно говоря, в тот вечер образ Жана в глазах Кевина слегка померк, потому что Кевин не ожидал, что он настолько не умеет готовить), они посмотрели несколько новогодних фильмов и обсудили всё подряд, начиная от хобби и заканчивая любимым цветом и мечтами о домашних животных. Но Жан ни разу не перешел границ. Он так бережен с Кевином, как никто и никогда, и моментами Кевину очень хочется, чтобы Жан сам переступил эту черту, чтобы заставил их стать ближе, потому что сам Кевин ни за что на такое не решился бы, — но Жан сохраняет комфортную дистанцию, их близость ограничивается объятиями и поцелуями в лоб, и у Кевина дрожь пробивает все тело при каждом намеке на что-то большее. И, конечно, до сих пор не даёт покоя один вопрос. — Я все же не понимаю, неудобно ведь наверное целоваться с таким количеством железок на губах. — Pardon? — с усмешкой переспрашивает Жан, и только в этот момент Кевин осознает, что произнёс эту мысль вслух. Надо же. — Эм, — он замирает, поворачиваясь к Жану, но тот уже шагает ближе, и они застывают под падающим снегом. Глаза Жана искрятся в рождественских огнях. — Если хочешь, покажу тебе, что очень даже удобно, — говорит он с улыбкой, зубами цепляет колечко на губе, и Кевин не может оторвать от него взгляд. Конечно, он не умеет целоваться. Он ни черта не умеет, но если Жан пережил всё остальное, возможно, так же нетрудно ему будет пережить и это. Так что Кевин с трудом переводит взгляд на его серебристо-серые глаза и кивает. — Покажи, — отвечает он едва слышно, и в следующую секунду весь мир вокруг Кевина оказывается накрыт звуконепроницаемым колпаком, потому что слышно только шум падающего снега и звуки, с которыми Жан касается его губ своими, отстраняясь и прижимаясь снова. Кевин отвечает неумело, но увлеченно, и холодный металл колечка заставляет его ощутить дрожь по всему телу — правда, дрожь эта скорее приносит удовольствие. Жан, все еще держа Кевина за руку, кладет вторую ладонь ему на скулу, и это соприкосновение прохладного с горячим заставляет Кевина податься ещё ближе, целуя его снова, словно он боится, что его губы исчезнут. Он совершенно точно боится, что, когда откроет глаза, это снова окажется лишь сном. — Ну как? — хрипло спрашивает Жан, отстраняясь, проводит языком по влажным губам, и Кевин не может оторвать от них взгляд, хочет целовать их снова, снова и снова. Он никогда такого не испытывал. Это безумие, самое настоящее, но Кевин почему-то не против. — Удобно, — бормочет Кевин в ответ, не узнавая свой голос, и Жан смеётся, снова потянувшись за коротким поцелуем в припухшие губы. Они добираются до кофейни, где пахнет имбирным печеньем и зимой, и на следующие два часа Кевин забывает о жизни снаружи, потому что они пьют горячий шоколад с корицей и взбитыми сливками, и Жан морщится, потому что для него это слишком сладко, но сдается под щенячьим взглядом Кевина. Конечно, Жан целует Кевина снова — и еще раз, и еще, когда замечает сливки на его губах, и просто, когда Кевин улыбается ему и рассказывает забавную историю с одного из концертов. В моменты, когда Кевин случайно ловит на себе взгляд Жана, когда замечает, как именно он на него смотрит, у него перехватывает дыхание, сдавливает где-то под ребрами в приторно сладкой истоме, потому что Кевин все еще не может окончательно поверить в то, что на него могут так смотреть. И не кто-нибудь — а человек, в которого Кевин влюблен, человек, которым он восхищается.

***

Рождество Кевин обычно встречал с Натаниэлем, иногда — со всей группой или вообще в каком-нибудь клубе, чтобы одиночество ощущалось не так остро. Но в этом году Жан предлагает Кевину и Нейту присоединиться к ним: они всегда отмечают все вместе, всей группой, дома у Миньярдов. Жан рассказывает, как забавно это обычно происходит — Эндрю и Аарон ссорятся по поводу того, что будет стоять на столе, Ники приходит со своим мужем Эриком, а Рене — единственный адекватный человек во время праздника (и не только), который не напивается до беспамятства и укладывает всех спать. Конечно, Кевин соглашается. Его изумляет сама мысль: впервые за долгие годы этот семейный праздник он сможет отметить действительно с кем-то вроде семьи. С кем-то, кто уже успел стать для него семьей. Перед двадцать четвертым декабря Кевин ночует у Жана, и просыпаться в его кровати — что-то сродни фантастике, но для Кевина это теперь реальность. Утро выдается солнечным, Кевин просыпается раньше Жана, и у него есть время на то, чтобы просто полежать и поразглядывать его в тусклом свете. Жан выглядит так мягко, когда спит: волосы запутались и растрепались по подушке, губы чуть приоткрыты, грудь размеренно поднимается. Жан в эту минуту — воплощение умиротворения, и Кевин взглядом скользит по его скуле, по линии челюсти, шее с россыпью родинок и по обнаженной коже плеча. Если и существует в мире человек, чье тело можно было бы назвать произведением искусства, то этим человеком точно должен быть Жан. Кевину постепенно удается справляться с некоторыми вещами, но большинство он все еще не в силах