19 июня

Темнеет. Сколько они уже идут? В этом непроглядном лесу слышатся лишь шорохи, да иногда треск веток под ногами. Ах да, ещё слышно, как шуршат ткани одежд, но это уже если вслушиваться в ночную тишину. В какой момент существо простым мановением руки дало понять Дазаю следовать за ним к его логову? Правильно ли Дазай делает, покорно следуя к предназначенной для него ловушке? Пожалуй, поздно об этом думать, особенно когда изначально пришёл сюда с целью умереть. — Сколько мы уже идём? — жалобно вздыхает Дазай, дабы хоть как-то разбавить тишину. Не то, чтобы ему неловко, однако перекинуться парой слов с этим монстром отчего-то хотелось. — Не волнуйся, — скользко отвечает существо. — к ужину успеем. Осаму молча смотрит в спину темного силуэта и поднимает глаза к верху. Стемнело. Окончательно стемнело. Сколько сейчас времени? Наверняка вечер уже давно отдал свои полномочия ночи и она на своих законных основаниях сейчас властвует над морем деревьев. Осаму, пока шел, наступил на что-то. Твёрдое, продолговатое, несколько крупное. Она не треснула, подобно очередной веточке под ногами. Кто знает, быть может это обычная палка или ветка покрупнее, а может чья-то кость. Дазай уже не придаёт этому значения, предпочитая не говорить что-либо об этом, а просто стараясь не отставать за шагом монстра. Кстати, в отличии от Осаму, шагает существо достаточно тихо... — Мне кажется, это уже будет не ужин. — Дазай задумчиво пытается рассудить, скорее интересуясь, нежели кидая претензию. — Когда кажется – креститься надо. Ответ монстра заставил Дазая удивлённо захлопать глазами. Что это? Он не ослышался? Это демоноподобное существо, пожирающее людей, явно не обладающее и толикой человечности, говорит сейчас что-то религиозное? Стоит ли Дазаю делать на этом ироничном факте акцент или как-нибудь позже? — Разве ужин подают не намного раньше? — Дазай выбирает сделать акцент на уже существующем разговоре, а по поводу религии расспросить позже. Ответом ему служит тихий хмык. И вот снова Осаму скорее слышит растянутые в подобии улыбки губы этого монстра, нежели видит в темноте. Ответ кстати, наверное, заключался в том, что все эти владения принадлежат существу. И, пожалуй, только ему здесь решать, во сколько начнётся ужин, а во сколько завтрак. Разве кто посмеет его за это осудить? Если и да, то в скором времени ожидайте сие человека на блюдечке. — Как тебя зовут? — пожалуй, Осаму стоит сменить тему и наконец узнать, как обращаться к монстру. У всего же есть своё имя, интересно, какое у него. Однако же у существа по этому поводу несколько иные взгляды, судя по его короткому молчанию. — ...Меня никогда не звали, чтобы это было необходимой частью моей жизни. Монстр остановился и, если бы Дазай не смотрел всё время на него, то не заметив, впечатался б лицом в спину. В какой-то момент Осаму даже становится интересно, а каково существо на ощупь? В очередной раз, к сожалению, приходится отметать из головы интересующие его вопросы, потому что он осторожничает. Дазай не знает точной причины, почему существо остановилось. Почуяло опасность? Или причина в другом? Он медленно подходит ближе, а поровнявшись, и вовсе заглядывает ему в лицо. Правда, увидеть выражение лица чудища не получается, потому что кое-кто прикрыл свои светящиеся глазки – единственный источник хоть какого-то света в этой темени. Почему-то это не мешает Дазаю предположить, что монстр сделался задумчивым после его вопроса. В самом деле, выходит, он живёт в этом громадном лесу совершенно один? Так и откуда же у него социальные навыки, откуда он умеет говорить на человеческом языке, почему понимает? Его кто-то учил или он жил какое-то время среди людей? — Как так? — Дазай и сам не понимает, в какой момент озвучивает свои мысли. Хотя фраза