19 июня

Тёмный и густой лес. Он знаком Дазаю, но отчего-то сейчас так холоден и яростлив, словно это больше не тот лес, в который его всегда манило. Это что-то, что отталкивает, гонит прочь, заставляет дыхание сбиться и начать задыхаться. Спина Осаму горит так, словно он лежит в котле и пылает, находится в кипящем масле, чтобы быть сваренным заживо и съеденным монстром. Плавится, как воск под натиском огня. Осаму тяжело дышит, боясь утонуть в этом кипятке, но опуская голову вниз, видит, что стоит ровно на ногах, а под ними трава. Густая и зелёная. Оглядывается – вокруг деревья. Ах да, верно, он же в лесу. Что он вообще делал? А что делает здесь? Осаму продолжает осматриваться и идти вперёд. Полагает, что шёл в этом направлении, а значит, там, вероятно, выход из леса? Его цель? Но отчего-то вокруг становится лишь темнее, стоит ему начать идти прямо. Кажется, он заходит в лес лишь глубже. Наверное, нужно развернуться и пойти обратно, да вот только Дазай оглядывается, как осознаёт – потерялся. Откуда он пришёл? Куда шёл? Зачем и для чего? Он потерялся в своих мыслях, как и в этой кромешной темноте средь моря деревьев. Он ничего не помнит, словно ничего в его жизни ему и не важно. На всех всё равно, как и всем всё равно на него. Это больше не больно, просто дело привычки. Это нормально – он, в конце концов, сирота. Сирота. Да, точно, он ведь сирота. Осаму вспомнил, наконец! Хоть что-то. Он сирота, и... Ох, точно, его ведь приютили. Да, его "приютил" один очень важный ему человек... Как же его звали? Почему возникает ощущение, словно ему никак нельзя забывать имя этого человека? Ни за что и никогда, но Дазай не может вспомнить. У него не получается. Имя словно бы вертится у него на языка, но постоянно ускользает, не позволяя за себя схватиться. Как там... Как же там его... В имени, кажется, есть такие звуки, как "О", а ещё "Са"... "Ке"... Дазаю ещё нравилось называть его имя иначе. Как же, как же его звали? Думай, Осаму, думай, нельзя такое забывать, нельзя! Внезапно все мысли испаряются вместе с головной болью от напряжения и попыток вспомнить, когда откуда-то из глубин леса звучит надрывный мужской крик. Дазай широко распахивает глаза и оборачивается предположительно в том направлении, в котором слышался крик. Голос кажется знакомым и внезапно всё в голове проясняется. Одасаку! Ну конечно, точно, как он мог о нём забыть! Осаму, дурень, он ведь самый важный человек в твоей жизни! Дазай подрывается с места и бежит в сторону крика, ни о чем другом не думая, кроме как об Одасаку. Даже если прутья веток больно бьются по лицу, наверняка оставляя царапины, ноги переплетаются между собой, грозясь упасть, а сам он чуть ли не врезается в каждое дерево в темноте ночной. Снова крик – уже громче. Осаму рядом, он скоро будет, держись, Одасаку, держись! Но прибежав на место, Дазай обнаруживает лишь окровавленное тело Сакуноске. Широко и в ужасе распахнув свои глаза, он тут же садится рядом с Одой, хватает его тело, осматривая. Дрожащие руки шарят в темноте по телу, нащупывают влагу... — Одасаку, держись... Держись, я сейчас же что-нибудь придумаю... Дазай в спешке распутывает свои бинты на руках, на шее, развязывает, хотя они и пачкаются из-за окровавленных рук, но это сейчас не важно. Руки Осаму дрожат, но ещё в большую панику он приходит, когда вновь касается тела, а оно ледяное. Глаза опускаются на тело Оды и видят огромную дыру в его животе – Дазай знает, из-за кого она образовалась. Понимает, что Оду больше не спасти, но перестать не в силах. — Потерпи ещё немного, Одасаку, продержись, прошу... — Осаму переходит на отчаянный шёпот. Не замечает, как из глаз текут слёзы, а он