19 июня

Блуждая по поместью, совершенно забываясь в течении времени, находишь много интересного по всему окружающему пространству. Даже если проходит не один день. Что только не разрешено Дазаю в этом доме – на всё лишь его воля. Фёдор, коим назвал себя монстр, только отмахнулся и дал добро: человек итак скоро умрёт, так есть ли смысл в последние "минуты" его жизни в чём-то ограничивать? Похвально уже то, что Дазай сам пришёл к чудищу, дабы быть съеденным, а невероятное удовольствие Достоевскому доставляет наблюдать за ним, полностью не ограничивая в свободе. Интересно, что будет делать человек? Первые пару дней Дазай не жаловался на голод, ему было достаточно напоить себя до отвала. Без еды, если есть вода, конечно, можно прожить как минимум три месяца – этого сполна хватит до наступления его дня рождения. Потом он начал замечать, как на видном месте тут и там стали появляться ранние фрукты и ягоды... — Как смело и глупо. — в основном Дазай с Фёдором не пересекался, но в один из таких моментов Достоевский явно нашёл нужным прокомментировать поступок Осаму – то, что он так легко готов положить голову в пасть ко льву. — Ага, а ещё смело и глупо – разговаривать со своей потенциальной едой. — невозмутимо отвечает Дазай, а затем слышится сочный хруст от откушенного зелёного яблока. Кажется, он хотел таким образом заткнуть Достоевского, который явно не к слову и мешает наслаждаться отныне лишь вегетарианской трапезой. Интересно, насколько сильно он похудеет к моменту его собственного съедения? Осаму не видит, как интересом загораются фиолетовые глаза, а брови слегка приподнимаются вместе с уголками губ. Возможно, если бы видел, то понял, что в этой чудовищной голове созрела мысль. И она вряд ли понравится Осаму. В один из дней Дазай сидел на лужайке и читал одну из найденных книг в библиотеке. Можно сказать, он грелся на солнышке и купался в зелёной роще трав, как к нему в какой-то момент подошёл Фёдор. Не успел и голову приподнять, как ему на колени поверх раскрытой книги приземлился крольчонок. — Это тебе. — ласково и со странной улыбкой произносит Фёдор. Дазай аж опешил. Он осторожно и с каким-то детским восторгом аккуратно берёт крольчонка в ладошки и прижимает к себе, словно пытаясь защитить испуганного, да пригреть. — Какой ты милый! Достоевский с интересом наблюдает за тем, как до этого унылый Осаму сначала выглядит удивлённо, но не может сдержаться в умилении. Фёдор думает, что впервые видит такую искреннюю мимику у этого человека и это забавляет. — Он правда мне? Я могу назвать его, как захочу? — Дазай уже обращается к Достоевскому, приподняв голову на него в ожидании. — Да. Ответ Фёдора позволяет увидеть искры в карих глазах и, честно, не только улыбка человека забавляет его, но и этот взгляд. Впервые он не выглядит таким стеклянным и мёртвым со дня их первой встречи. Какие простые вещи способны его осчастливить, что даже забавно. — Хм, тогда... — задумчиво и с довольной улыбкой тянет Дазай. — Назову-ка тебя Мадемуазель Крабалетта! — Почему? — интересуется Фёдор, внимательно следя за маленьким крольчонком в руках у Осаму. — Не знаю, мне просто нравятся крабы? — пожимает плечами Дазай. — Первое, что пришло в голову. — Понятно. Достоевский стоит перед сидящим на траве Осаму ещё какое-то время, наблюдая за ним. Дазай разговаривает с Крабалеттой, сюсюкается с ней и бесконечно умиляется. Улыбается, поглаживая и уже собирается потянуться к траве, чтобы покормить крольчонка и выпустить из рук, как внезапно она начинает тоненько пищать. Дазай переминается в лице: с радостного на обеспокоенный и не понимает, в чём дело. Кажется только, что у Мадемуазель Крабалетты что-то болит, словно Дазай мог по случайности защемить её лапку или что-то в этом роде. Однако нет, крольчонок находился на ладошках и ничего неаккуратного он сделать ей не мог. Тогда почему же она продолжает так пищать, явно выказывая боль? У Осаму сейчас сердце не выдержит, оно так сжимается в волнении за Крабалетту и он даже не знает, как ей помочь. Дыхание сбилось, а сердце слышно где-то в ушах. Он пытается держать крольчонка в ладошке максимально аккуратно и осторожно, а второй поглаживает, не зная, как ему быть в такой ситуации? Но в какой-то момент писк прекращается. Дазай был бы рад этому в любой другой ситуации, но не в этой. Не в этой, когда от увиденного его сердце готово остановиться и он практически перестал даже слышать стук. Дыхание задержалось. Из его рук на траву вытекают капли крови. Глаза расширены в шоке от того, что сейчас произошло. Брызги крови разнеслись по всем сторонам, испачкав немного одежду и даже добравшись до лица в виде парочки капель. Дазай насильно моргает и заставляет себя сделать вдох. Голова крольчонка просто внезапно взяла и лопнула, будто изнутри, пока она сама находилась в ладошке у Осаму. Маленькое тельце всё ещё у него на руке, но голова отсутствует. Вернее, она превратилась в кровавое месиво и сейчас вытекала на землю сквозь пальцы. Дазай в ужасе смотрит вниз и может распознать маленькие извилины или глазные яблоки, которые в общей массе более менее сохранились. Осаму жутко, его пробрала дрожь. Особенно, когда в этом кровавом месиве внезапно что-то шевелится. Дазай напрягается всем телом и всматривается, а кровавая штука выглядит, словно живой кусок плоти. Маленький, он похож на червячка, когда внезапно начинает ползти по земле в сторону Фёдора. Дазай проследил за ней и она ползёт прямо к чёрным ботинкам Достоевского, взбирается по одной из них выше по ноге, оставляя кровавый след за собой, пока не ныряет вовнутрь, очевидно соединяясь с основным телом. Сначала один ботинок разворачивается в сторону поместья, затем уже вторая нога делает полный шаг с намерением уйти. — Смело и глупо, да? — напоследок проронил Фёдор расслабленным тоном. Вернул монеточку. Не только он разговаривает со своей потенциальной едой. — Приятного аппетита. Дазай, разбитый, остался сидеть на траве. У него не получается прийти в себя, он хочет сорваться и умереть куда раньше или прикончить это чудовище к чёрту, но он не может. Не может сейчас, нет, нет, нет, ещё рано, он ничего не может противопоставить этому монстру. Дазаю хочется выть, смотря на остатки крольчонка в его руке, но слёз будто уже нет, он давно выплакал все. Ненавидит. Дазай ненавидит эту тварь. Всем сердцем и явством ненавидит. И только обложка отставленной в сторону книги переливается чудным блеском на солнце. «Красавица и чудовище».