побороть, — поэтому он тихо встает, стараясь не делать шума, и идет в ванную почистить зубы. У них свободное утро. Он был бы не против провести его в кровати, целуясь с Жаном, но для этого от него должно хорошо пахнуть. Так что Кевин возвращается несколько минут спустя, но Жан уже смотрит на него с хитрым прищуром. — Я же говорил, что тебе необязательно этого делать, — бормочет он, когда Кевин ложится к нему, вдыхает запах мятной зубной пасты. — Мне как будто тоже надо сейчас встать и добраться до ванной, чтобы тебе соответствовать, — он смеется и притягивает Кевина ближе, носом утыкаясь ему в волосы. — Не надо, тут так хорошо, — останавливает его Кевин и, отстранившись, осторожно целует его первым, чтобы доказать правдивость своих слов. Жан отвечает ему, улыбаясь, Кевин медленно ложится на бок, обхватывая ладонями его лицо. Жан хочет быть ближе. Его ладонь ложится Кевину на талию сквозь футболку, ведет ниже, останавливаясь на бедре, и Кевину это прикосновение, как ни странно, не кажется неприятным или неуместным — наоборот, ему хочется, чтобы Жан касался его так как можно чаще, но только Жан. Кевин, чуть осмелев, позволяет себе обхватить Жана ногой за торс, и Жан вдруг переворачивается на спину, заставляет Кевина двинуться вслед за ним и нависнуть над ним, ладонью упираясь в матрас. Жан смеется. Его улыбка такая красивая, особенно утром, когда он немного сонный, и Кевин тянется, касаясь поцелуем его нижней губы. Жан, кажется, замечает это. — Помнишь, я как-то спрашивал, нравится ли тебе пирсинг на мне? — бормочет он. Кевин, конечно, помнит: тот поход в салон, самые неловкие мгновения в его жизни, когда Жан так смотрел на него, приподнявшись на локте, и так привлекательно кусал губу. — Так вот, я ведь имел в виду немного другое. Тебе это кажется… привлекательным? — он склоняет голову набок. — Возбуждающим, может? К таким разговорам с самого утра Кевин определенно не готов, а его тело — тем более, потому что оно заинтересованно реагирует даже на эти незначительные слова. Ну конечно, конечно его это возбуждает, Кевина возбуждает всё до единого, когда речь идёт о Жане, и он не уверен, что дело именно в пирсинге. — Пожалуй, да, — смущенно отвечает он, морщит нос. — На тебе — да, — добавляет Кевин, и Жан хитро улыбается. — Мне тоже очень нравится пирсинг на чужом теле, — вдруг говорит Жан, его ладони ложатся Кевину на талию, поглаживают сквозь футболку. — Может, поэтому я когда-то начал делать его себе. Подумал, что сам себе я бы точно понравился таким, а значит, могу понравиться и кому-то еще. — Не особенно логично, — бормочет Кевин, но Жан фыркает и утягивает его в глубокий поцелуй. Настолько глубокий, что — Кевин готов поклясться — он чувствует языком металл штанги в чужом языке и не может сдержать восторженный вздох ему в губы. Когда Жан отстраняется, его губы выглядят восхитительно зацелованными, так что Кевин не может подавить в себе желание еще раз его поцеловать, но на этот раз уже не так увлеченно. Мягко. Воздушно. Едва касаясь, но так, чтобы ощутить вкус его губ и услышать звук, с которым Жан нехотя отстраняется. Рождество проходит на удивление спокойно и комфортно: Кевин почти все время находится с Жаном, который определенно вызывает у него головокружение своими кожаными черными штанами, обхватывающими стройные бедра; Эндрю чувствует себя достаточно хорошо, чтобы весь вечер провести внизу, на кухне, переговариваясь с Натаниэлем. К слову, о нем — Кевин думает, что он впервые за несколько лет видит его таким счастливым, и хотя ему немного странно осознавать, что причиной тому — этот угрюмый барабанщик, о котором Натаниэлю хочется заботиться, это не так важно, потому что Нейт выглядит непривычно счастливым. И взгляд на Нейта дает Кевину понять кое-что и про себя, что пугает его особенно сильно. Он сам тоже — тоже чувствует себя счастливым. Настолько, словно оказался в сказке. В самом лучшем сне. Кевину хочется, чтобы что-то заставило его выйти из этого состояния, потому что иначе ему придется испытать всю горечь, когда счастье внезапно прервется, — но все хорошо. Ничего не происходит. Все становится только лучше с каждой неделей, и сегодня, рождественским вечером, сидя на диване с Жаном на коленях, обнимая его за талию, Кевин понимает это как-то особенно остро. Кажется, Жан чувствует, как от этих мыслей напряглось его тело, потому что тянет ладонь к его волосам, поглаживая Кевина и умудряясь одним прикосновением унять его тревогу. Пока Жан будет рядом, все остальное ему не так страшно. А если уйдет именно Жан… Что же, тогда Кевин потеряет смысл жить. Но сейчас думать об этом явно не стоит. Жан оказывается первым человеком, улыбку которого Кевин видит рождественским утром, — и именно Жан целует Кевина в новогоднюю ночь, когда раздается звон бокалов шампанского, а Жан шепчет Кевину о том, как он благодарен прошедшему году за то, что именно в этот год они сблизились с Кевином, и касается его губ своими. И этот поцелуй совершенно точно ударяет в голову сильнее, чем пузырьки шампанского.