всё продолжает умолять и продолжает, пока руки тщетно пытаются перебинтовать дыру в желудке Сакуноске. — Прошу, Одасаку, не оставляй меня... Не оставляй меня с ним, прошу... А как же Сакура? Ты ведь обещал её найти... Пойдём, давай поищем её, она нас ждёт... Другие дети тоже ждут, Одасаку, пойдём... Внезапно ледяная рука костлявой хваткой вцепляется в одну из рук Дазая. Ту, что держалась за бинты. Осаму затыкается и ошарашенно смотрит перед собой. Жив? Неужели Сакуноске жив? Всё хорошо? Взаправду? — Не нужно. — говорит Ода с хрипотцой. Выхаркивает кровь и выдыхает, будто бы силясь продолжить свою речь. — Одасаку! Ты жив! Хвала небесам, с тобой всё в порядке и ты жив- — Не нужно искать Сакуру. — кажется, Сакуноске нет никакого дела до сумасшедшего лепета Дазая, что буквально минуту назад был убит горем из-за смерти своего дорогого друга. — Что? Почему? — Осаму не понимает. — Сакура ведь ждёт нас. Давай пойдём и найдём её, Одасаку, о чём ты говоришь? Она потерялась в лесу, а здесь обитает злое чудище, которое может съесть её, также, как и теб-... ... Дазай осекается. Что он говорит? Некоторое время он молчит, как и Ода, словно бы позволяя Дазаю осознать ситуацию. Верно. Одасаку съели. Сакуру тоже. Но ведь вот же он – Ода, в живых, лежит на руках у Дазая, просто немного раненный, но не страшно, Осаму перевяжет его и всё снова будет хорошо. — Не нужно, Дазай. — вскоре Сакуноске снова начинает говорить. — Не нужно больше ничего. Сакура умерла. Не нужно её искать. — Как... Умерла... Не может быть... — Осаму знает и понимает. Сакура в самом деле мертва ведь, то существо сказало, что съело её. Дазай не верит. Не может быть, нет, не так. — Сакура ведь... Ждёт нас... Одасаку, она не могла умереть... — Сакура мертва, Дазай. И я тоже. Мёртв. — голос Оды звучит сурово. — Я умер, Дазай, как ты не понимаешь? Сакура тоже умерла, по твоей вине! Дазай замолкает. В смысле по его вине? Но он ведь ничего не сделал. Как маленькая девочка могла умереть по его вине? — Ты не углядел за Сакурой, Дазай! Это ты во всём виноват! Она умерла по твоей вине! — Ода срывается на крик. Осаму выпускает его из рук, пытается отстраниться, но лишь окончательно падает с колен и отползает. — Нет, нет, нет, не может быть, Одасаку, не говори так, я ведь... Я ведь ничего не сделал... — Дазай чувствует себя, словно в бреду. Он прикрывает лицо рукой, лишь бы не видеть продырявленный живот своего самого близкого человека, потому что это служит ключиком к воспоминаниям. — Вот именно, Дазай! Ты ничего не сделал! Ничего не сделал для того, чтобы спасти её! Ничего не сделал для того, чтобы предотвратить мою смерть! Ты просто стоял, трусливо поджав хвост, и смотрел! — Нет, ты не Одасаку, нет, Одасаку бы ни за что не сказал такие вещи... Дазая кидает в крупную дрожь, он сидит и смотрит на густую траву, лишь бы не видеть Сакуноске перед собой. Это мало чем помогает, потому что голос Оды сочится ядом в ушах, забираясь глубоко в сознание и пуская там корни. Осаму закрывает уши руками, но словно бы голос и фразы звучат в его голове – пальцы смыкаются на волосах, тянут, рвут, будто это могло бы спасти. Он чувствует себя тяжёлым, снова ощущает жар спиной и затылком. Кажется, то было пламенным дыханием смерти. Ощущение, что он уходит под землю, проваливается в "в пол" и зыбучие пески тянут на дно, дабы утопить и похоронить заживо вместе с костями его близких. Он и сам, кажись, после всего произошедшего не против. — Это всё твоя вина, Дазай. Ты не углядел за Сакурой. Из-за тебя убежала в лес и потерялась, а ведь она совсем маленькая девочка. Ты виноват во всём, Дазай. — Я... Я не заметил... Одасаку, прошу, прости, я