звучит скорее сочувствующе, нежели вопросительно. Словно на него необязательно отвечать. — Неужели ты никогда не задумывался о таких вещах? Только в этот момент аметистовые глаза приоткрываются. Монстр медленно моргает, а затем устремляет взор на человека. Осаму чувствует, словно его пронзают этими глазами в самую душу, выворачивая её наизнанку, а сам он разбивается на тысячи мельчайших осколков стекла, с треском проваливаясь куда-то под землю. Словно эти глаза являлись пристанищем всех грешников в Аду, а его утягивали на самое дно. — А надо? — ровным голосом вопрошает монстр. Осаму выходит из транса, а существо всё это время даже не моргает. Это заставляет осознать, что он задерживал уже некоторое время дыхание, а сейчас ему отчаянно не хватает кислород. Сердце глухо отзывается где-то в груди, кривится, напоминая, что ещё бы чуть-чуть, и оно упало в самые пятки. Дазаю кажется ироничным, что именно монстр напротив привёл его в подобное состояние гипноза и именно он же вывел из него, словно бы спасая. Внутренне посмеявшись с себя, Дазай скорее отворачивается от чудовища, иначе рискует снова оказаться очарованным этими глазами. — Ну, знаешь, — нервно посмеивается Осаму. — я был бы рад называть тебя как-либо до момента своей смерти, так что как на счёт подумать об этом? — Хм. – это единственное, что монстр выдаёт, двинувшись дальше. Они идут ещё некоторое время и Осаму чувствует, как ему это всё уже надоело. Скукота, да и только. Вокруг один бесконечный лес и если раньше ему было интересно хотя бы пытаться запомнить дорогу, то уже спустя полчаса он понял, насколько эта идея не сулит ничем хорошим. Пытаться, правда, не перестал. Ноги слегка ныли, хотелось просто упасть на свою мягкую кровать дома и уснуть сладким сном. Сказать об усталости монстру и попросить его немного передохнуть? Глаза Дазая перемещаются на идущего чуть впереди чудища, а затем Осаму вздыхает, качая головой, как бы отметая мысли. Нет, плохая идея. Ему-то какая разница, что бедный человечишка устал? На ручки взять и самому понести, подобно принцессе? Даже звучит смешно. Хотя Осаму, честно, не отказался бы от такой привилегии, заодно проверил, каков монстр на ощупь. Отчего-то кажется, словно он холодный... — Мы почти пришли. — словно почувствовав, как Дазаю "не стоится на месте", говорит монстр. Это в самом деле придаёт ему бодрости. — О? — Осаму ускоряет шаг, снова оказываясь наравне с чудовищем и смотрит вперёд. В самом деле. Море деревьев, словно бы, заканчивается, открывая просторную местность с поляной. В центре этой поляны стоял... Особняк? Удивительно. В подобном месте есть такое сооружение. — Кто бы мог подумать, — комментирует Дазай и таинственно улыбается. — да ты у нас, никак иначе, аристократ! Монстр же предпочитает оставить комментарий без ответа, проследовав дальше, направляясь к своему дому. Дазай, собственно, идёт за ним и оглядывается. Особняк кажется весьма старинным, ему наверняка не первая сотня, но отчего-то вселяет уверенность в свои надёжные стены и прочность. Осаму полагает, что ему не стоит переживать по поводу малейшего чиха – балка навряд ли упадёт на него. — Фёдор. — говорит монстр, открывая громадную входную дверь и приглашая человека зайти. — Фёдор Достоевский. Дазай не заходит, а стоит перед открытой дверью какое-то время, хлопает глазками в непонимании. Он поворачивает голову в сторону чудища и даже вопросительно склоняет голову в бок. Имя кажется знакомым. Причем тут писатель? — Что? — таки спрашивает Осаму в непонимании. — Что? — монстр же не понимает непонимание человека. Его веки словно бы приспускаются в попытке нахмуриться, но хмурым он не выглядит. — Гм... — Дазай ощущает тупиковость этой ситуации, поэтому пытается развязать узел разговора. — Писатель? Ты о писателе