***

На первую репетицию после рождественских праздников Кевин приходит раньше остальных. У него было не так много времени, чтобы ознакомиться с инструментами, имеющимися теперь в его распоряжении, поэтому он решает прийти пораньше и привыкнуть к своей новой барабанной установке. В студии «Взлетных огней» тихо, светло и пахнет морозным утром. Поставив рядом стакан с кофе, Кевин садится размять руки и вдруг застывает, поймав себя на непривычном спокойствии. Жан приходит, когда Кевин пересаживается за барабаны и начинает выстукивать рисунок на хай-хэте. Он улыбается Кевину, уходит в соседнюю комнату, чтобы его не смущать, но потом возвращается — с бутылкой воды и гитарой. Ставит на стойку синтезатор. Подходит к Кевину, останавливаясь сбоку от него. Как бы Кевин ни хотел, продолжать игру не представляется возможным, так что он медленно останавливается — и оборачивается на Жана. Тот улыбается, глядя на него хитрым взглядом. Сделав шаг к нему, он встает за спиной Кевина и опускает ладони ему на плечи. — Как успехи? — тихо спрашивает он, и Кевин смущенно фыркает. — А ты играй, я не мешаю. Просто соскучился. Кевин не хочет говорить, что играть с чужими руками на плечах — не очень-то удобно, потому что тогда Жан точно оставит его в покое, а этого Кевину хочется меньше всего. Так что он начинает сочинять сбивки на малом барабане, пока Жан вдруг склоняется еще ниже, обнимая его со спины и опуская подбородок на его плечо. Разомлевший от этого тепла, Кевин окончательно сдается, опуская палочки, и Жан со смехом целует его в висок. Постепенно подтягиваются и остальные: Нейт со своей скрипкой, которая наконец перестанет пылиться на дальней полке шкафа, Ники — с горячим кофе, от которого в помещении сразу пахнет ванилью, корицей и Рождеством, занимающий место за клавишами и играющий что-то новогоднее в качестве разминки для пальцев. Вот сидит Аарон, подтягивающий струны, успевшие расстроиться за время перерыва, также приходит и Эндрю, который разваливается на диване и болтает с Нейтом (скорее, это Натаниэль рассказывает ему о скрипке, а тот смотрит на него внимательными глазами и слушает), и наконец Рене: ее бас-гитара стоит рядом, пока сама она сидит на диванчике возле Эндрю в наушниках и, видимо, завтракает. Кевин оглядывает помещение ещё раз, повторяя про себя: это теперь его жизнь. Эти люди, их музыка, это помещение — его дом на ближайшие годы, и Кевин с трудом верит в то, что все обернулось именно так за какие-то пару месяцев. Наконец Жан занимает свое место на высоком стуле рядом с микрофоном, улыбается всем собравшимся, и в студии становится тихо. — Ну, всех поздравляю с началом нового года, — говорит он воодушевленно. — Нам в этом году предстоит много работы. К счастью, мы тут все горим своим делом, так что это не должно стать проблемой. Сегодня я принес кое-что новое, — когда он говорит это, Кевин замечает смущение, неожиданно мелькнувшее на его лице, — и предлагаю отработать начисто три песни из привычного сет-листа. Ну что, поехали? Кевин включает метроном, стук палочками звучит гулко в тишине студии, и он вступает с некоторым волнением, словно на его плечи возложена огромная ответственность. Голос Жана, когда он поет в микрофон в более маленьком помещении, звучит так, что захватывает дух. Кевин любуется тем, как он прикрывает глаза, пока поет, как трепещут его ресницы, как длинные пальцы обхватывают микрофон… На этом Кевин часто моргает и отводит взгляд поскорее, потому что в голову приходят совсем неуместные мысли. Эндрю — все это время слушающий сидя на диване — объявляет перекур спустя сорок минут. Жан смеётся, но беспрекословно соглашается. Они надевают куртки и выходят впятером: Кевин и Жан, и ладонь Жана ложится Кевину на поясницу, Эндрю и Нейт — и с ними Ники. Аарон и Рене не курят и предпочитают остаться в тепле, вместо того чтобы выходить на холод. Но остальные выходят под козырек у входа в здание, Эндрю достает сигареты, делится с Натаниэлем. Жан, не стесняясь проявлять чувства на людях и зная, что после сигарет Кевин будет морщить нос, коротко целует его в губы, прежде чем достать сигарету и для себя. Натаниэль наблюдает за ними с короткой усмешкой, а потом вдруг выдает: — Интересно, на самом деле. Мне всегда казалось, что с пирсингом жутко неудобно целоваться. Среди них мгновенно наступает тишина, и первым ее нарушает Ники — просто начинает ржать. Кевин тоже хотел бы рассмеяться, но его лицо заливает краска, потому что — да нет же, вполне себе удобно, очень даже… Потом взгляд Кевина падает на обалдевшее лицо Эндрю, который нервно кусает колечко посередине нижней губы и смотрит на Нейта из-под бровей, а затем Кевин смотрит на Жана. Ну, конечно: ухмыляется, как кот, хотя и в его взгляде можно прочесть удивление. — Что смешного я сказал? — ворчит Нейт в сторону Ники, но тот хихикает только сильнее. — Ничего, — улыбается