виноват, правда виноват, мне не стоило спускать с неё глаз... — Ты стоял и смотрел, когда я пошёл в лес и даже не попытался остановить... — Нет! Я пытался ведь! — Дазай приподнимает голову, чтобы возразить, но вот он видит, как Сакуноске спокойно стоит на своих двух ногах перед ним. Живот всё ещё дырявый, а изо рта льётся кроваво-темная жидкость. Сзади Оды стоит оно. Щурится довольно, приподнимает уголки губ, а когтистая рука держит Сакуноске за плечо, будто норовя сломать при малейшем неверном движении. — Ты стоял и смотрел, Дазай. — безразлично добавляет Сакуноске. Это самый худший кошмар Осаму – безразличие со стороны Оды. Он в ужасе смотрит вперёд, ощущает ком в горле, не в силах двинуться. Его заковало на месте, он в самом деле не может двинуться. Или не хочет? Парализованный. Ему страшно. Он боится. Особенно этих светящихся фиолетовых глаз, которые устремлены на Оду и он боится оказаться следующим. Боится вида этого чудовища. Боится, ведь оно неестественно широко открывает рот, боится, когда видит ряд острых и многочисленных зубов. Боится, когда оно высовывает длинный язык, проходящийся по щеке Оды, пробуя на вкус кровь. Боится и дрожит, задыхается, чувствует ком в горле, плачет. Моргает, не в силах смотреть, но когда вновь открывает глаза... Головы Оды нет на месте. Есть вся нижняя часть, а там, где ранее красовались плечи и голова – теперь же заменяет что-то нечеловеческое. Огромное сплетение мясных тканей, при этом имеющее бесконечный ряд мелких острых зубов, подобно бритве. Наверняка они невероятно острые, способные вгрызться по самые кости, а при желании обглодать и их. Что-то непонятное, как если бы просто громадный кусок плоти, но Осаму может разглядеть на мясном покрывале несколько разных глаз? И одно из них голубое. Такое знакомое, столь родное, когда-то смотревшее на него лишь с теплотой и заботой, а сейчас же от былых чувств не осталось ничего, кроме презрения, осуждения, отвращения и... Ненависти. Громадный кусок мяса, будто бы проглотив что-то, судя по волне импульса предположительно в районе горла, размыкает челюсти и выпускает тело из своей хватки. Оставшись без верхней части, из нижней только и делает, что фонтаном хлещет тёмно-красная жидкость, разбрызгивая её всюду и везде. Нижняя половина старого друга падает на колени, проходясь прямо перед Дазаем, и, так уж получается, что руки трупа "рефлекторно" выставляются вперёд. Вероятно, для того, чтобы попытаться себе помочь в мягком приземлении, однако скорее похоже на то, что они хотели утянуть за собой и Дазая, потому что очевидно схватились за его ноги. Дазай не знает, попытаться ему отстраниться или обнять бережно тело перед собой, но всё, что он испытывает сейчас – это лишь ужас от увиденного. Он чувствует, как задыхается, как образуется болезненный ком в горле, как его пробивает леденящая дрожь и паника. В какой-то момент на его руки и вовсе приземляется что-то. Мягкое, шелковистое, округлое, большое, и Осаму предпочитал ослепнуть, лишь бы не узнать в чертах лица этой головы Оду. Из его рта по-прежнему льётся тёмная жидкость, а глазницы мертвы, в них больше нет блика жизни. — Ты просто смотрел, как меня убили, Дазай, ты виноват, ты не сделал ничего, ты не спас ни меня, ни Сакуру. — челюсть головы двигается, чтобы снова заговорить. Дазай крепко держит голову, хотя, честно, ему хочется отбросить её куда подальше, но он оцепенел от ужаса. — Нет, нет, нет... Ты не Одасаку, нет... Одасаку бы ни за что не сказал такие вещи, нет... — как в бреду повторяет Дазай, чувствуя, что сходит с ума и начинает верить. Он виноват, верно, он в самом деле виноват в смерти Сакуры и Оды. Ему следовало лучше приглядывать