Фёдоре Достоевском? К чему это? Взгляд чудища снова разглаживается. Кажется, ему льстит осведомлённость человека. — Он тебе нравится? — Осаму же продолжает. — Удивительно: ты, находясь в такой глуши, знаешь о таких личностях. Монстр предпочитает пропустить эти колкости мимо ушей, вместо этого улыбаясь уголками губ и скрипя дверью. Напоминает, что всё ещё придерживает её для человека. — Ты говорил подумать об имени, но теперь оно тебе не нравится? — чудище хмыкает. Так вот к чему всё это было! Карие глазки проясняются в понимании, прежде чем он заходит в особняк. Если на улице лунный свет ещё освещал их выражения лиц, то внутри помещения всё в куда большей темноте. Даже в лесу было будто бы светлее. — Нет, что ты! — навеселе отзывается Дазай. — Просто не ожидал. Дазай хотел было и сам представиться, однако его словно перебивают, включая огонь и подталкивая в каком-то неизвестном ему направлении. Да что там перебить, со включением огонька он и сам начинает осматривать помещение. Будто бы ничего особенного и в то же время выполнено со вкусом. Куча старых вещей, мебели... Отвлекается на мысль о том, из какого века прибыл особняк в это место? Ощущение, будто в какой-то из дней открылся портал, вжравший в себя особняк аристократа и выплюнувший сюда. — Как здесь темно. — тихо выдыхает Осаму, будто боясь потревожить кого-то ещё. Вряд ли они здесь не одни. — Привыкнешь. — для монстра, который хочет, чтобы его называли Фёдором Достоевским, это будто и не имеет никаких трудностей. — Ну конечно, — Дазай вздыхает, когда они, петляя коридоры, наконец заходят в одну из комнатушек. — куда уж я денусь. Кажется, последняя фраза Дазая позабавила Достоевского. Он приподнял уголки губ, а затем прошел вглубь комнаты, держа канделябр и также зажигая огонь по всему помещению. Теперь Осаму видит, что это столовая. Хотя бы из-за продолговатого стола посреди комнаты и стульев. Может им хотят перекусить всё же здесь и сейчас..? Как-то внезапно Дазай сделался неготовым умирать и поёжился. Урчание живота. — ... — Осаму предпочитает промолчать, несмотря на то, что их только двое и это явно не желудок монстра. — Я слышал ещё по пути сюда. — Фёдора, кажется, ничего не смущает. Он берёт тарелку, открывает полку, достаёт оттуда что-то и нарезает. — Тебе нужно поесть. Дазай и не против. Он с охотой усаживается за один из стульев, но не понимает, откуда в доме у этой твари может взяться человеческая еда? Что-то внутри неприятно и подозрительно скребёт. Достоевский же берёт ещё и столовые приборы, а затем кладёт перед Осаму. Сам же садится напротив и принимается наблюдать за человеком напротив. Его реакцией. Дазай смотрит сначала на светящиеся аметистами глаза чудовища, а затем опускает взгляд к тарелке. Сырое мясо. Вилка, да нож. Точно. С чего Дазай вообще подумал, что в доме у того, кто съел его друга, может взяться что-либо ещё, кроме... Челюсти смыкаются. Сглотнуть накопившиеся слюни не получается из-за образовавшегося кома в горле. Сердце неприятно сжалось – ощущение, словно этот монстр мог телепатическим образом вырвать его из грудной клетки своими руками. Наверняка когтистыми, это просто Дазай их ещё не видел. Дыхание сбитое, глаза плывут. Его тошнит, в нос ударяет запах крови и мяса. С лёгкой гнильцой. Три дня прошло, как никак. — ...