ему Жан. — Вообще-то, нормально, — вставляет вдруг Эндрю мрачно, и Нейт ойкает. — Тебе, правда, повезло, что у тебя пирсинга нет. Если у обоих, могут случайно цепляться. — Было дело, — бормочет Жан все с той же ухмылкой, и Кевин хмыкает, но потом натыкается на распахнутые глаза Нейта. — Вы..? Ты и..? Вы с ним..? — выдавливает он, и Кевин даже не понимает, о чем он, пока Эндрю, фыркнув, не отмахивается. — Да ладно, прошлое остается в прошлом, — говорит он, не выглядя при этом, впрочем, слишком раздосадованным или хмурым. Жан тихо смеётся. — То, что случилось в Вегасе, остается в Вегасе, да? — подмигивает он, и Эндрю закатывает глаза — но определённо закатывает их по-доброму. Кевин пребывает в молчаливом шоке, но решает спросить об этом у Жана потом. Позже. Нет, но Жан и Эндрю…

***

Кевин не верит, что он это делает. Нет, факты налицо, Кевин выходит из машины, пересекает парковку и входит в двери салона, замечая уже знакомые яркие лампы, но всё равно: он, черт побери, поверить не может, что он пришел делать пирсинг. По собственному желанию — Жан об этой авантюре даже не догадывается. Джереми Нокс приветливо его встречает, провожает к своему рабочему месту и садится напротив, с ухмылкой складывая руки на груди. Кевин до сих пор искренне не понимает, почему Жан выбрал Кевина — а не этого мужчину с потрясающими бицепсами и солнечной улыбкой. — Ну, рассказывай, что делаем, — говорит ему Джереми, заставляя отвлечься от таких мыслей. — Честно говоря, я и сам не особенно знаю, — признается Кевин, зажимая ладони между бедрами. — Кстати, это что-то вроде… сюрприза для Жана. Так что, может, сможешь посоветовать что-то, что будет в его вкусе? Улыбка Джереми становится шире, взгляд слегка затуманивает незнакомая Кевину эмоция. — Хорошо. Конечно. Давай думать вместе, — он открывает каталог, и они с Кевином смотрят на фотографии. Вместе приходят к выводу, что никакого пирсинга на губах и языке (и не только потому, что будет цепляться) — слишком сложное заживление, а Кевин определённо хочет поцеловать Жана сегодня, когда поедет с ним ужинать. Пирсинг в носу Кевин сразу отвергает, над бровью приходится поразмыслить, но в итоге они решают, что Кевину это не слишком подойдет. — Ладно. Тогда вариантов не так много, — перечисляет Джереми, — банальные проколы в ушах, в любом месте ушей? Пупок? Микродермал? Пирсинг на члене? — он играет бровями, смеясь, но Кевин тут же фыркает, краснея. Нет, определенно не его стиль. — О, знаешь, — Джереми вдруг прищуривается и начинает листать. — Как насчёт такого? Кевин смотрит и на мгновение перестает дышать. Соски. Пирсинг сосков. У этой затеи есть сотни минусов, каждый из которых Кевин может превратить в проблему мирового масштаба, но есть один определенный плюс: Жан сказал, что ему нравится пирсинг на чужом теле, а значит, ему совершенно точно должно понравиться это. И хотя Кевин сильно сомневается в красоте собственных сосков да и тела в общем, он думает, что красивый пирсинг может это исправить. Так что, задав Джереми пару вопросов, он соглашается. Первой проблемой становится раздевание, потому что Кевин не слишком привык раздеваться перед незнакомыми людьми. И даже несмотря на ширму, которую Джереми ставит, легче не становится. Тогда Джереми мягко вздыхает и садится на кушетку рядом с ним. — Воспринимай меня не как мужчину или мастера, а как… врача, — говорит он. — Я не оцениваю твое тело по какой-то… шкале. Каждый из моих клиентов красивый, потому что на них — моя работа, — он горделиво вскидывает подбородок. — Но в остальном я просто как врач. Которому нужно увидеть твои соски, — он усмехается. Кевин кивает, с трудом приподнимая футболку, потом наконец стягивает её с себя. Сейчас ему кажется, что он совершенно не в форме, и его плечи не такие широкие, какими могли бы быть, и да, Джереми не оценивает его красоту, но он видит. И думает. И может делать выводы. — Знаешь, я не люблю льстить, так что иногда предпочитаю промолчать, но в случае с тобой я скажу чистую правду, — говорит вдруг Джереми. — Ты очень красивый. Жану с тобой действительно повезло, — он улыбается, искренне, и Кевин даже почти ему верит. Правда, несколько минут спустя переживания о раздевании отходят на второй план. Джереми предупреждает его о том, что будет больно, но предупреждения не дают понять, насколько. И, о, да — это больно. Настолько, что, когда они заканчивают, Кевин выдыхает не только потому, что ему можно надеть футболку обратно, — но и потому, что это закончилось. Все страдания окупаются тем же вечером. Жан действительно до последнего ни о чем не подозревает, они идут в ресторан, Жан уговаривает Кевина заказать его любимый десерт и очень забавно произносит его название на французском, а потом они дурачатся под снегом, и Жан целует его, обхватив его щеки ладонями, — но вот Кевин ойкает и жмурится от боли, потому