за маленькой девочкой, ему следовало пойти с Одой или остановить его, да, ему следовало... Сердце сжимается, когда он ощущает спиной подошедшего властителя этих земель. Оно садится на корточки за спиной у Дазая, кладёт когтистую руку на плечо, слегка сжимая, будто бы намекая – следующий. Дазай задерживает дыхание, не смея даже развернуть голову назад, чтобы взглянуть в лицо монстру. Тварь склоняется к его уху, голос звучит мелодично, спокойно, даже ласково: — Вкусно? У Осаму останавливается сердце, когда он опускает взгляд к своему рту: губы в крови, на языке чувствуется металлический вкус с гнильцой, а в горле застрял кусок. Он задыхается. Его тошнит. Ужасно тошнит. Внезапно Дазай распахивает глаза и как будто бы весь жар спадает, когда он садится на кровати. Что это было? Кошмар? Спину теперь покрывает ледяной и липкий пот, однако дыхание по-прежнему учащённое. Осаму растерянно оглядывается и видит вполне себе привлекательную, светлую из-за лучей солнца, комнату. Прибранную, выполненную в минималистических чертах, однако не отметая некоторых дорогих обивок. Это не его комната и ни одна знакомая ему. Дазай смотрит в сторону, откуда исходит солнце и видит расшторенные окна. — В чём дело? — без какого-либо интереса спрашивают у него. Как-то безучастливо, с безразличием. Голос исходит из-за угла, куда, собственно, Дазай и поворачивает голову, чтобы увидеть спокойно восседающего на кресле Фёдора, гораздо более заинтересованно почитывающего какую-то книгу. Дазай узнал по расположению некоторых чёрточек и букв название: «Преступление и Наказание». Это не японский перевод. Кажется, русский? Оригинал? Надо же, монстр владеет несколькими языками, каков учёный. — Просто... Приснился кошмар. — всё же решает ответить Осаму. Хотя бы из вежливости ради, даже если понимает, что его ответ чудищу точно неинтересен. — Что это? — всё с таким же безразличием спрашивает Достоевский, даже не отрывая взгляда от строчек. Осаму удивлённо хлопает глазами. — Ты не знаешь, что такое «кошмар»? — задаёт интересующий его вопрос. Дазай садится на кровати удобнее, поворачивая весь свой корпус к собеседнику. Фёдор впервые за всё это время моргнул, создавая иллюзию человека, на образ которого Дазай чуть было не купился. Может, он бы и купился, если б не последующий разговор. — Нет. — Достоевский перевёл глаза на человека, заглядывая в его карие и ища ответа на вопросы в них. — Неужели тебе никогда не снились сны? — Осаму продолжает даваться диву и расспрашивать, желая утолить любопытство. — Кошмар – это те же сны, но с гнетущим и ужасающим содержанием... — Нет. — прерывает Фёдор, продолжая смотреть на Дазая беспрерывно. Не моргая. — Не снились. ...Осаму вспоминает: ах да, верно, он ведь не человек. Он не знает, как это, когда тебе снится кошмар или сон. И вряд ли когда-либо узнает. Дазай смотрит в фиолетовые глаза в ответ и чувствует отвращение, вспоминая содержание своего сна. Его снова воротит, но он держится. Ему просто плохо и тошно. Осаму вспоминает, как во сне этот монстр упивался Одасаку, как подкинул ему в руки голову, а вчера так и вовсе наслаждался представлением. Дазая воротит, ему мерзко. Именно это чудовище и виновно в смерти Одасаку, никак не он сам. И Фёдор Достоевский никогда не узнает, что значит видеть сны, видеть кошмары. Никогда не узнает, что значит находиться в кошмаре, жить кошмаром, самым худшим из своих снов. Фёдор Достоевский не человек, ему это чуждо. Осаму задаётся вопросом: а точно ли он проснулся из собственного кошмара? Ощущение, будто всё продолжается наяву и теперь ему уже никак не сбежать, никак не "проснуться" и никуда не деться. Кошмар только начинается.