Пожалуй, я не голоден. — Осаму отворачивает взгляд от мяса напротив, пока ему не стало совсем уж плохо. Тошнит. — Ешь. — простое, но не терпящее возражений. Тошнит. Дазай не в праве отказаться. Он – всего лишь еда Фёдора, который точно также окажется когда-нибудь на этой тарелке, это лишь вопрос времени. Тошнит. Осаму поворачивает голову обратно и с мутными глазами всматривается в мясо, тёмно-красных оттенков. Видит, как на тарелке образовывается небольшая "лужа" крови. На этот раз у него получается сглотнуть слюни. Насильно и болезненно, а ещё шумно. Это отчего-то веселит Достоевского, потому что он, наблюдая за человеческой реакцией, улыбается. Послушный. Умничка. Молодец. Тошнит. Дазай берёт вилку и нож в руки, подносит к сырому мясу и скорее видит, нежели чувствует, с какой мелкой дрожью они нарезают кусочек. Он за собой не замечает, что уже давно не контролирует своё неровное дыхание. Если ранее он ещё старался дышать спокойнее и не выдавать своего волнения, то сейчас думать об этом хотелось в последнюю очередь. Ладони вспотели, они не могут достаточно крепко ухватиться за серебряные приборы, немного скользят. Тошнит. Спустя парочку неудачных попыток Осаму удаётся отрезать небольшой кусочек. Мясо очень... Упругое, нежное, легко вонзается на вилку. Словно в этом всё его предназначение. Ужасно. Дазай подносит мясо к губам и, как только отвратительный запах ударяет в нос, то опускает вилку обратно на тарелку. Тошнит. Дазай откашливается, ему плохо и он приподнимает глаз на Фёдора в надежде, что ему не придётся это есть. Быть может, этот монстр поймёт, что люди подобное не в силах есть? Однако Достоевский сидит непреклонной фигурой, забавляясь реакцией человека, немного улыбаясь. Теперь Осаму убеждён: эта тварь знает, прекрасно знает, что он не способен это съесть, но ему просто всё равно. Тошнит. — Ешь. — повторяет Достоевский. Напоминает. Звучит чуть с большим нажимом, но по-прежнему легко, даже ласково. Тошнит. Так просто его не отпустят. Чего он ожидал, приходя в логово чудовища? Осаму снова приподнимает вилку, на которую нанизано мясо. Человеческое мясо. Мясо его лучшего друга. На этот раз он задерживает дыхание, не вдыхает этот отвратный запах гнили и плоти, однако это не мешает ощутить омерзение, когда рот приоткрывается. Ужасно. Ужасно тошнит. Язык касается мяса. Прохладное, нежное. Сырое. В уголках глаз выступают капли слёз. Дазай придерживает мясо двумя зубами и извлекает из вилки, полностью отправляя в рот. Быть может, если он проглотит, прожевав лишь пару раз, то ему не будет так плохо? Однако сырое мясо, каким бы оно ни было упругим и мягким, а так просто не жуётся. Осаму проклинает себя за то, что не отрезал кусок поменьше, потому что взять и проглотить этот не выходит. Ком в горле давит. Ощущение, словно его сейчас вывернет наизнанку. Тошнит. Ужасно тошнит. Нет, жевать это он больше не в силах. Дазай проглатывает мясо, даже если оно плохо пережёвано, просто хочет поскорее избавиться от этой гнили у себя на языке. Выплюнуть нельзя. Единственный выход – проглотить, что он, собственно, и делает. Сделал бы. Кусок мяса... Не маленького размера. Дазай проклинает себя в очередной раз: из-за размытого и мыльного взгляда, дрожащих и скользких пальцев, он не был способен сосредоточиться на том, чтобы отрезать кусок поменьше. Теперь оно так болезненно и медленно проходится по всей гортани. Дазай чувствует кусок у себя в горле, оно застревает, преграждая путь к кислороду. Он и без того не мог нормально дышать, а теперь так и вовсе начал задыхаться. Капли возле глаз возобновились, Осаму кашляет, его тошнит, ужасно тошнит. Осаму выворачивает наизнанку всё содержимое его желудка прямо на стол. Он падает со стула на колени, продолжаясь на пол, задыхаясь, плача и кашляя. Тошнит. Ужасно тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. Тошнит. В какой-то момент он видит ботинок, затем второй. Тошнит. От этого места, от этого существа перед собой. Приподнимая голову, последнее, что Осаму видит перед собой, прежде чем отключиться – это светящиеся аметистовые глаза, что щурятся в довольстве со смешинками. Тошнит. От этого места, от Фёдора Достоевского перед собой. Тошнит. Ужасно тошнит. Нет. Не Фёдор Достоевский, не так. Нет. Тварь.