что неаккуратным движением задел штангу в свежем проколе, и Жан ошарашенно на него смотрит. Еще бы: когда твой парень вдруг хватается за грудь и морщится от боли, можно много чего надумать. Кевин, усмехнувшись, говорит, что расскажет все дома — и они идут домой. Сегодня — к Кевину. Снимать футболку перед Жаном оказывается страшнее. Настолько, что Кевин пять минут уговаривает себя, стоя в ванной перед зеркалом, пока Жан не стучится к нему, тихо спрашивая «детка, всё в порядке?», — и Кевин сдается. — Ты можешь меня раздеть? — спрашивает он, выходя в коридор, и Жан смотрит на него широко распахнутыми глазами. — Ты плохо себя чувствуешь? — уточняет он. — Что? Нет, — Кевин морщится. — Господи, Жан, со мной все в порядке. Я просто сделал пирсинг. Но я не… Я не могу раздеться перед тобой, — с каждым словом его голос становится тише, и в конце концов Кевин опускает взгляд вниз. — Ты сделал что? — переспрашивает Жан, подходя к нему. — Кев, ты прекрасный. Потрясающий. Великолепный. Я мечтал увидеть тебя без футболки. Веришь? Кевин, конечно, верит, — но эта вера никак ему не поможет, когда он увидит разочарованное выражение лица Жана. Он мечтал — и мог придумать себе столько красивых тел. Таких, под которые тело Кевина никогда не подойдет. И ему проще отдать власть в руки Жану, заставить его самого расправляться со злосчастной футболкой, будто бы переложить ответственность на его плечи — если Жан сам будет его раздевать, это уже остановит его от того, чтобы уйти сразу, как он увидит его тело. Как минимум для начала он оденет его обратно. Именно эти мысли Кевин озвучивает Жану, вслед за чем наступает молчание. — Кевин, посмотри на меня, — вдруг говорит Жан тихо, и в его голосе звучит такая непривычная боль, что Кевин не раздумывая поднимает взгляд. Жан опускает ладонь на его скулу, нежно поглаживая большим пальцем. — Я не могу заставить тебя изменить мнение о своем теле одними лишь словами, но я могу поменять… хоть что-то? Я просто… Я хочу, чтобы ты мог увидеть себя так, как тебя вижу я, — он продолжает говорить вполголоса, а они все еще стоят в коридоре квартиры Кевина, но это уже не имеет значения. — В моих глазах ты один из самых красивых мужчин, с которыми я когда-либо был знаком. Я люблю твои руки и то, что ты ими умеешь делать, — свободной ладонью он берет Кевина за руку, переплетает их пальцы, подносит к губам. Коротко целует, не отрывая взгляд от глаз Кевина. — Твое мастерство в игре на барабанах всегда меня поражало. Ты слышишь музыку так, как не умеет почти никто. И я восхищаюсь тем, как ты двигаешься, когда сидишь за установкой, — ладонь Жана скользит вверх по руке Кевина, и мурашки пробивают его тело, когда он обхватывает предплечье. — Всегда такой уверенный, такой сильный, такой… — Жан прикрывает глаза. — Просто знай, если бы я мог, весь концерт смотрел бы только на тебя. А твое лицо? Мне больно от того, что ты этого не осознаешь, но я скажу тебе, что я вижу, — вторая ладонь Жана тоже касается его лица. Он мягко обхватывает скулы, двигается совсем близко, прежде чем продолжить: — Я вижу красивые глаза, которые становятся еще красивее, когда ты делаешь то, что любишь. Когда ты увлечен. Когда ты удивлен и так распахиваешь глаза, — Жан улыбается ему, Кевин чувствует, как он большим пальцем поглаживает его скулу, и просто тает в его руках. Ему кажется, что у него вот-вот подкосятся колени. — Я вижу ресницы. Вижу родинки, к каждой из которых хочу прикоснуться губами, — в подтверждение слов Жан осторожно целует кожу под его глазом, где находится одна из родинок. — Я вижу красивый острый нос, которым всегда восхищаюсь, когда ты сидишь в профиль. Вижу вечно сосредоточенное лицо… Ты очень привлекательный, когда выглядишь серьезным, знаешь, — Жан ухмыляется, и Кевин не может сдержать смешок. — Особенно когда работаешь. Я бы часами сидел в студии и наблюдал за тобой, пока ты записываешь партии. И… Я вижу губы, которые очень полюбил целовать. Шею. Волосы, в которые мне хочется зарываться пальцами. Я… Кев, от тебя всегда так вкусно пахнет, что иногда мне хочется обнять тебя, уткнуться носом в изгиб шеи и никогда не выпускать. — И мне тоже хочется сделать так с тобой, — бормочет Кевин, и Жан смеется. Незаметным шагом подталкивает Кевина к стене, заставляя его прижаться к ней спиной, и теперь немного возвышается над ним. — А еще я вижу человека, который прекрасен, но его так долго убеждали в обратном, что он разучился видеть реальность и теперь каждый раз смотрит на себя словно в кривое зеркало, — Жан вдруг становится серьезнее. — Я вижу человека, которого никогда не любили так, как он того заслуживает. С которым всегда обращались, как с посредственностью, тогда как он всегда был бриллиантом. — Жан улыбается Кевину. Мягко. Кевин пытается абстрагироваться от этой речи, воспринимать ее как бы со стороны, но слезы все равно комом встают в горле от каждого слова, которое принадлежит именно ему — столько лет он мечтал услышать подобное. — Ты позволишь мне доказать тебе, что ты — тот самый бриллиант? Я могу… показать тебе, как нужно обращаться с твоим телом? Как нужно его любить? — Да, — выдыхает Кевин, боясь заговорить в полный голос, чтобы не дать волю слезам, — да, пожалуйста. И Жан показывает. Весь этот вечер — и многие, многие другие, — посвящен Кевину и его телу. Сначала Жан целует его там же, в коридоре, целует до тех пор, пока Кевин не расслабляется в его руках окончательно, и Жану приходится поддерживать его руками за талию. Потом он поглаживает его торс сквозь ткань футболки, носом касается его носа, получая в награду улыбку. — Можно я сниму ее? — спрашивает он тихо. — Мне уже не терпится взглянуть. — Можно, — с улыбкой отвечает Кевин, все еще ощущая некоторую настороженность, — но Жан снова доказывает, что он не зря доверился ему. Жан осторожно стягивает с него футболку, не задевая сосков, отбрасывает ее на пол — и тут же восторженно вздыхает. Кевин даже открывает глаза, чтобы посмотреть — и видит выражение искренней влюбленности на лице Жана. — Ладно. Это потрясающе, — он часто моргает и поднимает взгляд на Кевина. Кевин искренне не понимает, чего потрясающего он находит в его опухших сосках, но Жан определенно говорит правду. — Когда они заживут, это станет моей любимой частью твоего тела, — говорит Жан с ухмылкой, ладони опускаются на обнаженную кожу талии, заставляя Кевина вздрогнуть от предвкушения. — Каким был твой самый яркий оргазм, Кевин? — вдруг спрашивает Жан вкрадчиво, опуская голову, чтобы поцеловать Кевина в шею. Его губы на шее вместе с руками на талии отключают Кевину мозг, так что он даже не сразу понимает, что у него спрашивают. Правда, когда понимает, ситуация ничуть не становится лучше: Кевин не знает, что отвечать на этот вопрос. — Самый яркий? — тупо повторяет он. — Не знаю. Не записывал. Если они вообще были. Ну, были конечно. Но мастурбация вряд ли считается. Так что… Жан отстраняется, глядя на Кевина с изумлением. — Ты хочешь сказать, что тебя никогда никто не заставлял кончить? — он часто моргает. Кевин морщится, как от зубной боли: он ужасно не хочет это обсуждать. — Заставляли. Нет, правда. Но я не помню. Это было не так чтобы ярко, скорее… — Кевин отмахивается. — Неважно. Ответ «такого не было» принимается? — Ну, мне же лучше, — бормочет Жан, медленно спускаясь вниз по его шее поцелуями. Касается ключиц. Целует осторожно и бережно. Обойдя зону груди, Жан оставляет несколько поцелуев на линии пресса, и от изумления Кевин не может ни пошевелиться, ни возразить. Но когда Жан опускается перед ним на колени и кладет ладони ему на бедра, — тут Кевин и вовсе лишается дара речи. — Я сниму их? — спрашивает Жан, и Кевину требуется несколько секунд. — Джинсы? — глупо уточняет он. Жан ухмыляется. — Всё, что на тебе осталось, — с его губ срывается смешок. Кевин знает, что он этого хочет, но — снова — чертов процесс раздевания ему бы хотелось просто пропустить, чтобы сразу перейти к восхищенным взглядам Жана и его поцелуям. А ещё ему никогда не отсасывали, если именно это сейчас собирается делать Жан. У Кевина сжимает в грудной клетке, а после судорога переходит в низ живота, и его член заинтересованно вздрагивает, натыкаясь на препятствие в виде плотной джинсовой ткани. — Я… — он задыхается, не может выговорить ответ. Жан взволновано смотрит, а после поднимается на ноги. Обнимает его за талию, притягивая к себе, Кевин чувствует, как бедром Жан касается его паха, и едва подавляет в себе желание двинуть бедрами навстречу. — Хочешь, на диван? — мягко предлагает Жан. Поправляет выбившуюся прядь волос, целует Кевина, целует ещё раз, заметив, как он тянется за теплом его губ. Вместо ответа Кевин тянет его за собой к широкому дивану в полутемной гостиной, Жан слегка толкает его, заставляя Кевина сесть и откинуться на спинку. В таком положении сдерживать возбуждение становится ещё труднее, так что Кевин чувствует, как оно скручивается в узел, когда Жан упирается коленом в диван и нависает над Кевином, чтобы поцеловать его ещё раз. И ещё. Его пальцы очерчивают контуры его лица, и Кевин не может сдержать слабый стон ему в губы. Почему-то на этот стон Жан реагирует частым морганием и коротким поцелуем в уголок губ. Жан проделывает все это снова: выцеловывает шею Кевина, оставляя влажные следы, спускается к ключицам, ямке между ними, затем — снова пресс, бледный живот прямо над поясом джинсов. Кевин невольно напрягает пресс от касаний его губ и чувствует, как Жан втягивает носом воздух, замирая возле его кожи. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, — бормочет он, а потом опускает голову, щекой прижимаясь к бедру Кевина, и тот невольно тянется к его лицу, проводит по волосам. Жан от этого прикосновения довольно щурится, как котенок. — Так что скажи, когда будешь готов. И если не будешь — тоже скажи. — Я… Я готов, — неуверенно отвечает Кевин, и эта неуверенность в его голосе заставляет Жана нахмурить брови и сесть ровнее между его бедер. Он снова стоит на коленях, поглаживая бедра Кевина сквозь джинсовую ткань, и его взгляд устремлен прямо ему в глаза. — Честно? — с сомнением спрашивает он. Кевин выдыхает. Прикрывает глаза. Это не так страшно. В конце концов, они уже преодолели самое худшее, Кевин сидит перед ним с обнаженным торсом, и Жан смотрит на него с обожанием. Значит… — Да, — уже тверже выдыхает Кевин и откидывается на спинку дивана. Жан, кивнув, расстегивает пуговицу на его джинсах, следом вниз движется молния, и каждое движение Жан сопровождает взглядом на Кевина. — Приподними для меня бедра, mon cœur, — мурлычет он, сжав руками пояс джинсов, и Кевин, не чувствуя ног, послушно выполняет просьбу. Жан стягивает джинсы вниз и тут же склоняется, чтобы оставить поцелуй возле пояса боксеров, а затем — на бедре. Кевин едва не подскакивает, потому что это касание губ ощущается как удар током. — Посмотри на меня, — вдруг зовет Жан, и Кевин опускает на него чуть расплывающийся взгляд. Жан ему улыбается. Смотрит ему в глаза и языком проводит по коже живота, заставляя Кевина содрогнуться от возбуждения. — Все хорошо? — уточняет Жан, и Кевину так хорошо, что он не может выговорить ни слова. Жан держит пальцы на поясе его боксеров достаточно долго, чтобы убедиться, что Кевин спокоен и расслаблен. А потом стягивает вниз и их тоже — последний слой ткани, разделяющий их. Кевин слышит судорожный вздох Жана, когда он видит его член и замирает между его бедер, глядя снизу вверх. Сначала он касается его пальцами. Кевин втягивает воздух сквозь зубы, сжимая пальцами край дивана, но Жан, медленно скользя вверх по его члену, целует Кевина в бедро. — Чш-ш, — бормочет он, — я хочу тебя слышать. И хочу, чтобы ты был громким. Тебе будет… комфортно? Кевин не знает, потому что он никогда не позволял себе быть громким, но если этого хочет Жан — разумеется, он это сделает. Так что он быстро кивает и откидывает голову назад, позволяя первому стону сорваться с его губ, пока Жан сжимает пальцы вокруг его члена, ускоряя движения. Вскоре прикосновения мозолистых подушечек пальцев сменяются на горячее тепло языка, и Кевин ахает, опуская взгляд. Язык Жана обводит головку члена Кевина, прежде чем он обхватывает её губами и поднимает на Кевина глаза. Из-под бровей. Это должно быть незаконно, потому что Кевин тут же перестает дышать и лишь тихонечко скулит. Жан отстраняется, чтобы улыбнуться и оставить аккуратный поцелуй на головке его члена. Удовлетворившись реакцией Кевина, Жан начинает делать что-то… по меньшей мере сверхъестественное. Кевин уверен, что никто до этого не заставлял его стонать так же и испытывать это же чувство невесомости на твердой земле. Потому что Жан снова обхватывает губами головку его члена, прикрывает глаза, и его ресницы трепещут, пока он берет глубже с каждой минутой, опускаясь постепенно, пальцами сжимая бедро Кевина. В какой-то момент Кевину кажется, что он вот-вот просто умрёт от столь сильного возбуждения, но кончить так быстро было бы глупо, так что он держится изо всех сил, тянет ладонь в волосы Жана, бормоча тихое «можно?», и Жан согласно мычит, посылая вибрацию по члену, на которую Кевин реагирует новым стоном. Держаться бесконечно, очевидно, невозможно: не когда Жан так отсасывает ему, не когда его язык так горячо скользит по члену, не когда на каждый стон от Кевина Жан реагирует сжатием пальцев на его бедре или одобрительным мычанием. И в конце концов он отстраняется, ниточка слюны тянется от головки члена к припухшим губам, которые Кевину хочется поцеловать, но вот Жан снова обхватывает его пальцами, на этот раз скольжению не мешает ничего, и Кевин ощущает себя так, словно его подкидывают высоко в воздух. Падает обратно он в тот момент, когда его накрывает оргазм. Оглушительный и тягучий, Кевин помнит, как крепко сжимает волосы Жана пальцами, помнит, как стонет сам — и слышит стон Жана, низкий и хриплый, пока он проводит его через оргазм горячими движениями и продлевает эти мгновения. Что же, Жан определённо может собой гордиться: вряд ли Кевин когда-то чувствовал себя лучше, чем в это мгновение, и пусть у него было не так много опыта. Когда Кевин через силу поднимает тяжелые веки, он видит перед собой улыбающееся лицо Жана, который уже забрался на диван рядом с ним. Его теплая ладонь лежит у Кевина на талии, поглаживая кожу, и он замирает возле его губ, ожидая, пока Кевин его поцелует. И Кевин целует. — Надеюсь, этот оргазм был достаточно хорошим, чтобы снять боль, — мурлычет Жан ему в губы, и Кевин, осознав, что он сказал, тихо смеётся. Притягивает Жана к себе, опустив ладонь ему на затылок, и целует его ещё раз. И ещё. И снова — ему никогда не достаточно, всегда хочется снова ощутить вкус и мягкость его губ. — Сиди. Я сейчас приду, — бормочет Жан тихо, отстраняясь, и Кевин недовольно хмурится, чувствуя волну непрошеной тревоги в груди. Он явно не должен так переживать, когда Жан говорит, что он никуда не уйдёт. Но Кевин, прикрыв глаза, слушает шум воды в ванной, а Жан возвращается уже через две минуты с влажным полотенцем и снова садится на пол между его бедер. — Я предложил бы тебе принять душ вместе, но пирсинг пока не стоит мочить, — хмыкает он, пока кожу Кевина окутывает мокрая ткань полотенца. Он лишь расслабляется, пока Жан ухаживает за ним, и в конце концов Жан холодным, но сухим пальцем касается кончика его носа. — В кровать? — Угу, — бормочет Кевин, открывая глаза, чтобы наткнуться на улыбку Жана. Он не может не улыбнуться в ответ. — Тебе принести что-то переодеться? Для сна? — спрашивает Жан, поглаживая его по щеке, и Кевин не может сфокусироваться на словах, отвлекаясь на эти прикосновения. — Штаны, — говорит он наконец сбивчиво. — На второй полке в шкафу. В спальне. Можешь и себе взять. — Спасибо, — Жан усмехается и целует его в лоб. Пока Жана нет, Кевин пытается игнорировать тот факт, что он сидит на диване своей гостиной практически полностью обнаженный, — и вместо этого потирает глаза, постепенно приходя в себя. Слабость в ногах не собирается его отпускать, но ощущение удовольствия после оргазма постепенно растекается по всему его телу, и Кевин наконец откидывается на подушки, улыбаясь. Жан приходит, обнаруживая его именно в такой позе, и хмыкает. — Тебя одеть? — спрашивает он с улыбкой, и, будь Кевин в обычном состоянии, он бы отказался, посчитав это чем-то унизительным или смущающим, но сейчас ему кажется, что рядом с Жаном ничего уже не будет казаться ему унизительным. Потому что Жан заставляет все это выглядеть так, словно это самое интересное занятие в его жизни. Так что Кевин соглашается, а Жан — делает. Переодевается сам, снимая рубашку, и Кевин чуть изумленно глядит на его обнаженный торс и напрягающиеся мышцы грудной клетки, пока он раздевается. Он сглатывает. Вернувшаяся было способность говорить снова бесследно пропадает от безупречности его бледного тела. Он лишь открывает рот — и закрывает его снова, вызывая у Жана смех. Жан падает рядом на диван. Снова обнимает Кевина за талию, носом утыкается ему в ямку под ключицей, делает вдох. Потом его пальцы скользят выше, оглаживают ребра и ложатся на грудную клетку. Жан не подбирается слишком близко к свежим проколам, но Кевин все равно понимает, что смотрит он именно на них. — Это Джереми тебе их посоветовал или ты сам? — спрашивает он с любопытством. — Джереми, — признается Кевин, и Жан улыбается шире. — Правильно сделал. Когда заживет, будет потрясающе, — Жан коротко целует его в линию челюсти. — А почему ты вообще решил сделать пирсинг? И, боже, почему мне не сказал? Кевин усмехается. Он ждал этого вопроса, но и сам, пожалуй, не до конца понял причину. — Это… Наверное, причин много, — он на ощупь находит ладонь Жана и сжимает его прохладные пальцы. — Тебе не рассказал, потому что хотелось, чтобы это было… сюрпризом, — Кевин немного смущается от того, как Жан на него смотрит. — А сделал… Ну, во-первых, мне всегда такое нравилось, — он чувствует, как Жан переплетает их пальцы, поглаживает тыльную сторону его ладони, и приятная дрожь пробегает по телу. — Во-вторых, ты как-то сказал, что тебе такое нравится, а я… — он смущенно закашливается, — я тоже хочу тебе нравиться. — Ты и без того мне нравишься, но, конечно, я ничуть не против такого бонуса, — Жан смеется, притягивая Кевина ближе в объятия — осторожно, чтобы не задеть. — Ну и… Если честно, это для меня было непросто, но, может, это поможет мне… если не полюбить свое тело, то хотя бы быть к нему терпимее, — он вздыхает. Закрывает глаза. Жан пальцами свободной руки проводит по его носу, по скуле, касается губ. — Ты, — выдыхает он, прижимаясь к его лбу своим, но Кевин боится открывать глаза. — Ты один из самых невероятных людей, которых мне доводилось встречать, Кев, клянусь тебе. Кевин не может сдержать тихий смех и наконец позволяет себе взглянуть на Жана. Он такой красивый сейчас, с чуть растрепанными волосами, обнаженным торсом, покрасневшими щеками, Кевин готов остаться в этом моменте и жить в нем, только в нем, запечатать его в омуте воспоминаний. Он прикрывает глаза и тянется к Жану за осторожным поцелуем, и время вокруг них останавливается, когда Жан отвечает ему едва ощутимым, но теплым касанием к губам. Потому что Жан тоже любит целовать Кевина. К счастью, он готов делать это бесконечно, до головокружения и потери пульса, до искр перед глазами и довольных стонов. К счастью, Жан будет рядом ещё достаточно долго, чтобы восполнить в организме Кевина нехватку поцелуев и показать ему, как правильно любить. К счастью.